Жанр: Электронное издание
sekir1-3
... согласился Цыпф. - Ну тогда давайте поскорее начинать...
Ближе подходить не будем?
- Надо бы, да боюсь, что бабы линию огня перекроют... - Смыкова почти не
было видно в темноте, однако блики света играли на вороненом стволе, придирчиво
выбиравшем первую цель. - Все, начали...
Выстрелы ударили звонкой оглушительной очередью - бац! бац! бац! - словно
шло состязание на скорость стрельбы... Цыпф открыл огонь с запозданием и еще
продолжал опустошать первый магазин, когда Смыков уже начал второй.
Женщины бросились врассыпную еще в самом начале канонады, однако
оброненные свечи продолжали гореть и давали достаточно света.
Бандиты вскочили - правда, уже не все, - и их дальнейшие действия не
носили осмысленного характера. Сказывалось отсутствие опыта, да и командир,
похоже, оказался не на высоте положения (как впоследствии выяснилось,
обстоятельством, оправдывающим его бездействие, было пулевое попадание в левую
сторону груди, в других обстоятельствах, безусловно, фатальное).
Смыков и Цыпф продолжали засыпать своих противников пулями, а в ответ
получили всего один нестройный залп. Еще несколько бандитов осели кулем, и
тогда остальные, следуя уже не тактическим соображениям, а инстинкту
самосохранения, бросились наутек.
Разминуться с Зябликом и Веркой им было просто невозможно (безоружного
Эрикса, а тем более Лилечку в расчет можно было не брать). Два ствола против
дюжины. Да еще в ближнем бою, в беспорядочной свалке. Нет, что ни говори, а в
авантюризме Зяблику отказать было нельзя.
- Вперед! За ними! - скомандовал Смыков. - Только свечку прихватите, а то
не разберешь там, кто свой, а кто чужой.
- А как же этот? - Цыпф кивнул на Басурманова, со страха опять уронившего
штаны.
- Да куда он денется! - махнул рукой Смыков. - А если и денется, то
скатертью дорога...
Пересекая освещенное пространство, они не забыли подобрать парочку
брошенных пистолетов. Не мешало бы, конечно, добить или хотя бы обезоружить
подстреленных бандитов (кому охота получить пулю в спину), но время поджимало.
- Лежите тихо, гады, а то гранатой рвану! - припугнул их Смыков, пробегая
мимо.
В той стороне, где скрылась основная масса бандитов, по-прежнему царили
мрак и тишина.
- Не разминулись ли они? - предположил Цыпф.
- Как тут можно разминуться? Ведь все же как. на ладони было видно.
Стреляй себе, как в тире по тарелочкам!
- Здесь не тир. А пуля, между прочим, подчиняется тем же физическим
законам, что и человек. Измерения, закрытые для нас, закрыты и для них. В
Синьке возможны любые сюрпризы.
Смыков хотел крепким словцом выразить свое отношение к миру, не
приемлющему простые и надежные законы евклидовой геометрии, но в этот момент
впереди полыхнуло зарево, а потом замигали вспышки выстрелов. Шум боя если и
доносился сюда, то его нельзя было расслышать из-за собственного топота и
тяжелого дыхания.
- Похоже, дошло дело до гранат! - на ходу бросил Смыков.
Поверхность, которую они ощущали под собой, шла на подъем. И Левке Цыпфу,
и даже жилистому Смыкову не хватало дыхания.
Внезапно где-то почти рядом с ними вспыхнул огонек свечи и раздался свист
Зяблика, означавший - "замри". Затем вновь наступила тишина, нарушаемая только
урчанием и фырканьем Барсика.
- Прислушайтесь... - прошептал Цыпф.
- Ну? - спустя некоторое время недоуменно произнес Смыков.
- У меня раньше кот был... Потом его бродяги съели... Вот он точно так же
урчал, когда до свежей рыбы добирался... Вы послушайте, послушайте!
- Хрустит что-то...
- Вот именно.
- Выдумаете...
- Тут и думать нечего! Вспомните, какой у Барсика вид был. Он бы и нас
сожрал, если бы его Эрикс за ухо не придерживал.
Огонек свечи поплыл в ту сторону, где затаились Смыков и Цыпф. Раздался
голос Зяблика:
- Эй, чего вы там шушукаетесь? Отбой... Можете рассчитывать на ордена. Ты,
Смыков, какой хочешь: "Знак Почета" или "Победы"?
- Мне бы хотелось знать, чем вы тут, братец мой, занимаетесь? - не обращая
внимания на игривый тон Зяблика, сухо поинтересовался Смыков.
- Как чем? Идем добивать врага в его собственном логове.
- А остальных, значит... уже добили? - Цыпф почему-то понизил голос.
- Не то слово, - жизнерадостность Зяблика как-то не вязалась с общей
мрачной обстановкой. - Искоренили. Только давай, Лева, без этих твоих
интеллигентных штучек. Вспомни лучше сказку про Кощея. Ведь тоже бессмертным
был, а искоренили его добрые русские люди. А тут, понимаешь, каждая сволочь
бессмертием кичится... Но только я думаю, что говно бессмертным не бывает...
- Вы поняли что-нибудь? - спросил Смыков у Цыпфа, когда шаги Зяблика
замерли вдали.
- Тут и понимать нечего. Сожрал Барсик бандитов. Теперь в брюхе
переваривает. А то, что от них останется, оживить уже вряд ли возможно.
- Затрудняюсь что-то сказать по этому поводу, - выдержав некоторую паузу,
произнес Смыков. - Но решение, прямо скажу, неординарное...
Рассвет застал ватагу в разгромленном лагере будетляндцев. Женщины, издали
узнавшие Эрикса, по одной, по двое возвращались к месту побоища. Вскоре
отыскались и мужчины, аккуратно сложенные в рядок. Некоторые были только
оглушены, некоторые убиты, но их возвращение к жизни ожидалось в самое
ближайшее время.
Четверых бандитов, валявшихся в центре лагеря, решено было "искоренению"
не подвергать, то есть не пропускать через желудок Барсика. Жуткая участь
собратьев должна была послужить для них хорошим уроком, по крайней мере Цыпф и
Лилечка на это надеялись. Оставшееся от банды оружие Зяблик привел в негодное
состояние - из пистолетов извлек боевые пружины, а с автоматов снял затворы.
Все очень устали, а тут еще до смерти напуганный Басурманов путался в
ногах, бормоча что-то про обещанный ему суд высшей инстанции.
Дабы отвязаться от дурака, Смыков за шкирку подтащил его к Барсику, мирно
облизывающему кончик своего хвоста.
- Вот тебе судья, - сказал он, пихнув Басурманова в лапы зверя. - Как он
решит, так и будет.
Плотно перекусивший, а потому настроенный весьма благодушно, Барсик
обнюхал Басурманова, а затем в знак дружеских чувств облизал с ног до головы.
При этом все стоящие поблизости имели возможность лицезреть добротный ботинок,
застрявший между его клыков.
- Будем считать, что судимость ваша снята, - сказал Смыков, отводя
Басурманова в сторону. - Но в дальнейшем попрошу вести себя в строгом
соответствии с требованиями закона. Идите и постарайтесь начать новую жизнь.
Амнистированный Басурманов громко рассмеялся, потом безо всякой паузы тихо
заплакал, а кончил тем, что сожрал попавшийся ему на глаза свечной огарок.
Возвращаться на бивуак было поздно, да и не хотелось никуда идти после
утомительной и бессонной ночи. Все понимали, что самоуправство ватаги не может
остаться без внимания хозяев. Открытым оставался лишь вопрос о мере наказания,
положенной за это. Хорошо, если их, как и в прошлый раз, лишат на один день
кормушки. А вдруг тут и покруче кары имеются? Тот, кому не составляет никакого
труда оживить человека, наверное, и другие фокусы способен с ним проделывать.
Превратить его, например, в нечто двухмерное вроде газетного листа. Или,
наоборот, развернуть сразу в семи измерениях, чтобы голова существовала
отдельно от ног, а почки отдельно от мочевого пузыря. Короче говоря, ближайшее
будущее представлялось членам ватаги в весьма мрачных красках. Как ни
напрягались такие умы, как Эрикс и Цыпф, а ничего толкового посоветовать не
могли.
Самое разумное предложение внесла Верка:
- Мы какое дело сделали? Худое или доброе? Доброе. Мы благодарность от
людей заслужили? Заслужили. Ну и плевать на все остальное. Что будет, то и
будет. Семь бед, один ответ. Давайте лучше отоспимся.
Порешив так, завалились спать, поручив Барсику надзор за окрестностями.
Несмотря на все треволнения ночи, а может, именно благодаря им, Цыпфу
приснился дивный сон. Он вновь стоял посреди того самого заброшенного сада, где
на деревьях цвели ярко-алые цветы-свечки и где его когда-то подкараулила
предательница Сонька.
Ветер гнул к земле пышные ветки и швырял Левке в лицо пригоршни холодных
капель. Сад глухо шумел, как море в непогоду. И все это: буйство ветра, трепет
листьев, капли дождя вперемежку с лепестками цветов, дикое и вольное дыхание
природы - составляло такой разительный контраст с нечеловечески-холодным и
чуждо-призрачным сиреневым миром, что хотелось разрыдаться.
Сквозь влагу, застилавшую глаза, Левка разглядел, что к нему приближается
женщина в легкомысленном летнем платьице и еще издали приветливо машет рукой.
Это очень удивило Левку - никогда в жизни у него не было знакомой с такими
красивыми ногами. Чтобы сделать ей что-то приятное, Левка кинулся к дереву и
попытался сорвать хотя бы несколько цветов, но все они росли вне пределов
досягаемости его рук.
Ощущая в себе неизвестно откуда взявшийся талант акробата, Левка
вскарабкался на дерево, однако до цветов все равно не дотянулся. Спускаться
вниз с пустыми руками было стыдно, и Левка полез выше, сам удивляясь своей
прыти.
Опомнился он только на самой вершине дерева, когда чересчур тонкие сучья
стали гнуться и трещать под ним. Красные свечи цветов сплошь покрывали крону -
и выше Левки, и ниже его, и рядом с ним. Тем не менее дотянуться до них было
невозможно. Цветы принципиально чурались человеческих рук. Пора было, признав
поражение, спускаться, но ноги вместо надежной опоры находили только хлипкие,
ломкие веточки.
Догадываясь, что его ожидает, Левка глянул вниз. До земли, наверное, были
километры. Падение грозило неминуемой гибелью. Женщина, так поразившая его
своей статью, стояла уже у подножия дерева, и Левка хорошо видел ее, хотя весь
остальной мир превратился в дальнюю даль. Как ни странно, это была Лилечка -
повзрослевшая, загорелая, немного чужая. В глазах ее, воздетых горе, светились
печаль и сочувствие.
И тут Левка осознал, что это не Лилечка, вернее, не одна только Лилечка -
это все лучшее, что есть у него в жизни, это несбыточные мечты, надежды на
спасение, это покой, любовь, счастье и еще что-то невыразимо прекрасное и
притягательное, чего он сейчас лишится навсегда.
Падение было болезненным, но мгновенным. Левка проснулся в холодном поту,
с судорожно колотящимся сердцем и ощущением застрявшего в горле вопля.
Лилечки поблизости, конечно же, не было, но он ясно видел дерево, на
которое только что взбирался. Под ударами ветра оно размахивало всеми своими
цветами, словно бы приветствуя приближающуюся бурю. Мокрый сад обступал его,
вокруг дрожала под дождем крапива - трава пустырей и пепелищ, в лужах плавали
опавшие яблоки, но над головой была не серая мгла Будетляндии, а холодно
поблескивающий хрусталь Синьки.
Это не могло быть сном, потому что пребывающий во сне человек не способен
ни обдумать, ни оценить его, а Левка прекрасно осознавал всю дикость своего
положения. Он даже ущипнул себя успел - и, как положено, ощутил боль.
Это послужило как бы сигналом к перемене декораций. Все, что до этого
составляло абсолютно достоверную картину мокнущего под дождем будетляндского
сада, рассыпалось на множество составных частей, каждая из которых представляла
собой хорошо знакомую Цыпфу трепетавшую лиловую стрекозу.
Всего один миг стрекозы существовали сами по себе, а затем их необъятная
стая превратилась в желтую степь, горизонты которой тонули в дрожащем знойном
мареве. Ничего не было в сожженной солнцем степи: ни людей, ни животных, только
кое-где торчали одиночные деревья, похожие на полуоткрытые зонтики. И хотя
картина эта продержалась довольно долго, Левка не ощутил ни жары, ни запаха
сухой земли, ни душевного трепета. Если это и был сон, то не его.
Следующий овеществленный мираж был до того непристоен, что Левка воровато
прижмурился, как это делают дети, внезапно проснувшиеся в комнате, где взрослые
занимаются чем-то непотребным, но мучительно волнующим. Интерьер, в котором он
оказался на этот раз, представлял собой убого обставленный служебный кабинет с
мебелью, помеченной намалеванными от руки белыми цифрами. Центральной деталью
композиции являлся расшатанный клеенчатый диван, имевший, как и военный
корабль, гордое имя "Инв. № 082".
Рассмотреть тех, кто заставлял этот диван скрипеть на разные лады, Левка
со своей позиции не мог. Отчетливо видны были только босые мужские ступни с
длинными корявыми пальцами да голая женская спина с родинкой на лопатке и
розовым рубцом от чересчур тесного лифчика. Спина эта, а особенно ее нижняя,
более округлая часть совершала энергичные движения не только вверх-вниз, но и
вправо-влево. В такт с этими азартными движениями скрипели пружины дивана,
шевелились большие пальцы мужских ног и подрагивала под потолком пыльная
лампочка.
Неизвестно, как долго продолжалась бы эта похабная сцена и кто бы в
конечном итоге сломался первым - мужчина, женщина или диван, - но чей-то грубый
голос, вымолвивший загадочную фразу: "Так вы, значит, храм закона превратили в
блудилище!", - разрушил и эту иллюзию.
Лиловые стрекозы рассыпались, как стекляшки в калейдоскопе, и тут же
соединились уже совсем в другую композицию. Пейзажа как таково-то на сей раз не
было. Доступный взору мир напоминал скорее полотняный задник кукольного театра,
за которым шевелились смутные тени арлекинов и коломбин.
Затем непосредственно из пустоты возникла колода карт, но не самодельных,
затертых до дыр, а настоящих - с атласно поблескивающими, тщательно
прорисованными картинками.
Перевернувшись пестрой рубашкой вверх, колода сама собой перетасовалась -
с пулеметной скоростью и почти таким же треском. Еще ничего из ряда вон
выходящего не случилось - ни плохого, ни хорошего, - но Левкой почему-то
овладела неясная тревога. Сухой картонный треск, столь характерный для залов
казино и тайных притонов, но совершенно чуждый для того места, где ныне
находилась ватага, наконец прекратился, и после короткой паузы из колоды со
щелчком вылетела одинокая карта. Это был бубновый король, имевший бесспорное
портретное сходство с Зябликом.
Крутнувшись в воздухе, карта встала торчком, и в ней тут же возникло
несколько отверстий с рваными краями - как раз в том месте, где полагалось быть
королевскому животу.
Появившаяся без промедления вторая карта изображала Смыкова в образе
короля червей. Едва покинув колоду, она сразу разлетелась в клочья.
Левка уже догадывался, какая карта должна появиться третьей.
Действительно, это была червонная дама с худеньким Веркиным личиком, но обычной
для карточных див пышной грудью. Ярко вспыхнув еще в полете, эта карта грудой
пепла осыпалась на остатки своих предшественниц.
Для Левки наступил решающий момент. Какая бы карта сейчас ни выпала -
трефовая дама или пиковый валет, - они интересовали его в равной степени.
Однако пауза почему-то затягивалась. Тот, чей сон проецировался теперь в зримой
реальности, явно боялся узнать приговор судьбы. Наконец колода шевельнулась, и
из нее медленно-медленно стали выползать сразу две карты. Шли они с натугой,
короткими рывками, словно не по глянцевому картону скользили, а по наждачной
бумаге.
Сгорающий от нетерпения Лева уже хотел собственными руками помочь столь
мучительному процессу, но в этот момент колода рассыпалась, словно подхваченная
порывом бури. Каждая из карт превратилась в лиловую стрекозу, а те, в свою
очередь, завели бешеный хоровод, совсем как летучие мыши в Вальпургиеву ночь.
Для утомленного и разочарованного Цыпфа это оказалось последней каплей,
переполнившей довольно-таки объемную чашу его терпения. Он уткнулся лицом в
сгиб локтя, плотно зажмурил глаза и вдобавок еще натянул на голову чью-то
куртку (ее хозяин недовольно забубнил и заворочался во сне).
Отрубился Левка мгновенно, как будто бы его кувалдой по башке долбанули, и
почивал без всяких сновидений до того самого момента, когда его принялись
трясти, толкать и щекотать сразу несколько рук.
Как ни странно, но Лева проснулся под крышей, окруженный не только всеми
членами ватаги, но и четырьмя стенами - не прозрачными, а вполне реальными.
Помещение, в котором он сейчас находился, отличалось своеобразным казенным
уютом, свойственным местам принудительного проживания: казармам, тюрьмам,
приютам. В изголовье железных двухъярусных кроватей висели самодельные
салфетки, иконки и вырезанные из журналов портреты кинозвезд, преимущественно
женского пола. Единственное окно представляло собой глубокую нишу, резко
сужающуюся к горловине. Контакту с внешним миром препятствовала внушительного
вида решетка, стальная сетка-рабица, переплетенная вдобавок проводами
сигнализации, и жестяной намордник. Зато дверь отсутствовала, и через пустой
проем открывался вид на опостылевшие просторы Синьки.
Кроме кроватей, в комнате имелось немало других вещей, весьма полезных в
повседневной жизни, от которых за время своих скитаний ватага успела отвыкнуть.
Были здесь деревянные табуретки, способные выдержать слона, и тумбочки,
сработанные не менее основательно, был длинный дощатый стол, уставленный мятыми
алюминиевыми мисками и кружками, была целая куча ложек, сточенных многолетним
выскребыванием посуды, была даже ржавая жестяная раковина с краном, из
которого, правда, ничего не текло.
Стены украшали аляповатые плакаты, разъясняющие ответственность за
нарушение внутреннего распорядка в местах заключения, призывающие выйти на
свободу досрочно и с чистой совестью, а также скрупулезно перечисляющие
положенные зекам по норме продукты питания, включая соль и специи.
- Да это никак тюрьма! - оглядевшись по сторонам, растерянно произнес
Цыпф.
- Ну ты что! - горячо возразил Зяблик, уже занявший угловую койку. - По
сравнению с тюрьмой это курорт. Хочешь верь, хочешь не верь, но я именно в этом
кичмане целый год парился. Назывался он следственным изолятором номер один
областного управления внутренних дел. А попросту "Максимка", потому что
располагался на улице имени великого пролетарского писателя Максима Горького.
Вот тут на койке даже мои инициалы остались. Можете проверить. Вопросы есть? У
меня их, например, вагон и маленькая тележка.
- Братцы, ну объясните мне, каким образом здесь мог появиться следственный
изолятор? - взмолился Смыков, успевший не только завалиться на койку, но и
разуться, как у себя дома. - А почему не гостиница или, скажем, баня с
парилкой?
- Намек на то, что вся вселенная - тюрьма, а мы по жизни - арестанты, -
подала голос Верка.
- То, что сейчас произошло, вполне объяснимо, - сказал Эрикс, с интересом
изучавший медленно подбирающегося к нему клопа. - Мы получили от хозяев
подарок. Почему тюрьму, а не гостиницу, это уже совсем другой разговор. В
фольклоре обитателей Синьки подобные вещи называются "призом". Заслужить его
могут только особо отличившиеся лица. Хотя, честно сказать, критерии, согласно
которым присуждается приз, весьма туманны, если не сказать больше.
- Ничего тут нет туманного, - возразил Смыков. - Ясно, как Божий день, что
нас наградили за разгром банды.
- Скорее всего, вы правы, - кивнул Эрикс. - Это единственное, в чем мы
отличились... Хотя, честно говоря, я ожидал от хозяев совсем другой реакции.
- Все мы вздрючки ожидали. - Зяблик задымил самокруткой. - А получилось
наоборот. Видно, эта рвань и хозяевам осточертела... У нас, кстати, в зоне был
похожий случай. Один блатной просто заколебал всех. Покоя от него ни днем, ни
ночью не было. Чуть что - хватается за перо. Резанет кого-нибудь - и в
штрафняк. А выйдет, опять за свое. Делового из себя корчил. Вот мы терпели,
терпели, а когда он одного хорошего мужика порезал, татарина-сапожника, пришел
нашему терпению конец. Сговорились мы и устроили этому гаду темную. Правда,
малость перестарались. Откинулся он. В чем там причина была, теперь сказать
трудно. Не то он носком подавился, который мы ему в глотку запихали, не то
височная кость слабой оказалась. Забрали его, проклятого, на вскрытие. Мы все
притихли, как домовые перед пожаром. Убийство в зоне - это вам не хаханьки.
Выездная сессия на полную катушку дает, и срока тогда не поглощаются, а
суммируются. Имел червонец, еще полтора получишь. Однако неделя прошла, все
спокойно. Потом - бац! - двоих наших досрочно освобождают. Да еще самых
отпетых. Остальным послабление в режиме, расконвоирование и другие блага. А все
дело в том, как я понимаю, что этот урка покойный администрации еще больше
насолил, чем нам, грешным.
- Ну, хорошо, с этим, положим, все ясно. - Смыков одной ногой почесал
другую. - Приз мы честно заработали, хотя если по справедливости, то его нужно
пополам с Барсиком разделить... Но почему нам достался именно такой приз? Что
это - издевка? Или предупреждение?
- Постойте, постойте... - Цыпф уставился на босые ступни Смыкова. - Где-то
я их уже видел... И совсем недавно... Признавайтесь, в вашем служебном кабинете
был диван под инвентарным номером ноль восемьдесят два?
Смыков, не ощущавший в этом вполне невинном вопросе никакого подвоха,
отпираться не стал. Даже по прошествии многих лет он прекрасно помнил тот
старый диван, доставшийся в наследство от расформированного еще в пятидесятые
годы райотдела МГБ. Смущало Смыкова только одно - откуда про этот диван мог
прослышать Цыпф.
Пришлось Леве во всех подробностях пересказать интимную сцену, свидетелем
которой он был совсем недавно. Под давлением неопровержимых фактов Смыкову не
осталось ничего другого, как сознаться. На противозаконную половую связь его
якобы спровоцировала подследственная, проходившая по делу о спекуляции копченой
колбасой. Часть этой колбасы, изъятой в качестве вещественного доказательства,
Смыков с друзьями успел съесть, и сей прискорбный факт ставил его как бы в
моральную зависимость от бедовой торговки. Именно поэтому он не смог отказать
женщине, которой грозила длительная изоляция от мужского общества. Кончилось
это весьма печально. Грозные слова о храме закона, превращенном в блудилище,
произнес районный прокурор, имевший дурную привычку врываться к следователям
без стука.
Дело о колбасе у Смыкова отобрали, недостаток вещдоков он возместил из
собственного кармана, а очередное офицерское звание получил немного позже, чем
это было положено.
- И вы понимаете, что тут самое интересное, - сказал Смыков в заключение.
- Мне ночью как раз этот эпизод приснился. Просто совпадение какое-то.
- Никакое не совпадение, - возразил Цыпф. - Я все это видел собственными
глазами наяву. Диван, и сейф, и ваши босые ноги, и ту женщину. Ее, правда,
только со спины. Если бы захотел, мог бы вас за пятку пощекотать.
Затем Цыпф перешел к описанию других картин, наблюдавшихся им в то время,
пока ватага дрыхла без задних ног.
Первый овеществленный сон, в котором фигурировали цветущее дерево и
странным образом преобразившаяся Лилечка, принадлежал, безусловно, самому
Цыпфу. Толком объяснить его никто не смог, но все сходились на том, что сон
оборвался насильственным образом, своего логического завершения не имеет и в
силу этого должен считаться таким же вздором, как, к примеру, прерванный на
самом интересном месте половой акт.
Выжженная зноем безбрежная саванна (в том, что он видел именно африканскую
саванну, а не монгольскую степь, Левка не сомневался) могла присниться Верке,
прожившей в тех краях почти год. Однако сама она это решительно отрицала, по ее
словам, прошлой ночью она вообще спала как убитая. Это во-первых. А во-вторых,
все воспоминания о той жизни, осознанные и неосознанные, она из своей души
вырвала, как вырывают вместе с мясом стрелу, мешающую нормально жить и
сражаться. Впрочем, Веркино заявление было признано неубедительным, и Цыпф,
кое-что смысливший в учении сексуально озабоченного дедушки Фрейда, даже
сообщил, что "один из основных механизмов сновидения заключается в смещении
акцента с главного на второстепенное". Таким образом, пустынная и безжизненная
саванна могла быть скрытой аллегорией душевного опустошения, вызванного смертью
любимого человека и крушением всех надежд.
Левкины домыслы непонятно почему вызвали у Верки раздражение.
- Психолог ты недоделанный, - сказала она. - Тебе не в душах человеческих
копаться, а горшки таскать в отделении для буйных.
Поскольку со сном Смыкова, предельно реалистическим и не допускающим
никаких других толкований, все было более или менее ясно, перешли к обсуждению
мрачной мистерии с ожившей карточной колодой. При этом все почему-то посмотрели
на Лилечку, и она сразу покраснела. Да, ей действительно снились карты, но так
точно описать все детали сна, как это сделал Лева, она не может. Дурные
сновидения посещают ее уже довольно давно, а после того шуточного гадания на
картах они стали регулярными. Но это только ее проблемы. Да, карты в тот раз
легли плохо, такое иногда бывает, однако придавать этому какое-то тайное
значение не стоит, хотя сама она почему-то набрала в голову всяких нехороших
мыслей и поэтому мучается кошмарами.
- А нас в твоих кошмарах, значит... того... выводят за штат? Смыкова на
части, Верку в пепел, а мне дырку в пузо. - Зяблик выглядел гораздо более
хмуро, чем всегда.
- Нет
...Поділитися у соцмережах
