Жанр: Электронное издание
TRIFFIDS
...опершись о нее кончиками пальцев и склонив голову. Остальные члены
комитета внимательно и с некоторым беспокойством смотрели на него.
Полковник, наклонившись к Микаэлю, что-то шепнул ему, и тот кивнул, не
спуская глаз с профессора. Старик поглядел в зал. Он провел ладонью по
волосам.
- Друзья мои, - сказал он. - Я полагаю, что могу претендовать на
старшинство по возрасту. За мои семьдесят лет я узнал и должен был забыть
много, хотя и не так много, как мне бы хотелось. Но если в процессе
длительного изучения человеческих установлений что-либо поражало меня
более нежели их устойчивость, так это их разнообразие.
Хорошо говорят французы: autres temps, autres moeurs [другие времена,
другие нравы (фр.)]. Давайте хорошенько поразмыслим, и тогда мы отчетливо
увидим, что добродетели, почитаемые в одном обществе, оборачиваются
преступлением в другом, что поступки, вызывающие возмущение здесь,
поощряются где-нибудь в другом месте; что привычки, порицаемые в одном
веке, охотно прощаются в другом. Мы увидим также, что в каждом обществе и
в каждую эпоху распространена уверенность в моральной правоте обычаев
данного общества и данной эпохи.
Отсюда явствует, что, поскольку многие обычаи разных обществ и разных
эпох противоречат друг другу, они не могут быть все "правильными" в
абсолютном смысле. Самый строгий приговор, который можно им вынести, -
если им вообще должно выносить приговоры, - состоит в утверждении, что в
какое-то время они были "правильными" для общества, где они существовали.
Может быть, они правильны и сейчас, но нередко оказывается, что это совсем
не так, что общество, которое продолжает слепо поддерживать их
безотносительно к изменившимся обстоятельствам, делает это себе во вред -
возможно, ведет себя к самоуничтожению.
Аудитория не понимала, куда он клонит. Слушатели беспокойно
задвигались. Большинство из них привыкло немедленно выключать радио, когда
передавались выступления такого рода. Теперь они чувствовали себя в
ловушке. Оратор решил пояснить свою мысль.
- Таким образом, - продолжал он, - вряд ли вы можете рассчитывать
найти одни и те же нормы поведения, обычаи и привычки в какой-либо
умирающей от голода индийской деревушке и, скажем, в центре Лондона.
Аналогично население теплых стран с благоприятными условиями для жизни
очень отличается в смысле взгляда на добродетели от занятого тяжким трудом
населения суровых северных областей.
Другими словами, различные обстоятельства порождают различные нормы
морали.
Я напоминаю вам об этом потому, что мир, который мы знали, ушел. Он
кончился.
Вместе с ним ушли и условия, определявшие и формировавшие наши нормы.
У нас теперь другие нужды, и другими должны быть наши цели. Вот вам
пример: весь день мы с чистой совестью занимались тем, что еще два дня
назад было бы грабежом и кражей. Старые нормы сломаны, и мы должны
выяснить, какой образ жизни лучше всего соответствует новым. Мы не просто
начинаем заново строить: мы должны начать заново думать, а это куда
труднее и неприятнее.
В ближайшем будущем огромное большинство всех этих предрассудков
должно исчезнуть или радикально измениться. Мы можем признать и сохранить
лишь один первостепенный предрассудок, то, что гласит: человечество
пребудет вовеки. Этому соображению должны быть подчинены, по крайней мере
временно, все остальные. Что бы мы ни делали, мы должны задавать себе
вопрос: "Поможет это или помешает человечеству в борьбе за существование?"
Если поможет, то мы обязаны делать, даже если это вступает в конфликт с
идеями, в которых мы были воспитаны. Если помешает, то мы должны
устраниться, даже если наше бездействие столкнется с нашими прежними
идеями о долге и справедливости.
Это будет не легко: старые предрассудки умирают с трудом. Простак
опирается на костыли афоризмов и заповедей; опирается на них и робкий и
умственно ленивый... Мы тоже подчас опираемся на эти костыли - гораздо
чаще, чем нам кажется. Теперь же, когда старая организация мира рухнула,
созданные для нее арифметические таблицы не дают больше правильных
ответов. Нам придется найти в себе моральную смелость думать и планировать
самим за себя.
Он помолчал, задумчиво разглядывая аудиторию. Затем он сказал:
- Прежде чем вы решите примкнуть к нашему сообществу, следует
совершенно отчетливо разъяснить вам одну вещь. Мы все, кто взялся за эту
задачу, обязаны будем играть определенные роли. Мужчины будут работать,
женщины будут рожать. Если вы с этим не согласны, то в сообществе вам не
место.
После паузы, заполненной мертвой тишиной, он добавил:
- Мы можем позволить себе содержать слепых женщин - у них будут
зрячие дети. Мы не можем позволить себе содержать слепых мужчин. Видите
ли, в нашем новом мире дети - самое важное.
Он закончил выступление. Некоторое время все молчали, затем аудитория
зашевелилась и зажужжала.
Я повернулся в Джозелле. К моему удивлению, она улыбалась.
- Что здесь смешного? - спросил я несколько резко.
- Посмотрите на лица у публики, - ответила она.
Я посмотрел и был вынужден признать, что она имела причины улыбаться.
Я взглянул на Микаэля. Обводя глазами зал, он старался определить общую
реакцию.
- Микаэль как будто немного обеспокоен, - заметил я.
- Ну, а как же, - сказала Джозелла. - Другое дело, если бы Янгу
удалось провернуть это еще в девятнадцатом веке.
- Какой вы иногда бываете грубой, - сказал я. - Вы что, знали обо
всем заранее?
- Не то чтобы знала, но не такая уж я тупица. Кроме того, пока вы
ходили переодеваться, кто-то пригнал полный автобус вот этих вот слепых
девушек. Они из какого-то благотворительного учреждения. Я спросила себя:
для чего было специально ездить за ними, если можно набрать тысячи на
окрестных улицах? Ответ напрашивался сам собой. Во-первых, поскольку они
слепые уже давно, у них должны быть известные рабочие навыки. Во-вторых,
все они девицы. Такая дедукция не представляла особых трудностей.
- Гм, - сказал я. - Это зависит от точки зрения. Мне бы это в голову
не пришло. А что вы?..
Ш-ш-ш! - сказал она.
В зале наступила тишина.
Поднялась высокая женщина, смуглая и моложавая, с видом весьма
целеустремленным.
- Следует ли нам сделать вывод, - спросила она голосом, в котором
звучала углеродистая сталь, - следует ли нам сделать вывод, что последний
оратор выступает в защиту свободной любви? - И она села с устрашающей
решимостью.
Доктор Ворлесс рассматривал ее, приглаживая волосы.
- Я думаю, задавшая этот вопрос должна знать, что я ни слова не
сказал о любви, ни о свободной, ни о продажной или взаимной. Не
соблаговолит ли она поставить вопрос яснее?
Женщина снова встала.
- Я думаю, оратор понял меня. Я спрашиваю, не предлагает ли он
отменить закон о браке?
- Все законы, которые мы знали, отменены обстоятельствами. Создавать
законы, соответствующие новым условиям, а также, если понадобится,
навязывать их придется теперь нам самим.
- Есть еще закон Божий и закон благопристойности.
- Мадам, у Соломона было три сотни - или пять сотен? - жен, но Бог,
видимо, не ставил ему это в вину. Мусульманин с тремя женами сохраняет
полную респектабельность. Все зависит от местных обычаев. Позже мы сами
решим, каковы будут наши законы касательно этого и всех прочих предметов,
чтобы они были наиболее выгодными для нашего сообщества.
Наш комитет после дискуссии пришел к выводу, что если мы хотим
построить новый порядок вещей и не хотим впасть в варварство - а такая
опасность существует, - мы должны иметь определенные обязательства со
стороны тех, кто выразит желание присоединиться к нам.
Никто из нас не собирается восстанавливать образ жизни, который нами
утрачен. Что мы предлагаем? Трудовую жизнь в наилучших условиях, какие мы
можем создать, и счастье, которое придет в борьбе с трудностями. Взамен мы
просим сотрудничества и плодотворной деятельности. Никто никого не
принуждает. Выбирайте сами. Те, кому наше предложение не по душе, свободны
идти куда угодно и основать сообщество отдельно на принципах, которых они
предпочитают.
Последовал бессвязный спор, то и дело опускающийся до частностей и
гипотетических предположений, на которые пока не могло быть ответа. Но
никто не пытался прекратить его. Чем дольше он продолжался, тем привычней
становилась сама идея.
Мы с Джозеллой отправились к столу, где сестра Берр расположилась со
своими орудиями пыток. Нам было сделано несколько уколов, после чего мы
снова сели слушать спорящих.
- Как вы думаете, - спросил я Джозеллу, - сколько из них решат
присоединиться?
Она огляделась.
- Да почти все к утру, - сказала она.
Я усомнился. Слишком много слышалось возражений и вопросов. Джозелла
сказала:
- Знаете, если бы вы были женщиной и вам предстояло перед сном
подумать час-другой, выбрать ли детей и организацию, которая будет о вас
заботиться, или верность принципам, которые скорее всего не дадут вам ни
детей, ни мужчину-защитника, вы бы не испытывали сомнений.
- Не ожидал от вас такого цинизма.
- Если вы всерьез считаете это цинизмом, значит, вы сентиментальный
пошляк. Я говорю о реальных женщинах, а не о куклах из фильмов и дамских
журналов.
- О, - сказал я.
Некоторое время она размышляла, затем нахмурилась. Наконец она
сказала:
- Хотела бы я знать, сколько им от нас нужно. Я люблю детей, но
должен быть какой-то предел.
Дебаты беспорядочно продолжались примерно час, после чего постепенно
затихли. Микаэль попросил, чтобы списки тех, кто решит присоединиться к
сообществу, были у него в кабинете к десяти часам утра. Полковник
потребовал, чтобы все, кто может водить грузовики, явились к нему в семь
ноль-ноль. На этом собрание закончилось.
Мы с Джозеллой вышли из здания. Вечер был теплый. Прожекторный луч на
башне вновь с надеждой пронизывал небеса. Луна только что поднялась над
крышей музея. Мы нашли низенькую ограду и уселись на нее, глядя в темноту
сада и слушая слабый шорох ветра в листве. Мы молча выкурили по сигарете.
Затем я отшвырнул окурок и глубоко вздохнул.
- Джозелла, - сказал я.
- М-м? - отозвалась она рассеянно.
- Джозелла, - снова сказал я. - Э... насчет детей. Я бы... э... я был
бы чертовски горд и счастлив, если бы они были вашими и моими.
Секунду она сидела неподвижно, не говоря ни слова. Затем она
повернула ко мне лицо. Лунный свет блестел на ее каштановых волосах, но
глаза оставались в тени. Я ждал, сердце мое билось сильно и немного
болезненно. Она произнесла с удивительным спокойствием:
- Спасибо, милый Билл. Мне кажется, я тоже была бы горда и счастлива.
Я перевел дыхание. Сердце билось по-прежнему сильно, и, протянув руку
к ее руке, я обнаружил, что пальцы у меня дрожат. У меня не было слов в
эту минуту. Но у Джозеллы они были. Она сказала:
- Правда, теперь это не так просто.
Меня подбросило.
- Что вы имеете в виду? - спросил я.
Она раздумчиво проговорила:
- Мне кажется, я бы на месте этого комитета... - Она кивнула в
сторону башни. - Я бы установила правило. Я бы разделила нас на группы. Я
постановила бы, что каждый мужчина, который женится на зрячей девушке,
обязан взять на себя еще и двух слепых девушек.
Я уставился в ее лицо, скрытое тенью.
- Вы шутите, - сказал я.
- Боюсь, что нет, Билл.
- Но послушайте...
- А вам не кажется, что примерно это они и имели в виду... когда
выступали там, на собрании?
- Пожалуй, - согласился я. - Но одно дело, если такое правило
установят они. И совсем другое...
Я проглотил слюну. Я сказал:
- Послушайте, вы с ума сошли. Это же противоестественно. То, что вы
предлагаете...
Она подняла ладонь, чтобы остановить меня.
- Погодите, Билл, выслушайте меня. Я знаю, поначалу это звучит
немного жутко, но никто с ума не сошел. Все это очень ясно... и очень не
просто.
Все это, - она обвела рукой вокруг, - что-то изменило во мне. Словно
я вдруг все увидела по-другому. И мне кажется, те из нас, кого минула чаша
сия, будут гораздо ближе друг другу, гораздо больше... ну, больше походить
на единое племя, чем когда-либо раньше.
Весь день, когда мы разъезжали по городу, я видела несчастных,
обреченных людей. И все время я твердила себе: "Если бы не милость
судьбы..." И затем я сказал себе: "Это чудо! Я не заслуживаю лучшей
участи, нежели эти люди. Но произошло чудо. Я уцелела... и теперь я должна
оправдать это"; я ощутила себя как-то ближе к другим людям, чем прежде.
Это ощущение заставило меня думать все время: чем я могу помочь хотя бы
некоторым из них?
Понимаете, Билл, мы обязаны что-то сделать, чтобы оправдать это чудо.
Я могла быть одной из этих слепых девушек; вы могли быть одним их этих
несчастных слепых мужчин. Мы не способны сделать ничего большого. Но если
мы возьмем на себя заботу хотя бы о немногих и дадим им хоть чуть-чуть
счастья, мы расплатимся... уплатим крошечную долю своего долга. Вы
понимаете меня, Билл, ведь правда?
Минуту или больше я обдумывал ее слова.
- По-моему, - сказал я, - это самый странный довод, какой я слыхал
сегодня... и вообще в жизни. И все же...
- И все же это так, правда, Билл? Я знаю, что это так. Я попыталась
поставить себя на место одной из этих слепых девушек, и я знаю. В нашей
воле дать им настоящую, полную жизнь, насколько это возможно, некоторым из
них. Так что же, дадим мы ее им как долю нашей благодарности... или мы
откажем им из-за внушенных нам предрассудков?
Некоторое время я молчал. Я ни секунды не сомневался, что Джозелла
уверена в каждом своем слове. Я подумал о судьбах решительных женщин с
подрывными идеями, таких, как Флоренс Найтингейл и Елизавета Фрай. Ничего
с ними нельзя поделать... И так часто в конечном счете они оказывались
правы.
- Ну хорошо, - сказал я. - Пусть будет так, раз вы считаете это
нужным.
Мы все сидели на ограде, держась за руки, и глядели на испятнанные
тенями деревья, но почти ничего не видели. По крайней мере я не видел.
Затем в здании у нас за спиной кто-то завел патефон. Над пустынным двором
зазвучал вальс Штрауса, полный светлой тоски по родине. На мгновение перед
нами возникло видение большого зала: вихрь красок и луна вместо
хрустальной люстры.
Джозелла соскользнула со стены. Раскинув руки и изгибаясь, легкая как
пушинка, она танцевала в огромном круге лунного света. Потом она
остановилась передо мной. Глаза ее сияли, и она протянула ко мне руки.
И мы танцевали на пороге неведомого будущего под эхо исчезнувшего
прошлого.
8. КРУШЕНИЕ ПЛАНОВ
Я брел по незнакомому пустынному городу, где мрачно бил колокол и
гробовой бестелесный голос вопил в пространстве: "Зверь на свободе!
Берегитесь! Зверь на свободе!" Тут я проснулся и обнаружил, что колокол
бьет наяву. Он гремел медным звоном так резко и тревожно, что секунду я не
мог сообразить, где нахожусь. Затем, пока я все сидел, приходя в себя,
послышались крики: "Пожар!" Я выскочил из постели и в чем был выбежал в
коридор. Там пахло дымом, слышались торопливые шаги, хлопали двери. Больше
всего шум доносился справа, где бил колокол и слышались испуганные крики,
и я побежал туда. Лунные блики падали через высокие окна в конце коридора
и разрежали сумрак, позволяя держаться подальше от стен, вдоль которых на
ощупь двигались люди.
Я добежал до лестницы. Колокол гремел внизу в вестибюле. Я стал
поспешно спускаться сквозь дым, становившийся гуще. На последних
ступеньках я споткнулся и упал. Сумрак вдруг обратился в кромешную тьму, в
этой тьме вспыхнула туча искр, и все кончилось...
Сначала была боль в голове. Затем, когда я открыл глаза, был яркий
блеск. Он ослепил меня, словно прожектор, но когда я попробовал поднять
веки снова, на этот раз осторожно, оказалось, что передо мной
всего-навсего обыкновенное окно, да притом еще грязное. Я знал, что лежу
на кровати, но я не стал подниматься: в голове стучал яростный поршень,
предупреждавший малейшие попытки пошевелиться. Поэтому я продолжал тихо
лежать и глядеть в потолок до тех пор, пока не обнаружил, что руки у меня
связаны.
Это сразу вывело меня из летаргии, несмотря на грохот в голове. Я
увидел, что связан со знанием дела. Не настолько крепко, чтобы было
больно, однако вполне прочно. Несколько витков электрического шнура на
запястьях и сложный узел внизу, так, чтобы нельзя было дотянуться зубами.
Я выругался и стал осматриваться. Комната была невелика, и, кроме кровати,
на которой я лежал, в ней ничего не было.
- Эй! - крикнул я. - Есть здесь кто-нибудь?
Через минуту снаружи послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась,
и в комнату просунулась маленькая голова в шерстяном колпаке. Под головой
болтался галстук, похожий на веревку. Лицо казалось темным от небритой
щетины. Глаза были устремлены в мою сторону, но не на меня.
- Здорово, хрен, - сказала голова довольно дружелюбно. - Что,
очухался? Потерпи немного, я сейчас принесу тебе хлебнуть горячего. - И
голова скрылась.
Предложение потерпеть было совершенно лишним, но ждать пришлось
недолго. Через несколько минут он вернулся, неся бидон с проволочной
ручкой.
- Ты где? - спросил он.
- Прямо перед тобой, на кровати, - ответил я.
Он осторожно двинулся вперед, вытянув левую руку, нащупал спинку
кровати, затем обошел кровать и протянул мне бидон.
- Получай приятель. Вкус у него не так чтобы очень, потому как
старина Чарли плеснул туда немного рома, но, я думаю, ты не будешь в
обиде.
Я принял бидон, зажав его довольно неловко между связанными руками. В
бидоне оказался чай, крепкий и сладкий, с изрядными количеством рома.
Возможно, вкус у этого чая действительно был несколько странный, но он
подействовал на меня, как эликсир жизни.
- Спасибо, сказал я. - Ты прямо чудодей. Меня зовут Билл.
Его, как оказалось, звали Элф.
- Ну, выкладывай, Элф, - сказал я. - Что здесь происходит?
Он присел на край кровати и протянул мне пачку сигарет и спички. Я
взял, прикурил для него, закурил сам и вернул ему коробок.
- Вот какое дело, друг, - сказал он. - Ты, поди, знаешь, что вчера
утром возле университета был небольшой шум. Может, ты был там?
Я сказал, что все видел.
- Ну так вот, после этого дела Коукер - это тот самый парень, который
вел переговоры, - он вроде как бы обозлился. "Ладно, - говорит он этак
злобно. - Эти гады у нас попляшут. Я все выложил им честно и благородно. А
теперь они получат сполна". Да, а надо тебе сказать, что мы еще раньше
встретили еще пару ребят и одну бабенку, которые тоже зрячие. Они все это
устроили. Он парень что надо, этот Коукер!
- Ты хочешь сказать... Он все это подстроил? Никакого пожара не было?
- спросил я.
- Пожар! Да какой там пожар? Они вот что сделали: натянули проволоку,
зажгли в зале кучу бумаги и щепок и принялись бить в колокол. Мы
посчитали, что зрячие выскочат первыми, потому что немного света от луны
все-таки было. Так оно и получилось. Коукер и еще один парень брали в
работу тех, кто спотыкался на проволоку, и передавали нам, а уж мы
относили на грузовик. Просто, как поцелуй ручку.
- М-м, - произнес я горестно. - Действительно, он парень не промах,
этот ваш Коукер. И много нас дураков попалось в эту ловушку?
- Да пару дюжин мы, наверно, взяли... правда, потом оказалось, что
пять или шесть из них слепые. Когда в грузовике не осталось больше места,
мы укатили и оставили остальных разбираться, что к чему.
Как бы ни относился к нам Коукер, было очевидно, что Элф враждебных
чувств к нам не испытывал. Кажется, он смотрел на все это дело как на
спорт. Я мысленно снял перед Элфом шляпу. Я-то отлично сознавал, что в его
положении не был бы способен смотреть на что бы то ни было как на спорт. Я
допил чай и получил от него вторую сигарету.
- А что будет дальше? - спросил я.
- Коукер хочет разделить всех нас на команды и придать каждой команде
одного из ваших. Вы будете смотреть, где что можно взять, вроде бы глазами
будете для нас. Ваше дело будет помочь нам продержаться, пока кто-нибудь
не придет и не управится с этой погибелью.
- Понятно, - сказал я.
Он настороженно повернул ко мне лицо. Нет, в чуткости отказать ему
было нельзя. Он уловил в моем тоне больше, чем я хотел выразить.
- Ты думаешь, это надолго? - спросил он.
- Не знаю. Что говорит Коукер?
Коукер, по-видимому, не затруднялся частностями. Впрочем, у Элфа было
свое мнение.
- Если ты спросишь меня, так, по-моему, никто нас спасать не придет.
Если бы было кому, то давно бы уже пришли. Другое дело, будь мы в
каком-нибудь маленьком городишке или в деревне. А тут Лондон! Ясно, что
сюда пришли бы раньше, чем в какое другое место. Нет, на мой взгляд, они
еще не пришли, и значит это, что они никогда не придут. Потому что,
провалиться мне, кто же мог подумать, что случится такое?
Я ничего не сказал. Не такой был Элф человек, чтобы утешаться
легковесными ободрениями.
- А ты, я смотрю, тоже так думаешь? - спросил он, помолчав.
- Да, дела обстоят неважно, - признался я. - Но есть еще шанс, видишь
ли... люди откуда-нибудь из-за границы...
Он покачал головой.
- Они бы уже были здесь. Они бы уже разъезжали по улицам с
громкоговорителями и объяснили нам, что нужно делать. Нет, приятель, мы
влипли: никто никуда не придет. Это уж точно.
Некоторое время мы молчали, затем он сказал:
- А знаешь, неплохо мы все-таки пожили.
Мы немного поговорили о том, как пожил он. Он работал во многих
местах и всюду, по-видимому, обделывал кое-какие тайные делишки. Он подвел
итог:
- Так или иначе, мне жилось неплохо. А ты чем промышлял?
Я рассказал. Это не произвело на него впечатления.
- Триффиды, ха! Гнусные твари. Какие-то они, можно сказать,
ненастоящие, что ли.
Больше о триффидах не было сказано ни слова.
Элф вышел, оставив меня с моими мыслями и с пачкой своих сигарет. Я
продумал ситуацию, и она мне не понравилась. Мне хотелось знать, как ее
восприняли другие. Особенно меня интересовало мнение Джозеллы.
Я встал с кровати и подошел к окну. Вид из окна был жалкий.
Внутренний двор-колодец с гладкими стенами, выложенными белыми изразцами,
подо мной четыре этажа и застекленный люк внизу. Сделать тут можно было
немного. Элф повернул за собой ключ, но на всякий случай я попробовал
дверь. Комната не вселяла в меня никаких надежд. Она выглядела как номер
третьесортной гостиницы, только из нее было вынесено все, кроме кровати.
Я вернулся на кровать и предался размышлениям. Вероятно, я смог бы
одолеть Элфа даже со связанными руками - при условии, что у него нет ножа.
Но он скорее всего имел нож, и это было бы неприятно. Вряд ли слепой
станет угрожать ножом; чтобы справиться со мной, он пустит нож в ход без
предупреждения. Затем, как узнать, с кем я еще столкнусь, пока буду искать
выход на улицу? Более того, я не желал причинять Элфу никакого вреда.
Самым благоразумным представлялось ждать удобного случая: такой случай
обязательно должен выпасть на долю зрячего среди слепых.
Часом позже Элф вернулся, неся тарелку с едой, ложку и опять бидон с
чаем.
- Вроде бы и грубо с нашей стороны, - извинился он, - но вилки и ножа
давать тебе не велено, так что обойдись так.
Энергично работая ложкой, я спросил Элфа о других пленниках. Он знал
очень немного и совсем не знал имен, но я выяснил, что среди них есть
женщины. Затем я остался один на несколько часов, в течение которых изо
всех сил старался заснуть и избавиться от головной боли.
Когда Элф появился снова с едой и неизбежным чаем, его сопровождал
человек, которого он назвал Коукером. Коукер выглядел более усталым, чем
вчера у ворот университета. Под мышкой у него была кипа бумаг. Он окинул
меня изучающим взглядом.
- Вам известно, чего от вас хотят? - спросил он.
- Более или менее. Элф рассказал мне.
- Тогда ладно. - Он бросил бумаги на кровать, взял одну сверху и
развернул ее. Это оказался план Большого Лондона. Он указал на район,
жирно обведенный синим карандашом, включающий часть Хэмпстеда и
Суисс-коттедж.
- Вот ваше место, - сказал он. - Ваша команда работает внутри этого
района и нигде больше. Нельзя допустить, чтобы все группы охотились за
одной и той же добычей. Ваше дело искать продовольствие в этом районе и
снабжать свою команду продовольствием и всем остальным, что понадобится.
Дошло?
- А иначе? - спросил я, глядя на него.
- А иначе они останутся голодными. И если они будут голодны, вам
придется плохо. Некоторые из парней - настоящее зверье, и никто из нас не
занимается этим для развлечения. Поэтому будьте осторожны. Завтра утром мы
отвезем туда вас и вашу группу на грузовиках, после чего вашим делом будет
помочь им продержаться, пока не придет кто-нибудь, чтобы привести все в
порядок.
- А если никто не придет? - спросил я.
- Кто-нибудь должен прийти, - сказал он угрюмо. - Одним словом,
действуйте и смотрите, не забирайтесь в чужие районы.
Он повернулся, чтобы идти, но я остановил его.
- Мисс Плэйтон находится у вас? - спросил я.
- Имен я не знаю, - сказал он.
- Блондинка, примерно метр шестьдесят пять - шестьдесят семь,
серо-голубые глаза, - настаивал я.
- Девушка примерно такого роста есть, и она блондинка. Но я не
заглядывал ей в глаза. У меня есть дела поважнее, - сказал он и вышел.
Я нагнулся над картой. Я н
...Закладка в соц.сетях
