Жанр: Электронное издание
PATHS
... жест
еще ничего не значит. Человека можно запросто зарезать и половинкой ножа.
Было бы желание.
Как я позже узнал, Большой Сбор раньше назывался Планеркой. Но слово
это, на местном языке почти непроизносимое, впоследствии было заменено
простым и удобным термином. На Большой Сбор обязаны являться все лица,
имеющие хоть какое-то отношение к Ставке, начиная от десятников,
охранявших ворота, и кончая самыми влиятельными Друзьями. Здесь решаются
любые вопросы как государственного, так и частного порядка, назначаются и
смещаются чиновники, творится суд и расправа, оглашаются новые и
подтверждаются старые указы, объявляются войны и заключаются перемирия,
делится добыча и устраиваются парады. Тот, кто желает хоть чего-то
добиться в этой жизни, обязан регулярно посещать Большой Сбор. Пропустил
его пару раз - и можешь поставить на своей судьбе крест. Допущенные на
Большой Сбор допущены к власти, вернее, к возможности домогаться этой
власти.
Поливаемые прямо-таки шквальным дождем - наверное, последним в этом
году - мы спешили на звуки дудок и маракас, возвещавших о начале
церемонии. Помня мрачное напутствие Гердана, я все время озирался по
сторонам, но так и не смог определить, кто именно из великого множества
людей, идущих в сторону площади, приставлен следить за нами.
Как это нередко случается на Вершени, ливень, только что хлеставший
город тысячами стеклянных бичей, мгновенно иссяк, и в тусклом небе
вспыхнула асимметричная, незамкнутая в верхней части радуга - словно два
громадных, багрово мерцающих рога возникли из бездны. Тревожный кровавый
отсвет лег на лужи, на мокрые крыши домишек, на кособокие стены Ставки.
Озноб пробрал меня, как будто откуда-то вдруг дохнуло ледяным
холодом. Казалось, я уже все это видел однажды: и эту огромную,
заполненную недобро молчащим народом площадь, и этот мрачный, ирреальный
свет, и это несуразное сооружение, как будто рожденное фантазией безумца -
не то эшафот, не то трибуна.
- Это Престол, - объяснил Яган. Зажатые толпой, мы уже не могли
продвигаться вперед. - Когда-то на нем стоял Тимофей.
- Что - на этом самом? - удивился я.
- Нет, на другом, конечно, но похожем. Не станешь же каждый раз
таскать этакую кучу бревен с ветвяка на ветвяк. Чтобы он олицетворял волю
и слово Тимофея, достаточно реликвий, оставленных им на Вершени.
- А что это за люди, стоящие слева от Престола? Гвардия?
- Нет, Гвардия выйдет вместе с Друзьями. Это указы... Что тут
странного?
- Так это люди или это указы?
- Это люди, которые наизусть знают указы. Каждый помнит только
один-единственный указ и при необходимости объявляет его. А как же иначе
блюсти закон?
- Ты ведь говорил, что закон - это Письмена.
- Верно. Но Письмена будут существовать вечно. В них ничего нельзя
изменить. А указы объявляются и изменяются каждый день.
- Если указ это одновременно и человек, что с таким человеком
случается, когда указ отменят?
- Отменяют указ, значит, и человека отменяют.
- Убивают? - уточнил я.
- Нет, зачем же. Просто перестают кормить. А сам себе он еду добыть
не может. У всех указов пальцы на руках раздроблены. Ничего тяжелее плошки
с кашей они поднять не могут.
- А если указ вдруг умрет?
- У каждого из них не менее трех учеников, которые никогда не бывают
в одних и тех же местах одновременно. Все предусмотрено.
В это время дудки на мгновение замолкли, затем коротко, истошно
завыли. Послышался характерный свист боевых бичей, и толпа на площади
раздалась. По крутой высокой лестнице на Престол стали цепочкой
подниматься люди, чьи портки, куда более длинные, чем у обыкновенных
смертных, были сплошь обвешаны жестяными, деревянными и стеклянными
наградами. По мере того, как, взойдя на самый верх Престола, они
выстраивались у его дальнего края, Яган комментировал:
- Добрый Друг, Близкий Друг, Ближайший Друг, Душевный Друг,
Закадычный Друг, Лучший Друг...
- Все, что ли?
- Да нет. Есть еще с полсотни просто Друзей. Но они обычно не
поднимаются на Престол. Их место ниже, у его подножия.
Вновь взвыла одинокая дудка - звук был настолько высок, что у меня
заломило в висках. Еще трое людей поднялись на Престол и установили что-то
похожее на пюпитр и положили на него довольно объемистый сверток.
- Письмена вынесли! - Яган заметно волновался. Все происходящее явно
бередило его душу. Это был уже не колодник, гнивший вместе со мной в
проклятом рву, и не узник подземной тюрьмы, втихомолку пожиравший мокриц.
Сейчас это был совсем другой человек, и место его было на самой вершине
Престола, никак не иначе.
А ведь он добьется своего, вдруг подумал я, глядя на искаженное
вожделением и ненавистью лицо Ягана. Непременно добьется, - а значит, и
мне стоять на этой шаткой, наспех и неумело сляпанной пирамиде.
Если сейчас последует какое-нибудь знамение, быть мне владыкой
Вершени, с отчаянной решимостью загадал я.
Толпа, до этого молчавшая, взорвалась торжествующим воплем,
заглушившим даже варварскую какофонию дудок. Четверо из Друзей спустились
вниз и с видимым напряжением поволокли на Престол внушительных размеров
короб, обтянутый коричневой кожей.
- Реликвии! - вскрикнул Яган. - Реликвии Тимофея! Такое не каждый
день увидишь!
На узкой, лишенной перил лестнице тем временем произошла
непредвиденная заминка. Один из Друзей, поддерживавший короб сзади,
оступился. Его напарник предпринял отчаянную попытку в одиночку удержать
груз, но ему не за что было уцепиться, кроме воздуха. Гвардейцы,
построенные в каре вокруг Престола, хладнокровно наблюдали за всем
происходящим, точно так же, как и стоящие внутри этого каре второстепенные
Друзья. Короб скользнул по лестнице вниз, и спустя секунду до нашего слуха
донесся глухой удар. Толпа ахнула.
- Растяпы! - злорадно сказал Яган. - На кол надо сажать за такие
дела!
У подножия Престола происходила какая-то суета. Главные Друзья,
сбившись в кучу, совещались. По толпе волнами распространялись
противоречивые слухи: "Лестница была подпилена злоумышленниками!" - "Да
нет, просто Друзья оказались пьяными!" - "Плохая примета, такой случай был
накануне Великого Мора!"
Лучший Друг, отличавшийся от своих соратников только чрезвычайной
худобою, подошел к краю Престола и объявил:
- Ничего страшного не случилось, братцы. Реликвии не пострадали.
Добрый Друг, да будет с ним благосклонность Тимофея, подставил под них
свое собственное тело. Прорву он предпочел бесчестью.
- Одним меньше! - сквозь зубы процедил Яган.
- Однако все мы считаем, что столь зловещее событие не может быть
простой случайностью, - продолжал вещать с Престола Лучший Друг. - Здесь
чувствуются чьи-то злые козни. В ряды добрых друзей и верных слуг Тимофея
затесался лютый враг. Уверен, он присутствует здесь. Уверен также, что
Письмена без труда изобличат его. Заодно и проверим, кто из нас чего
стоит. Отделим достойных от недостойных, преданных от предателей, зерна от
шелухи, правду от лжи.
- Что-то не нравится мне все это, - сказал Яган. - Здесь попахивает
ловушкой. Давай лучше уйдем.
Он двинул плечом влево, вправо, напрягся изо всех сил, но никто из
окружавших нас людей не стронулся ни на миллиметр. Более того, казалось,
они даже не заметили попыток Ягана вырваться из толпы. Мы были прочно
замкнуты в живое кольцо. На Престоле между тем началась мрачная мистерия,
похожая одновременно и на средневековый "божий суд", и на воровскую
"правилку". Служивых и чиновников, вне зависимости от их рангов, по одному
вызывали на Престол и ставили перед пюпитром. Затем Лучший Друг ласковым и
прочувственным голосом начинал задавать простые и ясные вопросы. Иногда в
этом ему помогали и другие Друзья. Вот как это выглядело:
- Тебя, кажется, зовут Верк? - спрашивал Лучший Друг. - Ты старший
над гонцами?
- Неужели это неизвестно тебе, угодный Тимофею? - отвечал
допрашиваемый. - Не ранее, как вчера, ты соизволил распить со мной бадью
браги.
- Много чего изменилось со вчерашнего дня, братец Верк, - скорбно
изрекал Лучший Друг. - Доволен ли ты своей службой?
- Доволен.
- Блюдешь ли ты верность законам? Чтишь ли Письмена? Исполняешь ли
указы?
- Блюду. Чту. Исполняю. А как же еще?
- Вот и проверим. Раскрой Письмена там, где тебе подсказывает судьба.
- Раскрыл. - Старший над гонцами Верк полистал что-то разложенное на
пюпитре (очевидно, те самые знаменитые Письмена).
- Бросай Дырявое Железо. Когда-то его держал в руках сам Тимофей.
- Хвала ему! - Верк принял из рук Лучшего Друга и осторожно бросил на
пюпитр какой-то мелкий предмет, не то монету, не то пуговицу.
Затем оба они склонились над Письменами.
- Ты выбрал слово УКСУС. Тут следует понимать нечто едкое, опасное
для здоровья, особенно в больших дозах, Ты, конечно, еще не злоумышленник,
но со временем можешь принести вред. В сердце твоем кроется сомнение.
Изведи его и можешь приходить сюда снова. Пока же послужи простым гонцом.
Твой преемник будет объявлен позднее.
- Благодарю тебя, угодный Тимофею.
- И я благодарю тебя, братец... Позовите следующего!
Следующим оказался некто Лога, сотник Стражей Площади. Службой он был
доволен, все, что положено, исполнял, чтил и соблюдал. В последних
ошибках, совершенных его Стражей, полностью раскаивался, хотя никакого
отношения к ним не имел. Слово, выпавшее ему в Письменах, было КИЛЬКА.
Лучший Друг прокомментировал это следующим образом: "Ты, Лога, человек
мелкий и заурядный, зато верный и бескорыстный. Пора воздать должное и
таким людям, ведь их большинство на Вершени. Быть тебе отныне Главным
Стражем Площади и Другом, Допущенным к Столу. Служи на совесть!"
Подобным образом решалась судьба каждого, кто поднимался на Престол.
Повар назначался губернатором, губернатор - сборщиком нечистот, правда, не
простым, а первостепенным. Лекаря отправляли в глашатаи, глашатая
производили в тысяцкие и направляли в действующую армию. Место погибшего
геройской смертью Доброго Друга занял рядовой соглядатай, неизвестно чем
приглянувшийся Лучшему Другу (выбранное им слово КОСТЬ было определено,
как высшая степень преданности, деловитости и компетентности). Несколько
человек было осуждено на смерть, но не за покушение на реликвии Тимофея, а
за куда более мелкие проступки, якобы случайно всплывшие по ходу дела. Все
это напоминало хорошо подготовленный, заранее отрепетированный спектакль.
Лишь однажды Лучший Друг оказался в затруднительном положении.
Взобравшийся на Престол звероватого вида гигант оказался не Свиром,
смотрителем крутопутья, а Троилом, знаменитым разбойником.
- Здоровья тебе и долголетия, угодный Тимофею! - рявкнул он. - Есть у
меня намерение разграбить завтра этот вонючий город. Что скажут об этом
Письмена?
- Открой их и сам выбери вещее слово, - не растерялся Лучший Друг.
- Это мы запросто. Давай свое железо. Только чтоб без обмана!
- ФРИТЮР! - объявил Лучший Друг, в очередной раз склонившись над
Письменами. - Смысл этого слова скрыт от нашего понимания. Это нечто
такое, чему еще не пришел черед. Выходит, и замысел твой преждевременный.
- Неужели ты собираешься отпустить этого невежду с миром? -
возмутился тот из Друзей, который, по словам Ягана, командовал Гвардией.
- Почему бы и нет, если так определено в Письменах. Но если ты
настаиваешь, я гляну еще разок. - Лучший Друг, как дятел, ткнулся носом в
пюпитр. - После слова ФРИТЮР здесь стоит запятая. А запятая - это знак
ограничения, усеченья. Раз так, значит, ты можешь укоротить нашего гостя
Троила с любого конца, хоть сверху, хоть снизу.
- Слышишь, разбойник? - Друг-гвардеец шагнул вперед.
- Слышу, кровопийца, - тяжко вздохнул Троил. - Велика премудрость
Слова.
- Тогда топай к плахе.
- Придется, пожалуй.
Уже давно перевалило за полдень, но никто не покидал площадь, кроме
осужденных на казнь да свежеиспеченных губернаторов, немедленно выбывавших
к новому месту службы. Тысячи человек прошли проверку на лояльность,
возвысились или получили отставку, а преступники все еще не были
обнаружены. Голод и жажда мучили меня, нестерпимо ныли ноги, разламывалась
голова. То, что происходило на Престоле, совершенно перестало занимать
меня. Неожиданно мое внимание привлекло знакомое имя, произнесенное громко
и не без издевки:
- Яган, Бывший Друг, клейменный преступник и беглый колодник. Здесь
ли ты? Не хочешь ли поведать нам о своих злоключениях? Поднимись сюда,
сделай одолжение.
- Нас выдали! - с трудом выговорил Яган. Голос его неузнаваемо
изменился, как будто кляп мешал внятной речи. - Ну что ж, я не буду
виноват в том, что сейчас случится...
- Иди, тебя зовут! - зловеще сказал один из окружавших нас молодцов.
Все они сейчас в упор глядели на нас. - А ты, - на плечо мне легла тяжелая
лапа, - подожди.
Как ни велика была скученность людей на площади, но Ягана к Престолу
пропустили беспрепятственно. Единым духом одолев лестницу, он встал у
пюпитра с Письменами, спиной к Друзьям, лицом к народу. Всяким мне
доводилось видеть его: перепуганным, отчаявшимся, лгущим, юродствующим -
но таким, как сейчас - никогда! Злое вдохновение совершенно изменило его
лицо. Он выглядел библейским пророком, попавшим в общество тупоумных
пастухов.
- Вот он я! - крикнул Яган на всю площадь. - Смотрите, люди! Многие
еще помнят, как меня, подло оклеветав, изгнали из столицы! Вы, - его
указующий перст нацелился в кучу Друзей, - надеялись, что я сгнию в
колодках! Но мне суждено было уцелеть! Я познал каторгу, плен болотников и
мрак лабиринта! Я сражался с кротодавами и шестирукими! Фениксы и Незримые
не посмели причинить мне вред! Судьба хранила меня! Ибо я шел к вам с
благой вестью!
- Какой же, скажи на милость? - деланно удивился Лучший Друг. Рядом с
Яганом он выглядел форменным недомерком.
- Я вернул на Вершень Тимофея!
Толпа, до этого настроенная довольно скептически, онемела на секунду,
а потом разразилась криками - протестующими, восторженными,
издевательскими, ликующими, недоумевающими.
Вскинув над головой руки, Лучший Друг потребовал тишины.
- И ты уверен, что это именно Тимофей? - елейным голосом спросил он.
- Да! - отрезал Яган.
- А тебе известно, что будет, если он окажется самозванцем?
- Известно!
- Но ведь казнят не только самозванца, но и всех его приспешников.
- Я не боюсь! Он истинный Тимофей. Его признали вожди болотников,
Фениксы, Незримые. Многие из тех, кто находится на этой площади, уже
беседовали с ним. Не пройдет и дня, как он воцарится на Вершени. И тогда
все хулившие его жестоко поплатятся.
Захваченный происходившей на Престоле сценой, я совершенно забыл о
собственной безопасности. К действительности меня вернул резкий толчок.
Один из типов, только что с ненавистью дышавший мне в затылок, рухнул с
проломленным черепом. Его рука, сжимавшая нож, все еще тянулась ко мне.
Человеческое кольцо, окружавшее меня, распалось. Никто из наших
Недоброжелателей не ушел живым, да в такой тесноте это было бы невозможно.
Их вопли и предсмертный хрип растворились в новом взрыве приветствий и
проклятий.
- Где же он, твой Тимофей? - с притворной лаской спросил Лучший Друг.
- Мы так давно ожидаем его. Пусть явит нам свой светлый лик.
- Иду! - крикнул я изо всех сил. - Иду!
Лучший Друг дернулся, как от удара, и, обернувшись на мой голос, стал
шарить взглядом по толпе. Он явно не ожидал такого поворота событий.
Какая-то ошибка вкралась в его расчеты.
- Не сметь! - взвизгнул он. - Не сметь подпускать к Престолу
самозванца!
- Не тебе судить, самозванец он или нет! - возразил Яган. - Любой
человек имеет право на испытание.
- Он осквернит Реликвии! Он испоганит Письмена! Он не достоин
коснуться даже того места, где стоял Тимофей!
- Нам следует поступить по закону, - сказал один из Друзей, и по
голосу я узнал Гердана. - Заветы Тимофея требуют, чтобы испытанию был
подвергнут каждый желающий, пусть даже он выглядит сумасшедшим. Не так ли,
братцы?
Никто из братцев, топтавшихся на Престоле, открыто не выразил
согласия с Герданом, но никто и не возразил ему.
Я был уже совсем рядом с лестницей. Дурманящий, ослепительный
восторг, знакомый всем тем, кто под барабанную дробь шел в сомкнутом строю
на неприятельские редуты, кому случалось рисковать жизнью на войне или
охоте, кто пил вино среди чумного города, гнал меня сквозь бушующую толпу.
Тело мое словно утратило болевую чувствительность - я не ощущал ни щипков,
ни ударов. Многое из происшедшего в те минуты начисто стерлось из памяти,
но я помню руки, протянутые ко мне со всех сторон, помню перекошенные
лица, оскаленные рты, выпученные глаза, помню гвардейцев, застывших, как
статуи, у подножия Престола (ни единый мускул на лицах, ни единый взгляд
не выдал их отношения к происходящему), помню шершавые, грубо обтесанные
лестничные ступеньки, по которым я взбирался на четвереньках, помню
Друзей, которых впервые увидел так близко - сначала их ноги, потом животы,
потом растерянные рожи. Лучший Друг предпринял попытку сбросить меня вниз,
но Яган встал между нами.
Замешательство готово было перейти в свалку, и еще неизвестно, кому
это могло бы пойти на пользу. Надо отдать должное Лучшему Другу. Он
опомнился первым. Сокрушительный удар, которым должен был завершиться бой,
пришелся в пустоту, и он сразу ушел в глухую защиту, намереваясь измотать
нас финтами и ложными выпадами.
- Кто ты, братец? - как ни в чем не бывало спросил он. - И что
привело тебя сюда?
- Я человек из рода Тимофея. А пришел я сюда, чтобы занять его место.
- Едва эти слова были произнесены, как сотни глоток подхватили их и
разнесли в разные концы площади.
- Ты хочешь сказать, что тебя прислал Тимофей? - в вопросе Лучшего
Друга был какой-то подвох. Он явно знал нечто такое, чего не знали другие.
И я решил не кривить душой.
- Нет. Я даже никогда не видел его. Но он был уверен, что я должен
прийти. И его надежды сбылись.
Наши глаза встретились, и я невольно содрогнулся. В этом тщедушном
теле жила могучая, но увечная душа, все помыслы и устремления которой были
сконцентрированы только на себе самой. Мир существовал для него только в
том смысле, что он сам существовал в этом мире. Он единственный был
наделен свободой воли, лишь он один мог испытывать боль, голод, страх и
радость. Все остальные люди вокруг были ни чем иным, как иллюзией. Они
мешали ему, суетились где-то под ногами, путали планы, отвлекали от вечных
истин. Их можно было без труда извести, уничтожить, а можно было оставить
в том виде, как они есть. Нетрудно представить, что ощутил этот чистой
воды эгоцентрик, когда события внезапно перестали подчиняться его воле и
неодушевленный манекен, марионетка, лишь по нелепой случайности схожая
обликом с человеком, вдруг встала вровень с ним.
И тем не менее он сумел овладеть собой, здраво оценил обстановку,
изменил тактику. Он не стал экзаменовать меня в знании Настоящего Языка -
был, видимо, уже наслышан о моих способностях. Не рискнул он также
прибегнуть к гаданию на Письменах - любая осечка тут могла погубить его.
Поэтому Лучший Друг решил сразу использовать свой главный шанс -
Испытание.
Никто еще не сумел пройти его, и я не должен был стать исключением.
Дьявольская проницательность подсказывала ему - нельзя решить задачу,
условия которой неизвестны. Что же такое необыкновенное должен был
совершить преемник Тимофея, дабы все сразу уверовали в его подлинность?
Все! Сразу! И без колебаний!
- Итак, приступим! - сказал Лучший Друг голосом сухим и деловитым. -
Смотрите, Друзья! Смотрите, Судьи! Смотрите, Знающие Письмена! Смотри,
народ! Испытание начинается!
С предельной осторожностью короб был подан наверх и после пышных,
мало понятных для меня церемоний - вскрыт. Но еще раньше короба на
Престоле появился палач и его ассистенты с полным набором допросных
орудий. Гердан, занявший стратегически важную позицию в центре Престола,
присматривал одновременно и за мной, и за Лучшим Другом - ждал, чья
возьмет. Не хочу винить его в двурушничестве, такие уж тут бытовали нравы.
Он и так сделал для меня более чем достаточно - и от наемных убийц спас, и
доброе слово замолвил, когда все висело на волоске.
- Иди! Иди же! Подойди к реликвиям! - крикнул мне Яган.
Несколько дюжих приспешников палача тут же оттерли его в сторону.
Я приблизился к коробу. На его дне лежала засаленная телогрейка,
давно утратившая свой первоначальный цвет. Нечто подобное я и ожидал.
Обувка здесь долго не выдержит, штаны и исподнее давным-давно превратились
в лохмотья, сохраниться могли только пальто или бушлат, редко надеваемые
по причине мягкого климата Вершени.
- Испытание началось! - звенящим голосом напомнил мне Лучший Друг. -
Действуй. Мы ждем.
Я взял телогрейку в руки и встряхнул ее. В нос ударил затхлый,
тлетворный запах, столбов взметнулась пыль. Что делать дальше?
Элементарная логика подсказывает, что я должен надеть телогрейку на себя.
Но неужели никто раньше не додумался до этого? Вряд ли - руки сами тянутся
в рукава. Тут и дурак догадается. В чем же загадка? Я еще раз внимательно
осмотрел телогрейку. Два кармана, в левом дырка. В подкладке нет ничего,
кроме крошек. Никаких штампов, никаких подписей. Если что-то и было, то
давным-давно стерлось. От вешалки и следа не осталось. Пять пуговиц, пять
петель для них, нижняя пуговица висит на ниточке. Все.
- Не надейся, что Испытание может продолжаться до бесконечности, -
сказал Лучший Друг. Скрытое торжество ощущалось в его голосе. - Время твое
истекает.
Все во мне словно выгорело - и злой восторг, и жажда борьбы, и
жертвенное вдохновение. Я ощущал себя маленьким, опустошенным, постаревшим
на много-много лет. Ничего не хотелось мне, даже жить. Уж скорей бы
наступил конец этого жуткого спектакля.
Действуя совершенно машинально, я натянул телогрейку. Полы ее едва
прикрывали мой пуп, зато в плечах оставался приличный запас. Пятьдесят
четвертый размер, второй рост, подумал я. И еще я подумал: неужели эта
дурацкая мысль будет последней мыслью в моей жизни?
Тысячи глаз напряженно следили за мной. Толпа ждала. Ждали Друзья,
ждал палач. Тишина установилась такая, что было слышно, как на досках
помоста слабо трепыхается сбитый кем-то мотылек.
Каждую секунду ожидая сзади удар топора, я тяжело, со всхлипом
вздохнул и опять же - совершенно машинально - застегнул телогрейку на все
пуговицы.
И удар не заставил себя ждать. Воздух содрогнулся от ликующего вопля.
Ветвяк затрясся от топота людей, бросившихся к Престолу.
- Тимофей! - возопил Яган. - Тимофей с нами!
- Тимофей! - еще громче заорал Лучший Друг. - Тимофей вернулся!
Ну и реакция у этого лицемера, подумал я, одергивая полы телогрейки.
Такой нигде не пропадет. Мысли по-прежнему едва ворочались в моей голове.
Все тело покрывала испарина, коленки тряслись. Я спасся. Я победил. Но в
душе не было ни радости, ни облегчения - одна пустота, как и прежде.
Господи, как все просто, как примитивно. Человек, никогда не носивший
одежду, может при желании кое-как напялить ее на себя. Но уж пуговицы
застегнуть - это выше его разумения. Такой акт для него сродни
божественному откровению. Интересно, что бы здесь творилось, если мне
пришлось бы еще и тесемочки на кальсонах завязать?
- Тимофей! Тимофей! Тимофей! - ревело все вокруг.
С трудом, как будто все мои члены одеревенели, я повернулся к
Друзьям. Пора было отдать кое-какие распоряжения, а главное - прекратить
этот шабаш.
Помост был залит чем-то красным, густым, остро и неприятно пахнущим.
Я не сразу догадался, что это свежая кровь. От человека, по жилам которого
она еще совсем недавно разносила жизнь, не осталось уже почти ничего. И
все, кто в этот момент находился на Престоле: Яган, палач, прислужники
палача, Гердан, Друзья, судьи - все старательно рвали, топтали, растирали
по доскам кровавые ошметки. Предпринимать какие-либо меры спасения было
уже поздно.
- Ты оскорблял Тимофея! Ты хотел извести его! Все беды из-за тебя! Ты
во всем виноват! - орали они, с собачьей преданностью оглядываясь на меня.
Вот так началось мое царствование на Вершени!
- Кровь, пролитая сегодня, будет последней невинной кровью, - сказал
я, когда все посторонние, кроме Друзей, удалились.
С таким же успехом я мог проповедовать вегетарианство среди волков.
Никто, похоже, не воспринял мои слова всерьез, только Яган огрызнулся:
- Это кто же невинный! Лучший Друг? Ты разве забыл, что он с тобой
хотел сделать?
- Вину его должен был определить суд, - попытался я разъяснить им эту
элементарную истину. - В строгом соответствии с законами.
- Для тебя же старались, - буркнул кто-то. - А ты про закон... Люди
законы придумывают.
- Ладно, отложим этот разговор... Я устал. Соберемся вечером.
- Никаких указов не будет? - разочарованно спросил Яган.
- Будут. Указ первый - пусть мне принесут поесть. Указ второй -
немедленно освободите Головастика. Указ третий - разыщите Шатуна. Я хочу
его видеть.
- Надо бы назначить Лучшего Друга, - посоветовал Яган. - Кто-то ведь
должен бдеть, пока ты спишь.
- Надо, надо! - загалдели остальные. Чувствовалось, что любой из них
не прочь стать Лучшим Другом.
- Хоро
...Закладка в соц.сетях
