Жанр: Электронное издание
CHUJAYA
...вья еще были зелеными, но листья начали
падать. В парке жила пара ручных белок. Во внутренних помещениях
лаборатории, за металлической толстой дверью с иллюминатором Нина была
только один раз, на субботнике, когда они скребли стены и пол без того
чистых, хоть и загроможденных аппаратурой комнат. Даже электрик Гриша
входил туда только в халате и пластиковых бахилах. Ничего там интересного
не было, первая комната с приборами, вторая от нее направо - инкубатор,
там ванны с биологическим раствором. Одна чуть поменьше, в ней выращивали
шимпанзе, и вторая - новая, ее еще не кончили монтировать, когда в третью
комнату, лазарет, перешел сам Ржевский.
Ржевским занимались два врача - один свой, Волков, рыжий, маленький,
с большими губами, всегда улыбается и лезет к Ниночке со своими
шоколадками, второй - незнакомый, из института Циннельмана.
Какое-то нервное поле окутало институт. Даже техники и слесари,
которые раньше часто сидели за кустами в парке и подолгу курили, а то и
выпивали, перестали бубнить под окном. Навесили на себя серьезные
физиономии, двигались деловито и даже сердито.
Мать раза два забегала, будто бы повидать Ниночку. Косилась на
металлическую дверь и говорила громким шепотом, а Нине было неловко перед
другими лаборантками. Мать здесь была лишней, ее присутствие сразу
отделяло Ниночку от остальных и превращало в ребенка, устроенного по
знакомству.
Вечером дома шли бесконечные разговоры о Ржевском и его работе. Они
шли кругами, с малыми вариациями. Ниночка заранее знала все, что будет
сказано, она пряталась в своей комнате и старалась заниматься. Но было
слышно.
Хлопает дверь холодильника - отец что-то достает оттуда.
- Что ты делаешь! - возмущается мама. - Через полчаса будем ужинать.
- Я поужинаю еще раз, - отвечает отец. - Так будешь останавливать
Ржевского?
- Если у него получится, он наверняка схлопочет государственную
премию. Почти гарантия. Мне Алевич говорил, - слышен голос матери.
- Лучше бы уж он на тебе женился, и дело с концом, - говорил отец.
- Я этого не хотела!
- Правильно, кисочка, я всегда был твоим идеалом.
- Ах, оставь свои глупости.
Тут Нина поднимается с дивана, откладывает математику и идет поближе
к двери. Она так и не знает толком, что же произошло много лет назад.
Что-то произошло, связывающее и по сей день всех этих людей. Она знает,
что Ржевский предал маму и убил бедную Лизу. Ниночка привыкла за много лет
к тому, что Ржевский - предатель и неблагодарный человек. Раньше это ее не
касалось. Ржевский никогда не приходил к ним домой. И в то же время
знакомство с ним позволяет не без гордости говорить знакомым: <Сережка
Ржевский, наш старый друг...> А потом мама пристроила ее в библиотеку, и
она увидела Ржевского, который оказался совсем не похож на предателя -
образ предателя складывался у нее под влиянием телевизора, а там
предателей обычно играют одни и те же актеры. Ржевский был сухим,
подтянутым, стройным человеком с красным лицом, голубыми глазами и пегими,
плохо подстриженными волосами. На круглом подбородке был белый шрам, а
руки оказались маленькими. Ржевский здоровался с ней рассеянно, словно
каждый раз с трудом вспоминал, где он с ней встречался. Потом он улыбался,
почти робко, наверное, помня, как много плохого Ниночка должна о нем
знать. Ниночка была готова влюбиться в Ржевского, в злодея, который нес в
себе тайну. Правда, Ржевский был очень старым. За сорок.
А из-за двери льются голоса родителей:
- Знаешь, а бараки сносят, - говорит мать.
- Какие бараки?
- Где он с Лизеттой жил.
9
Ржевский вывел очередную комиссию из лаборатории. Посидели еще
немного в кабинете. Леночка принесла кофе с коржиками. Говорили о каких-то
пустяках - Струмилов обратил внимание, что на первом этаже нет решеток.
Алевич воспользовался случаем и стал просить денег на ремонт, фасад никуда
не годится, паркет буквально рассыпается. А если иностранные делегации?
<Не спешите с иностранными делегациями>, - сказал Остапенко. Хрупкий
спросил о конгрессе в Брно, кого бы послать. Ржевский пил кофе,
разговаривал с начальством, делая вид, что принадлежит к той же категории
людей, а мысленно представлял, как идет деление первых клеток. Прямо
видел, словно в поле микроскопа, как шевелятся, переливаются клетки.
Главное, чтобы успели подготовить перенос...
Потом сидел допоздна во внутренней лаборатории. Внизу лаяли собаки,
потом раздался звон. Ржевский понял, что обезьяны скучают, зовут людей -
кружкой о прутья клетки.
Во внутренней лаборатории было хирургически светло. Дежурный Коля
Миленков, чтобы не мешать директору, делал вид, что читает английский
детектив. Он считал директора гением и потому был счастлив.
Ржевский пошел домой пешком. Он остановился возле барака, дверь была
открыта. Ржевский вошел внутрь. Пахло пылью и давнишним человеческим
жильем. Света не было, свет давно отключили. Ржевский зажег было спичку и
понял, что это лишнее - он отлично помнил, сколько ступенек на лестнице.
Он поднялся на второй этаж, и было странное ощущение, что поднимается не в
пустоту заброшенного барака, а к себе, где за дверью должна стоять,
прислушиваясь к его шагам, Лиза. Откроет, смотрит и молчит. Он устало
протянет ей сумку с продуктами или портфель, чтобы поставила на столик в
маленькой прихожей, и скажет: <Не сердись, Лиз, сидел в библиотеке,
опоздал на электричку>. Катька, спящая на топчанчике, который он сколотил
сам, не очень красиво, некрепко, застонет во сне, и Лиза произнесет с
виноватой улыбкой: <Котлеты совсем остыли, я их два раза подогревала>.
Дверь была не заперта. За окном висела луна, на полу валялись старые
журналы. Больше ничего. Ни одной вещи из прошлого. И обои другие.
Ржевский подошел к окну. Если ночью не спалось, он вылезал из-под
одеяла и шел к окну, открывал его и курил, глядя на пустырь. Там, где
теперь белые дома нового района, была черная зелень. В ней скрывалась
деревня - в ту деревню Лиза бегала за молоком, когда Катька простудилась.
Он вдруг насторожился. Он понял, что вот сейчас Лиза проснется - она
всегда просыпалась, если он вставал ночью. <Что с тобой? Ты себя плохо
чувствуешь?> - <Просто не спится.> - <Просто не бывает. Ты расстроен? Тебе
плохо?> - <Нет, мне хорошо. Я думаю.> Он бывал с ней невежлив, он уставал
от ее забот, вспышек ревности и мягких, почти робких прикосновений.
<Может, тебе дать валерьянки?> - <Еще чего не хватало!>
Скрипнула ступенька на лестнице. Потом удар. Шум. Словно тот, кто
поднимался сюда, неуверенно и медленно ощупывая стенку рукой, ударился об
угол.
Надо бы испугаться, сказал себе Ржевский. Кто может подниматься в
полночь по лестнице пустого барака?
Дверь медленно начала отворяться, словно тот, кто шел сюда, не был
уверен, эта ли дверь ему нужна.
Ржевский сделал шаг в сторону, чтобы не стоять на фоне окна.
Человек, вошедший в комнату, неуверенно остановился на пороге. Глаза
Ржевского уже привыкли к темноте, к тому же в комнату глядела луна - он
увидел, как человек шарит рукой справа по стенке, и вспомнил, сколько раз
он сам протягивал туда руку и зажигал свет. Раздался щелчок.
- Ах, черт! - прошептал человек.
- Послушай, свет все равно отключен, - сказал Ржевский. - Эти бараки
выселены, ты забыл, что ли?
Человек замер, прижался к стене, он не узнал голоса Ржевского и
испугался так, что его рыхлое тело размазалось по стене.
- Испугался, что ли? - Ржевский подошел к Виктору, врезался ногой в
кучу журналов, чуть не упал. - Это я, Сергей.
- Ты? Ты зачем здесь? - проговорил Виктор хрипло. - Испугался. Никак
не думал кого-нибудь встретить.
Они замолчали.
- Курить будешь? - спросил Ржевский.
- Давай закурим.
Ржевский достал сигареты. Когда Виктор прикуривал, он наклонил
голову, и Ржевский увидел лысину, прикрытую зачесанными набок редкими
волосами.
- Я давно тебя не видел, - сказал Ржевский.
- Ну, я пошел, - ответил Виктор.
Ржевский кивнул. Ему тоже бы уйти, но не хотелось идти по ночной
улице с Виктором. Ботинки Виктора тяжело давили на ступеньки. Лестница
ухала. Потом все смолкло.
Наверное, Эльза сказала ему, что бараки сносят, подумал Ржевский. А
может быть, Виктор приходил сюда и раньше? Его, Ржевского, тянет прошлое,
как убийцу, который приходил на место преступления. Тут его и ловят. И
Виктор его ловил? Нет. Он сам пришел. Ржевский закрыл глаза и постарался
представить себе комнату, какой она была тогда. Он заставлял себя
расставить мебель, положил мысленно на стол свои книги и даже вспомнил,
что настольную лампу накрывали старым платком, чтобы свет не мешал спать
Катьке. А Лиза лежала в полутьме и смотрела ему в спину, стараясь не
кашлять и не ворочаться. А ему этот взгляд мешал работать. И он тихо
говорил: <Спи, тебе завтра вставать рано>. - <Хорошо, - отвечала Лиза, -
конечно. Сейчас засну>.
В то последнее утро они заснули часов в пять, на рассвете,
прошептавшись всю ночь, а потом он открыл глаза и, как продолжение
кошмара, увидел, что она стоит в дверях, держа за руку тепло одетую
Катьку, с чемоданом в другой руке. Он тогда еще не осознал, что Лиза
уходит навсегда, но в том, что она уходит, было облегчение, разрешение
тупика, какой-то выход. И он заснул...
Ржевский открыл глаза. Свежий ночной ветер вбежал в окно через
разбитую створку и зашуршал бумагой на полу.
Ржевский выкинул сигарету в окно и спустился вниз. Его одолела такая
смертельная, глубокая, безнадежная тоска, что, когда он увидел -
неподалеку, за деревом, стоит и ждет Виктор, - замер, не выходя наружу, а
потом дождался, когда Виктор зажег спичку, снова закуривая, выскочил из
подъезда и скользнул вдоль стены, за угол, в кусты.
Нине очень хотелось заглянуть во внутреннюю лабораторию - центр,
вокруг которого уже шестую неделю концентрировалась жизнь института. Но
никак не получалось. Туда имели доступ только пять или шесть человек, не
считая Ржевского и Остапенко из президиума. Правда, раза три приезжали
какие-то друзья Ржевского, седые, солидные. Коля Миленков их, конечно,
всех знал - академик такой-то, академик такой-то... Этих Ржевский сам
заводил внутрь, и они застревали там надолго.
- Понимаешь, Миленков, - сказала Ниночка, которая к Коле привыкла и
уже совсем не боялась. - Это для меня - как дверь в замке Синей Бороды.
Помнишь?
- Помню. Тебе хочется бесславно завершить молодую жизнь. Ты
понимаешь, что Синяя Борода нас обоих тут же вышвырнет из института. А у
меня докторская в перспективе.
Самого Ржевского, хоть и видела его теперь каждый день и он уже
привык считать ее своей, не дочкой Эльзы, а сотрудницей, даже как-то
прикрикнул на нее, - понимаете разницу? - Ниночка попросить не
осмеливалась. Он был злой, дерганый, нападал на людей почем зря, но на
него не обижались, сочувствовали - ведь это у них в институте, а не
где-нибудь в Швейцарии рос в биованне первый искусственный человек.
В конце концов Ниночка проникла в лабораторию.
Был вечер, уже темно и как-то тягостно. Деревья за окнами почти
облетели, один желтый кленовый лист прилип к стеклу, и это было красиво.
Коля вышел из внутренней лаборатории, увидел Ниночку, которая сидела за
своим столом с книжкой, и спросил:
- Ты чего не ушла?
- Я Веру подменяю. Мне все равно домой не хочется. Я занимаюсь.
- Я до магазина добегу, а то закроется. На углу. Минералочки куплю.
Ты сиди, поглядывай на пульт. Ничего случиться не должно.
Ниночка кивнула. Внешний контрольный пункт занимал полстены. Ржевский
еще давно, в сентябре, заставил всех лаборантов разобраться в этих шкалах
и циферблатах. На всякий случай.
- Главное, - сказал Коля, - температура бульона, ну и, конечно...
- Я знаю. - Ниночка почувствовала, что краснеет. У нее была тонкая,
очень белая, легко краснеющая кожа.
- Я не закрываю, - предупредил Коля. - Одна нога здесь, другая там.
Но ты туда не суйся... - И, выходя уже, добавил: - Восьмая жена Синей
Бороды.
Ниночка встала и подошла к пульту. Там, внутри, ничего неожиданного
не происходило. А если произойдет, такой трезвон пойдет по институту! Так
было на прошлой неделе, когда повысилась кислотность. К счастью, Ржевского
в институте не было, а когда он приехал, все уже обошлось.
Ниночка прошлась по комнате. В институте было очень тихо. Желтый лист
на стекле вздрагивал и, видно, собирался улететь.
- Если улетит, - загадала Ниночка, - я загляну. Краем глаза.
Конец листа оторвался от стекла, Ниночка напряглась, испугалась, что
он улетит и придется заглядывать. Но капли дождя прибили лист к стеклу
снова. Он замер.
Тогда Ниночка подумала, что скоро Коля вернется. Она подошла к двери
и легонько тронула ее. Может, дверь и не откроется. Дверь открылась.
Легко, беззвучно.
Переходник был ярко освещен, дверь направо, в инкубатор, чуть
приоткрыта. Каблучки Ниночки быстро простучали по плиткам пола. В шкафу
висели халаты. Из рукомойника капала вода. Ниночка замерла перед дверью,
прислушалась. Тихо. Даже слишком.
Только жужжали по-электрически какие-то приборы. Из-за двери
пробивался мягкий свет.
Нина приоткрыла дверь и скользнула внутрь.
Почему-то сначала она увидела мягкий черный диван и на нем открытую
книгу и половинку яблока. Там должен был сидеть Коля Миленков. У дивана на
столике стояла обыкновенная настольная лампа. Одна ванна была пустая,
большая, совершенно как египетский саркофаг с выставки. Или как подводная
лодка. Все таинство происходило во второй ванне, поменьше, утопленной в
полу и, к сожалению, совершенно непрозрачной. То есть крышка была
прозрачной, но внутри - желтоватая мутная жидкость. Ниночка наклонилась к
ванне, но все равно не смогла различить, и тогда она потрогала ее
стеклянный гладкий бок. Бок был теплым. Ее прикосновение вызвало реакцию
приборов. Они перемигнулись, гудение усилилось, словно шмель подлетел
поближе, к самому уху, Ниночка отдернула руку, и тут дверь отворилась и
вошел Ржевский. Ниночка думала, что это Коля, и даже успела сказать:
- Коля, не сердись...
И замолчала, прижав к груди руку, как будто на ней отпечатался след
прикосновения к ванне.
- Ты что тут делаешь? - Ржевский сначала даже не удивился, прошел к
приборам, повернулся к Нине спиной, и она стала продвигаться к двери,
понимая, что это глупо.
- Меня Коля попросил побыть, пока он за водой сходит, - ответила
Нина.
- Попросил? Побыть? - Ржевский резко обернулся. - Как он посмел?
Оставить все на девчонку! Несмышленыша! Ты чего трогала?
И Ниночке показалось, что он ее сейчас убьет.
- Не трогала.
- Почему улыбаешься?
- Я не улыбаюсь, барон.
- Кто?
- Синяя Борода. Или он был герцог?
Ржевский прислушался к жужжанию шмеля, потом ладонью рубанул по
кнопке, и жужжание уменьшилось.
Видно, понял, в чем дело, и сам улыбнулся.
- Мне было очень интересно, - сказала Ниночка. - Простите, Сергей
Андреевич. Я все понимаю, но обидно, когда я каждый день сижу там, за
стенкой, а сюда нельзя.
- Это не прихоть, - объяснил Ржевский. - Как ребенок... Синяя Борода.
Чепуха какая-то.
- Чепуха, - быстро согласилась Ниночка. - Это очень похоже на
саркофаг. Только фараона не видно.
- Даже если бы ты и увидела, ничего бы не поняла. Процесс
строительства тела идет иначе, чем в природе. Совсем иначе. Куда приятнее
увидеть младенца, чем то, что лежит здесь. Послезавтра будет большое
переселение. - Ржевский постучал костяшками пальцев по большому пустому
саркофагу. - И попрошу больше сюда не соваться. Ты вошла сюда в обычном
халате - не человек, а скопище бактерий.
Нет, он не сердился. Какое счастье, что он не сердился.
- Но тут все закрыто герметически, я же знаю.
- А я не могу рисковать. Я двадцать лет шел к этому. Неудачи мне не
простят.
- К вам так хорошо относятся в президиуме.
- Нахваталась институтских сплетен - <хорошо относятся>. Хорошо
относятся к победителям. Остапенко тоже рискует, поддерживая нас. Ты
знаешь, как принято говорить? Поработайте еще пять лет с крысами... ну,
если хотите с обезьянами, удивительные эксперименты... великий шаг вперед!
Неопасно! Рискованно! Триумф генной инженерии, создали гомункулуса! А если
вы - наш, советский Франкенштейн? Ты знаешь, кто такой был Франкенштейн? И
что он создал?
Ржевский сел на Колин диван, взял книгу, рассеянно полистал.
- Да, я слышала, - ответила Ниночка голосом отличницы. - Он сшил из
трупов человека, а тот потом нападал на женщин. Но ведь вы же выращиваете
своего по биологическим законам...
- Супротив законов... - Ржевский отложил книжку. - Супротив всех
законов. Неужели ты этого не знаешь? А лезешь сюда с немытыми руками.
- Я больше не буду.
Нина понимала, что надо уйти. Но уйти было жалко. И жалко было
Ржевского - он побледнел, осунулся, ему все это дорого обходится.
- У вас еще не было детей, - сказала Ниночка непроизвольно, сама
удивилась, услышав свой голос. - Теперь будет.
- Ты о нем?
- Разумеется. Конечно, лучше, если бы у вас уже были свои дети, но
для начала можно и так.
- С ума сойти, - удивился Ржевский. - А ну, марш отсюда!
Иван родился 21 ноября в шесть часов вечера.
Никто не уходил из института - хоть и не объявляли о конце
эксперимента. Ждали. Ржевский три дня буквально не выходил из внутренней
лаборатории, а Ниночка по очереди с другими девушками покупала и готовила
тем, кто был внутри, еду. Они выбегали на несколько минут, что-то
перехватывали и исчезали вновь за дверью переходника.
С утра в тот день в институте появились новые люди - медики. Потом
два раза приезжал Остапенко и один из тех, старых академиков. В кабинете
директора все время звонил телефон, но Леночка имела жесткие инструкции -
Ржевского не звать, ничего ему не передавать, даже если начнется
землетрясение.
Ниночка сама не пошла обедать, какой уж там обед. Мысли ее были
внутри, за дверьми. Этот мальчик, гомункулус, чудовище Франкенштейна...
вот он повернулся, вот он старается открыть глаза, и слабый хриплый стон
вырывается между синих губ. Или сейчас прервалось дыхание - Ржевский
начинает массировать сердце... Она недостаточно разбиралась в вынесенных
на пульт во внешней лаборатории показаниях прибора. У пульта толпились
биологи из других лабораторий и вели себя так, словно смотрели футбол.
В шесть часов с минутами кто-то из молодых талантов, глядя на
мельтешню зеленых кривых на экранах, сказал: <Вот и ладушки>, - и хлопнул
в ладоши. Они все заговорили, заспорили, стали глядеть на дверь, и Ниночке
почему-то показалось, что Ржевский должен выйти с Ним.
Ржевский долго не выходил, а вышел вместе с одним из медиков. И все.
Ниночка не могла разглядеть Ржевского за спинами высоких молодых талантов
- в этой толпе его и унесло в коридор, и лишь раз его усталый голос
поднялся над другими голосами: <У кого-нибудь есть сигареты без фильтра?>.
Ниночка почувствовала, что смертельно устала, но не могла не смотреть на
дверь во внутреннюю лабораторию, потому что Он мог выйти сам по себе,
забытый и неконтролируемый. А когда вышел покурить и Коля Миленков, она не
выдержала и спросила его тихо, чтобы не услышали и не засмеялись:
- Он ходит? Он говорит?
- Будет ходить, - произнес Коля самодовольно.
Потом вернулся Ржевский и потребовал у Фалеевой графики дежурств
лаборанток. Он сидел за столом, Ниночка подошла к нему поближе, и ей
казалось очень трогательным, что волосы на затылке у Ржевского редкие,
мягкие и хочется их погладить.
- В ближайшие недели, - сказал Ржевский Фалеевой, но слышали все, - с
ним должны дежурить сиделки. Я договорился с Циннельманом, но у них плохо
с младшим персоналом. Сестры будут, а вот в помощь им хотелось бы позвать
кого-нибудь из наших. Есть добровольцы?
Ржевский оглянулся.
- Конечно, есть, - ответила Фалеева.
Но никто не отозвался, потому что девушки вдруг испугались.
Оробел даже Юра, лаборант, который занимается штангой. И больше всех
испугалась Ниночка. И потому проговорила тонким голосом:
- Можно я?
- Конечно, - сказал Ржевский, который, видно, совсем не боялся за
судьбу Ниночки. - А еще кто?
Тогда еще вызвались Юра и сама Фалеева.
Вокруг темнота и глухота, темнота и глухота, но темнота небесконечна,
только нужно из нее выкарабкаться и знать, куда ползти сквозь нее, а никто
не может сказать, куда надо ползти, и если поползешь не туда, то попадешь
в колодец; это еще не колодец, а понятие, для которого нет слова, место,
куда падают, падают, падают, и тело становится громоздким, и все растет,
оно больше, чем пределы колодца, но не касается, они отодвигаются быстрее,
чтобы пропустить его в бездну.
И он не знает, что это значит, хотя должен знать, иначе не выбраться
из темноты...
Ниночка пришла домой в девятом часу. Родители были на кухне. Отец
читал <Советский спорт>. Мать рубила капусту.
- Что так поздно? - спросил отец мирно, как будто с облегчением.
- Мы так устали... - И Ниночка замолчала. Когда она шла домой, то не
знала, что сделает, вбежит ли с криком: <Он родился!> - или просто ляжет
спать.
- Наверно, устала, - сказал отец, чуть раскачиваясь. - Каждый день
приходила чуть не ночью... Теперь хоть будешь дома сидеть.
- Нет. Теперь будет больше работы. Меня назначили дежурить с Ним.
- С кем? - спросила мать, нож повис в воздухе.
- С Иваном. Его зовут Иваном, ты знаешь?
- Я ничего не знаю, - ответила мать. - Я ушла раньше. Иван - это его
детище?
В слове <детище> было отношение к новорожденному. Плохое.
- Я буду дежурить у него.
- Господи, - сказала мать. - Возле этого чудовища? Одна?
- Он не чудовише. Это сын Ржевского. Понимаешь, биологически он сын
Ржевского, он выращен из его клетки.
Мать бросила нож, он отскочил от доски и упал на пол. Никто не стал
поднимать.
- Он убийца! - закричала мать. - Он убил Лизу! Он убивает все, к чему
прикасается. Он затеял всю эту историю из патологического желания -
доказать мне, что у него может быть ребенок.
Ниночке бы уйти, она всегда уходила от таких сцен, но теперь все,
относившиеся к Ржевскому, слишком ее интересовало.
- Какая Лиза? - спросила Ниночка.
Мать подобрала нож и сказала, будто не услышала:
- Я категорически, - она подчеркнула свои слова ножом, - против того,
чтобы Нина приближалась к этому ублюдку. Если нужно, я дойду до самого
верха. Я не оставлю камня на камне.
И тогда Ниночка убежала из дома. Было темно и зябко. У нее был
домашний телефон Ржевского, она списала его дома, из телефонной книжки.
Она зашла в будку автомата, еще не думая, что будет звонить, - просто
освещенная изнутри желтой лампой будка была теплым и уютным местом, чтобы
спрятаться. А потом она набрала номер Ржевского.
Поняв по голосу, что разбудила директора института, Нина хотела было
уже бросить трубку, но не успела.
Он строго спросил:
- Кто говорит?
И она не посмела скрыться.
- Простите, я не хотела вас будить. Это Нина Гулинская.
- Что-нибудь случилось? Ты из института?
- Нет, я пошла домой, а потом поругалась с мамой, то есть не
поругалась, а просто ушла от них.
- Тогда не плачь. Ничего особенного не произошло.
- Она мне не разрешает, а я хочу. Я уйду от них, если она не
разрешит...
- Ты из автомата?
- Да.
- Тогда приезжай ко мне. Адрес запомнишь?
- У меня есть. Я давно еще списала... Но уже поздно, и вам надо
спать.
- Если не ко мне, то куда пойдешь?
- Не знаю.
- Вытри глаза и приезжай.
В голосе Ржевского ей послышалась насмешка, и она сухо ответила:
- Нет, спасибо.
Не поедет она за сочувствием...
Потом прошла еще две или три улицы, позвонила подруге Симочке,
сообщила, что приедет к ней ночевать, и поехала к Ржевскому.
Квартира Ржевского разочаровала Ниночку. Она часто представляла, как
он живет, совсем один, и ей казалось, что его мир - завал книг, рукописи
горой на столе, обязательно большое черное кожаное кресло, картина
Левитана на стене - неустроенный уют великого человека. А квартира
оказалась маленькой, двухкомнатной, аккуратной и скучной.
- Я кофе собирался выпить, - сообщил Ржевский. Он был в джинсах и
свитере. - Будешь?
- Спасибо.
Он пошел на кухню, а Ниночка осталась стоять возле чистого
письменного стола, огляделась, увидела широкий диван и подумала: <К нему,
наверное, приходят женщины. Приходят, а он им делает кофе и потом достает
вон оттуда, из бара в стенке, коньяк. А вдруг он смотрит на меня как на
женщину?> Ниночка испугалась собственной мысли, которая происходила
оттого, что в глубине души ей хотелось, чтобы он видел в ней женщину.
- Сосиски сварить? - спросил Ржевский из кухни.
Ниночка подошла к двери на кухню, заглянула. Кухня была в меру чиста
и небогата посудой.
- Спасибо. Я не хочу есть. А вам кто-нибудь помогает убирать?
- Вызываю молодицу из фирмы <Заря>, окна мыть. Держи печенье и
конфеты. Поставь на столик у дивана.
<Он совершенно не видит во мне женщину>, - поняла Ниночка. Это было
обидно. Ее не разубедило в этом даже то, что Ржевский достал все-таки из
бара бутылку коньяка и две маленькие рюмочки. Кофе был очень ароматный и
крепкий - такой умеют делать только взрослые мужчины.
- Давай выпьем с тобой за первый шаг, - сказал Ржевский.
Он капнул коньяку в рюмки, и Ниночка у
...Закладка в соц.сетях
