Жанр: Электронное издание
ИНТЕРНАЦИОНАЛ
Когда-нибудь будут с иронией смотреть на то,
что ныне под именем интернационального соци
ализма занимает господствующее положение
в политической картине мира. Действительно
существует лишь интернационал лозунгов,
марксизм как фраза; он лишь на десятилетия
может разбудить чувство солидарности в рабочих
всех стран, и то в гораздо меньшей степени,
чем это можно было бы предполагать на основании
шума конгрессов и убедительности воззваний.
На самом деле объединение ограничивается
верой, что оно действительно существует,
и тем фактом, что движение в одной стране часто
вызывает его в другой, где будто бы преследуется
та же цель. Однако народные вожди -
это характерно для цивилизации столь пресыщенной
литературой, как нынешняя - живя
постоянно в тумане теорий, все-таки могут
стать выразителями реальной действительности.
На этих лживых конгрессах встречаются
представители английского, французского, немецкого,
русского жизнеощущения, чтобы, совершенно
не понимая причин, стремлений
и чувств друг друга, постоянно объединяться на
131
основе тезисов, в которых они думают найти
общность мнений и требований.
Как тонок этот покров интеллектуальной
действительности, лежащий на действительности
национальных инстинктов, показали события
в августе 1914 года, когда покров этот
исчез в один день в внезапном жаре естественных,
а не духовных страстей. В каждой стране
социализм различен. Рабочих движений ныне
столько, сколько живых рас в смысле душевного
склада. И они, когда дело идет больше
чем об определении объединяющей их всех
классовой ненависти, взаимно отвергают друг
друга с той же ненавистью, как и сами народы,
к которым они принадлежат. Существуют
красные якобинцы и красные пуритане, красный
Версаль, красный Потсдам. Между Шоу
и Бебелем такая же пропасть, как между Родсом
и Бисмарком. Но они всегда шьют свои
одежды из того же теоретического материала.
В мировой войне не только Антанта выступил
а против Германии, но и псевдо-социализм
стран Антанты сражался против истинного
прусского социализма Германии. Свергнув импер
атора, истинный социализм сам себя пред
ал, изменил своему происхождению, своему
смыслу, своему положению в социалистическом
мире. Бебель бы это почувствовал и воспротивился
бы этому. Его эпигоны не поняли этого. Сей-
час они принимают участие в конгрессах лжи и,
еще раз увлекаясь фразой, подписывают Верс
альский договор. Опаснейший враг прусско-немецкого
социализма не в немецком капитализме,
который нес в себе самом ярко выраженные
социалистические черты. Английские формы
впервые были навязаны немецкому капитализму
лишь с 1917 года самим же социализмом
и особенно решительно, может быть, путем рассл
абления мастерски организованных профессион
альных союзов и путем введения местных
промышленных советов. Признанием этих советов
социалисты большинства стремятся
скрыть перед массами свое тяготение к либерализму
и парламентаризму. Враг истинного соци
ализма - то движение, которое идет на родине
капитализма под именем социализм. Нынешние
вожди немецкого социализма предали
забвению то, что заметил своим острым взором
Энгельс, они забыли, что существует только немецкий
социализм, и стремятся доказать это
своей, достойной Михеля, покорностью социалист
ам Антанты.
На деле французский социализм, социализм
уличных скандалов и саботажей, воплощает собой
голое чувство социального реванша, нашедшее
еще при парижском восстании Коммуны
своих Клемансо^; английский социализм есть
реформированный капитализм, и только один
немецкий социализм представляет собой мировоззрение.
Француз остается анархистом, англич
анин - либералом, и французский, и английский
рабочий прежде всего являются французом
и англичанином, а потом уже, быть может,
теоретическими сторонниками интернацион
ала. Прирожденный социалист - прусский
рабочий*- всегда оказывался обманутым
*Глубокий смысл заключался в словах Бебеля, когда он од133
социалистами других стран. Он один серьезно
относился к фразам, так же серьезно, как какой-нибудь
профессор к фразам в церкви Св.
Павла. Прусский рабочий, единственный рабочий,
который мог сослаться на грандиозное творение
- на свою партию - был благоговейным
слушателем рабочих других стран и помогал
оплачивать их забастовки.
Истинный интернационал возможен только
при победе идеи одной расы над всеми остальными,
а не путем растворения всех мнений в одной
бесцветной массе. Станем, наконец, скептик
ами и отбросим старые идеологии. Нет компромиссов
в действительной истории. Кто в них
верит, должен испытывать вечный ужас перед
бессмысленной пляской событий, и он только
обманывает самого себя, когда думает совлад
ать с ней, заключая договоры. Существует
только один исход вечной борьбы - смерть.
Смерть одного лица, смерть народа, смерть
культуры. Наша смерть еще далеко, в безвестной
тьме ближайшего тысячелетия. Мы, немцы,
брошенные судьбой в это столетие, вплетенные
в нашем бытии в фаустовскую цивилизацию,
обладаем богатыми, непочатыми возможностями,
и перед нами стоят грандиозные задачи.
Для интернационала, который несомненно
подготовляется, мы призваны дать идею мировой
организации и мирового государства, англич
ане - идею мирового треста и мировой эксн
ажды назвал Мюнхен Капуей немецкой социал-демокр
атии. В мюнхенском советском карнавале он бы мог
найти подтверждение своей мысли.
плуатации, французы же ничего не могут дать.
Мы боремся за эту идею не нашими речами,
а самим фактом нашего существования.
С прусской идеей неразрывно слита судьба идеи
монашеского ордена - идеи истинного социализм
а. Только церковь еще носит в себе старую
испанскую универсальную идею - попечение
и заботу о всех народах в тени католицизма.
Картина грандиозной борьбы между политическим
и религиозным пониманием мира дней гогеншт
ауфенской эпохи еще и ныне грозит нам.
В настоящий момент, однако, одерживает победу,
в лице британского льва, третья идея, идея
викингов: взгляд на мир не как на государство,
не как на церковь, но как на добычу.
Истинный интернационал - это империализм,
господство над фаустовской цивилизацией,
следовательно, над всем миром, на основе одного
руководящего принципа, без компромиссов
и уступок, а только побеждая и уничтожая.
Рядом с социализмом и против него стоят капит
ализм и ультрамонтанство; таковы три вида соци
алистической воли к власти: посредством госуд
арства, денег и церкви. Их силы опираются
на мир политического, хозяйственного и религиозного
сознания, и каждая из них стремится
подчинить себе обе другие: таковы творческие
инстинкты представителей прусской, англий-
ской и испанской культуры; они восходят, отвлек
аясь от духовного холода и высоты современной
цивилизации, назад к тем ранним, непосредственно
чувствовавшим людям готической
эпохи, из которых одни мечом и плугом завоевали
болота прусской земли, другие на своих
хрупких челнах изрезали северное море, а третьи
у южных Пиренеев вели религиозную войну
с маврами. Прусская, английская и испанская
готика свидетельствует об иной душе, чем французск
ая. Эти институты могущественнее, чем
все остальные, и могут даже пережить те народы,
из которых они себе создали зримые символы.
Римский дух продолжал существовать
и тогда, когда уже не было больше настоящих
римлян. Испанский дух как дух народа немощен,
но как церковь он стоит несокрушимо.
Таковы реальности, которые интернационал
конгрессов думает при помощи лозунгов Маркс
а подвести под один образец.
Худший из этих лозунгов называется коммунизмом.
Критика этого лозунга приводит к кардин
альному вопросу о собственности. Я не буду
даже вкратце излагать здесь столь трудный вопрос*
и освещать во всей ее символической мощи
глубокую связь между собственностью и браком,
собственностью и политическим идеалом,
собственностью и миросозерцанием. У каждой
великой культуры и для этого свой особый язык.
Западная идея собственности глубоко отлична
от античной, индусской и китайской: собственность
- это мощь. Все, что не имеет динамичности,
всякое мертвое владение, "обладание"
в себе, представляет мало значения для настоя*Это
будет сделано во II-ом томе "Заката Европы".
щего фаустовского человека. В этом состоит тай-
на современного предпочтения продуктивной
собственности всякой другой - голому "имею".
Чувственная античная радость, доставляемая
собранными в кучу драгоценностями, среди нас
встречается редко. Гордость завоевателя, игрок
а, даже собирателя предметов искусства основ
ана на сознании, что добыча дает власть. Исп
анская жажда золота, английское стремление
к захвату стран направлены на доходное владение.
Против этого энергического понятия собственности
восстает в эпоху Ренессанса в Париже
другая идея - идеал рантье. Не власть через
собственность, а наслаждение, не "все", а "дост
аточно", не действенность, а "прожитие" было
конечной целью этого стремления. Кондотьеры*
стремились к захвату княжеских тронов
и драгоценностей, чтобы насладиться в полной
мере праздной культурой своего столетия. Банкирский
дом Медичи, один из первых в Европе,
был далек от тщеславного стремления господствов
ать над мировым рынком.
Людовик XIV посылал своих генералов и откупщиков
завоевывать прочную почву для
олимпийского существования его солнечного
королевства. Французское дворянство Версаля
всецело было проникнуто чувством эпохи Ренесс
анса. Ее культура менее всего имела динамический
характер. Английские путешественники,
как например Янг^, незадолго до революции
изумлялись, как скверно хозяйничало
дворянство в своих имениях. Дворянину было
*Борджиа были испанцами!
достаточно, если он "владел" имением и его упр
авляющий сколачивал ему необходимые средств
а для жизни в Париже. Эта аристократия
XVIII века была глубочайшей противоположностью
деятельной аристократии приобретателей
и завоевателей Англии и Пруссии. Стремление
к одному лишь самосохранению сделало французское
богатство неспособным к господству
над мировым рынком и к настоящей колонизации
даже в великие моменты французской истории.
И Grandseigneur* 1750 года как тип был
несомненным предшественником буржуа 1850
года, того безобидного рантье, которого только
национальное тщеславие время от времени дел
ает опасным, и именем которого Марксу, право,
не следовало бы пользоваться для обозначения
капиталистического общества.
Ибо капитал - это великое слово, в котором
выражено английское восприятие собственности.
Капитал означает хозяйственную энергию,
это - оружие, с которым выступают на борьбу
за успех. Французским кавалерам и рантье здесь
противостоят короли биржи, керосина и стали,
наслаждение которых состоит в сознании своего
хозяйственного всемогущества. Что простуда
может создать во всем мире падение курса, что
телеграмма из трех слов может вызывать катастрофы
на другой стороне земного шара, что торговля
и промышленность целых стран зависит
от даваемого этими новыми королями кредит
а - все это составляет их понятие собственности
и именно частной собственности. Нужно
*Важная персона, синьор (фр.).
уметь оценить весь пафос этого слова. Миллиардер
требует безграничной свободы своей личной
волей распоряжаться мировыми судьбами для
собственного удовольствия, без иного этического
критерия, кроме успеха. Он побеждает противник
а на поле своей деятельности всеми средств
ами кредита и спекуляции. Трест - это его
государство, его армия, а политическое государство
- нечто вроде его агента, которому он поруч
ает вести войны (таковы были испанская^
и южно-африканская^), заключать договоры
и подписывать мирные трактаты. Превращение
всего мира в трест - такова конечная цель этих
истинных властителей. Пусть номинальное право
собственности среднего человека остается неприкосновенным,
пусть он с полной свободой наследует,
продает и распределяет свою собственность
и имущество в виде ренты, хозяйственная
сила его как торгового капитала будет незаметно
направлена из центра в определенную сторону;
таким образом денежный магнат - собственник
в более высоком смысле и целые народы
и государства трудятся по его молчаливому прик
азанию и по его вездесущей воле. И этому понятию
собственности, за которым стоит деловой
либерализм, ныне противополагается прусское
понятие: собственность не как частная добыча,
а как нечто только порученное собственнику неким
целым, не как выражение и средство личного
могущества, а как доверенное благо, в управлении
которым собственник обязан давать отчет
государству. Национальное достояние не является
суммой индивидуальных единичных состояний,
а единичные состояния являются сово139
купностью функции общего хозяйственного могуществ
а. Великие слова Фридриха II должны
быть постоянно повторяемы: я - первый слуга
моего государства. Если каждое отдельное лицо
усвоит себе это воззрение, то социализм станет
фактом. Нет большего противоречия этому, чем
Людовик XIV с его реализованной формулой:
"Государство - это я". Прусская идея и якобинство,
социалистический и анархический инстинкты,
на троне или на улице - вот крайние
из вообще мыслимых противоположностей
в пределах западного мира, и на этом зиждется
неугасимая вражда между обоими народами.
Наполеон на острове святой Елены как-то сказ
ал: "Пруссия стояла на пути Франции со времен
Фридриха и останется преградой в будущем,
она была величайшим препятствием моим намерениям
на пользу Франции".
Ибо поистине форма, в которой проявляется
у французских рабочих потребность в реванше
по отношению к имущим, противоположна соци
ализму: это коммунизм в собственном смысле.
Рабочий тоже хочет быть рантье. Он ненавидит
чужой досуг, которого он сам никак не может
достигнуть. Равенство в пользовании благ
ами, равная возможность для каждого существов
ать, как рантье, - такова его цель, лежащ
ая также в основе знаменитой, истинно французской
формулы Прудона: собственность -
это кража. Ибо здесь собственность означает не
могущество, а обретенную возможность пользов
аться благами. Общность благ - а не превр
ащение средств производства в общее достояние,
распределение богатств, ("все должно при140
надлежать всем"), а не организация в тресты
производственных сил - таков французский
идеал в противоположность английскому.
И ему соответствует социалистическая утопия
Фурье: растворение государства в небольших
обществах, коммунах, "фаланстерах", которые
организуются в целях достижения при возможно
малой затрате труда возможно более полного
пользования жизнью.
То, чего хочет английский низший класс,
чтобы собственнический идеал высшего класса
стал ему доступен, попытался обрисовать Оуэн
в своем проекте своеобразной реформы капитал
а. Но тот, кто верит, что англо-американский
капитал хоть на шаг отступит с пути абсолютного
хозяйственного мирового господства, тот
плохо знает могущество викинговских инстинктов.
Безусловная личная свобода и вытек
ающее из нее на основе личных способностей
естественное неравенство служат здесь предпосылкой.
Вместо авторитарного социализма англос
аксонский миллиардер утверждает поистине
великолепный частный социализм, благотворительность
и призрение крупного масштаб
а, в котором сама власть становится наслаждением
и народ, получающий подаяние, в моральном
отношении побеждается. За блестящей
формой, в которой расходуются эти миллионы,
забывают, как они приобретены, это способ тех
давних корсаров, которые при праздничном
пиршестве в завоеванном замке бросали пленным
крохи со своего стола. Этот добровольный
отказ от части собственности укрепляет силу
всей собственности. И вопрос о том, должен ли
этот акт свободной воли быть превращен в обяз
анность, определенную законом, по существу
лежит в основе принципиального спора между
хозяйственными партиями будущего в Англии
и Америке. В настоящее время намечается тенденция
передачи обширных хозяйственных обл
астей, не приспособленных к спекуляции,
в руки правительства мнимого государства, подобно
рудникам и железным дорогам, но при
этом незаметно сохраняется власть превращать
это правительство при помощи демократических
форм парламентаризма, то есть путем оплаты
выборов и газет, вербуя таким образом избир
ателей и читателей, - в исполнительный орг
ан для ведения частных дел. В этом ужасная
опасность порабощения мира торгашеством.
Его орудием сейчас является Лига наций,
то есть система народов, пользующихся "самоупр
авлением" английского типа. В действительности
это система провинций, население
которых эксплуатируется олигархией торговцев
с помощью купленных парламентов и законов,
- как в римском мире, путем подкупа сен
аторов, проконсулов и народных трибунов.
Эту систему при ее возникновении постиг
Маркс, и против нее направлена вся ненависть
его критики современного общества. Он хочет
сокрушить это английское понятие всемогущей
частной собственности, но опять-таки ничего не
может сформулировать, кроме отрицания: экспропри
ация экспроприаторов, ограбление грабителей.
И все же в этом антианглийском принципе
заключен прусский: при сохранении полного
чисто германского уважения к собственно142
сти, предоставить ее могущество не отдельному
лицу, а совокупности, государству. Это и назыв
ается социализацией. Она с верным инстинктом
прогрессивно развивалась при незатемненном
теориями правлении Фридриха Вильгельм
а I и его преемников, вплоть до Бисмарка, в военных
и финансовых палатах первого и далее до
социальной политики последнего, пока ортодокс
альные и ренегатствующие марксисты немецкой
революции не стали наперебой портить эту
идею. Социализация не означает передачи собственности
государству путем отчуждения или
кражи. Она вообще не является вопросом о владельце,
а лишь вопросом техники управления.
Во имя лозунга, без меры и цели скупать предприятия,
и вместо того, чтобы предоставить их
инициативе и ответственности владельцев, перед
авать их органу управления, который в конце
концов теряет способность контроля, равносильно
разрушению социализма в его основаниях.
Старопрусская идея состояла в том, чтобы,
заботливо оберегая права собственности и наследов
ания, подчинить совокупную производительную
силу, в ее проявлениях, законодательству.
Идея заставить личную предприимчивость,
талант, энергию, как в игре опытного
шахматиста, действовать по правилам и с той
свободой, которую чувствует лишь тот, кто владеет
законами игры, была широко проведена
уже в старых союзах и синдикатах и должна был
а планомерно распространяться на организацию
труда, на его оценку, распределение дохода
и служебные отношения между руководящими
и исполнительными органами. Социализация
означает медленное, лишь в течение десятилетий
завершающееся превращение рабочего в хозяйственного
чиновника, предпринимателя -
в ответственного административного чиновника
с очень широкими полномочиями, а собственность
- в своего рода наследственное ленное
владение, в смысле старых времен, связанное
с определенной суммой прав и обязанностей.
Хозяйственная воля остается свободной, подобно
воле шахматного игрока: только действие ее
подчиняется известному порядку. Тип прусского
чиновника, лучшего в мире чиновника, воспит
али Гогенцоллерны. Он обеспечивает возможность
проведения социализации своими наследственными
социалистическими способностями.
Он уже 200 лет является воплощением того,
что составляет задачу социализма. В этот тип
рабочий должен будет развиться, когда он перест
анет быть марксистом, и благодаря этому начнет
превращаться в социалиста. "Государство
будущего" - это чиновничье государство. Это
неизбежное состояние конечной фазы развития,
которое предполагает наша цивилизация с ее зар
анее предопределенным направлением. Социализм
миллиардеров тоже незаметно превратил
бы народ в армию частных чиновников. Большие
тресты уже теперь представляют собой частные
государства, которые осуществляют протектор
ат над официальным государством. Прусский
социализм, однако, означает подчинение
этих хозяйственных государств отдельных профессион
альных отраслей общему порядку госуд
арства. Спорный вопрос между консерваторами
и пролетариями - это, по существу, вовсе не
вопрос о необходимости этой авторитарно-соци-
алистической системы, которой можно было бы
избегнуть, только приняв американскую систему
(к этому и стремится немецкий либерализм),
но лишь вопрос о верховной власти. Ныне на
первый взгляд возможно проведение социализм
а и сверху и снизу, и в том и в другом случае
в форме диктатуры. В действительности же оба
типа постепенно вылились бы в ту же самую конечную
форму. В настоящий момент это еще до
такой степени непонятно, что обе партии продолж
ают видеть в конституции окончательное
решение. Но здесь дело не в тезисах, а в личностях.
Если рабочим вождям не удастся в ближай-
шее время выказать требуемые от них высокие
государственные способности, то их проявят
другие. В организации, принципиально устраняющей
различие между рабочими и чиновник
ами, где каждому способному человеку открыт
упорядоченный путь от физического труда низшего
разряда через должности надзирателей
к руководству хозяйственным организмом, -
в руках прирожденного государственного человек
а сольются консервативные и пролетарские
конечные цели: полная национализация хозяй-
ственной жизни не путем конфискации, а путем
законодательства. Однако высшее управление
не может быть республиканским. Республика
ныне означает, если отбросить в сторону все иллюзии,
продажность исполнительной власти частному
капиталу. Монарх повинуется традиции
своего дома и миросозерцанию, вытекающему
из его призвания. Можно об этом думать как
угодно, но, во всяком случае, это его поднимает
над партийной политикой интересов современного
типа. Он - третейский судья, и если в госуд
арстве, организованном по социалистическому
образцу, профессиональные советы вплоть до
высшего государственного совета выбирают людей
по их практическим способностям, он может
делать выбор более узко - по нравственным
качествам. Президент же или премьер-министр,
или народный комиссар - креатура партии,
а партия - креатура тех, кто ее оплачивает.
Монарх - ныне единственная защита правительств
а от торгашества. Мощь частного капит
ала соединяет монархические и социалистические
принципы. Индивидуалистический идеал
собственности означает подчинение государства
свободным хозяйственным силам, иными словами,
демократию, то есть продажность правительств
а частному богатству. В современной демокр
атии народные вожди выступают не против
вождей капитала, а против самих денег и их
анонимной власти. Вопрос в том, многие ли из
вождей могут противостоять этой власти. Чтобы
узнать, чем уже немолодая и поэтому воодушевленн
ая своими собственными достоинствами демокр
атия в действительности отличается от
той, какую представляют себе идеологи, следует
почитать рассказ Саллюстия о Катилине^
и Югурте^. Нам несомненно предстоит оказ
аться в том же положении, в каком был Рим,
но монархически-социалистический строй мог
бы сделать это положение не опасным.
Таковы три идеала собственности, которые
ныне борются между собой: коммунистический,
индивидуалистический и социалистичес146
кий. Соответственно, их конечная цель - это
распределение, организация в тресты или упр
авление совокупной производительной собственностью
мира.
Я до сих пор умалчивал о России; намеренно,
так как здесь есть различие не двух народов,
но двух миров. Русские* вообще не представляют
собой народа, как немецкий или англий-
ский. В них заложены возможности многих народов
будущего, как в германцах времен Каролингов^.
Русский дух знаменует собой обещание
грядущей культуры, между тем как вечерние
тени на Западе становятся все длиннее
и длиннее. Разницу между русским и западным
духом необходимо подчеркивать самым решительным
образом. Как бы глубоко ни было душевное
и, следовательно, религиозное, политическое
и хозяйственное противоречие между англич
анами, немцами, американцами и француз
ами, но перед русским началом они немедленно
смыкаются в один замкнутый мир. Нас обманыв
ает впечатление от некоторых, принявших зап
адную окраску, жителей русских городов. Настоящий
русский нам внутренне столь же чужд,
как римлянин эпохи царей и китаец времен задолго
до Конфуция, если бы они внезапно появились
среди нас. Он сам это всегда сознавал,
*Подробное изложение будет дано во II-ом томе "Заката
Европы".
проводя разграничительную черту между "матушкой
Россией" и "Европой".
Для нас русская душа - за грязью, музыкой,
водкой, смирением и своеобразной грустью -
остается чем-то непостижимым. Наши суждения
о России, суждения поздних и духовно созревших
городских жителей совсем иной культуры,
- мы создаем их сами. То, что мы здесь
"познаем", это не первые проблески теперь
лишь рождающейся души, о которой даже Достоевский
говорит лишь беспомощными намек
ами, но созданный нашим духом образ этой
души; он возникает на основании поверхностного
представления о русской жизни и русской
истории. Почерпнутыми из собственного нашего
внутреннего опыта определениями вроде воли,
разума, душевного склада мы делаем его
ложным. Тем не менее некоторым, быть может,
доступно едва выразимое словами впечатление
об этой душе. Оно, по крайней мере, не заставляет
сомневаться в той неизмеримой пропасти,
которая лежит между нами и ими.
Эта по-детски туманная и полная предчувствий
Россия была замучена, разорена, изранена,
отравлена "Европой", навязанными ей формами
уже мужественно зрелой, чужой, властной культуры.
Города нашего типа, указывающие на наш
духовный уклад, были внедрены в живое тело
этого народа, перезрелые способы мышления,
жизненные взгляды, государственные идеи, науки
- привиты его неразвитому сознанию.
К 1700 году Петр Великий навязывает народу по
западному образцу политический стиль барокко
с его дипломатией кабинетов, династической по148
литикой, управлением и войском; к 1800 году
переносятся сюда совершенно непонятные русскому
человеку английские идеи в формулировке
французских писателей, чтобы отуманить головы
тонкого слоя представителей высшего
класса; к 1900 году книжные глупцы из русской
интеллигенции вводят марксизм, этот в высшей
степени сложный продукт западноевропейской
диалектики, об основах которого они не имеют
ни малейшего понятия. Петр Великий перестроил
истинно русское царство в великую державу,
входящую в систему западных государств, и таким
образом нанес вред его естественному развитию.
Интеллигенция, которая представляет собой
часть истинно русского духа, испорченного,
однако же, городами, созданными по чужому обр
азцу, исказила примитивное мышление этой
страны; свои смутные стремления к собственным,
осуществимым в далеком будущем порядк
ам, вроде общинного владения всей землей
"матушки России", превратила она в детские
и пустые теории во вкусе французских профессион
альных революционеров. Петровство и большевизм
одинаково бессмысленно и роковым обр
азом, благодаря русскому бесконечному смирению
и готовности к жертвам, воплотили в реальную
действительность ложно истолкованные понятия,
созданные Западом, - Версальский двор
и Парижскую коммуну. Тем не менее введенные
ими порядки держатся лишь на поверхности
русского бытия, и одно, как и другое, может внез
апно исчезнуть и столь же внезапно вернуться.
Русский дух сам по себе до сих пор проявлялся
лишь в религиозных переживаниях, но не в ре149
альных социальных и политических действиях.
Не понимают Достоевского, этого святого в навяз
анном ему Западом бессмысленном и смешном
образе писателя романов, если его социальные
"проблемы" воспринимают не только как форму
его романов. Его сущность читается больше между
строк, и в "Братьях Карамазовых" он достиг
ает такой религиозной глубины, с которой можно
было бы сопоставить только проникновенность
Данте. Революционная же политика исходит
от небольшого, не способного уже чувствов
ать "по-русски" и по происхождению своему
едва ли русского, слоя жителей больших городов,
она проявляется поэтому в форме доктринерского
принуждения с одной стороны и инстинктивной
самозащиты с другой.
Отсюда та плодотворная, глубокая, исконная
русская ненависть к Западу, этому яду в собственном
теле, которая с одинаковой силой сказыв
ается как во внутренних страданиях Достоевского
и в резких выпадах Толстого, так и в бессловесных
переживаниях среднего человека;
эта часто бессознательная, часто скрывающаяся
за искренней любовью, ненасытная ненависть
ко всем символам фаустовской воли, к городам
- прежде всего к Петербургу - которые, как
опорные пункты этой воли, внедрились в крестьянскую
стихию этой бесконечной равнины,
ненависть к наукам и искусствам, мышлению,
чувствованию, государству, праву, управлению,
к деньгам, промышленности, образованию, обществу,
ко всему. Эта исконная ненависть апок
алипсиса к античной культуре, нечто от мрачного
ожесточения времени Маккавеев^ и того
восстания, которое в гораздо более позднюю эпоху
привело к разрушению Иерусалима, лежит,
безусловно, в основе большевизма. Его доктринерские
построения не смогли бы вызвать той
силы движения, с которой оно продолжается до
сих пор. Инстинкты коренной России наталкив
ают его на борьбу с Западом. Запад воплотился
в "петровстве", и большевизм, как порождение
этого "петровства", в конце концов будет уничтожен
для завершения внутреннего освобождения
от Европы.
Западный пролетарий стремится преобразов
ать цивилизацию Запада в своем духе; русский
же интеллигент стремится ее уничтожить, большей
частью вопреки своему знанию, которое сост
авляет тонкую поверхностную оболочку его
инстинктов. Таков смысл восточного нигилизма.
Наша цивилизация стала чисто городской, там
уже не существует "массы", а только "народ".
Истинный русский всегда крестьянин, кем бы он
ни был - ученым или чиновником. Города, возникшие
из подражания, с их искусственно созд
анной массой и массовой идеологией, не затрагив
ают интересов русского человека. Несмотря
на весь марксизм, здесь существует только агр
арный вопрос. "Рабочий" - это недоразумение.
Нетронутая, неразрушенная страна, как
у германцев времен Каролингов, здесь единственн
ая действительность. Эту ступень мы пережили
тысячелетие тому назад. Мы не понимаем
друг друга. Мы, западные европейцы, больше не
связаны с землей. Если мы селимся в деревне,
то мы приносим туда с собой город, со всеми его
душевными условиями, и притом носим их
в крови, а не как русский интеллигент только
в голове. Русский же переносит в душе своей деревню
в русские города. Необходимо постоянно
отличать русскую душу от русской системы, созн
ание вождей от инстинктов идущих за ними
масс, чтобы постичь непроходимую пропасть
между восточным и западным "социализмом".
Что такое панславизм, как не западно-политическ
ая маска, за которой кроется чувство великой
религиозной миссии? Русский рабочий, несмотря
на все промышленные лозунги вроде прибавочной
стоимости и экспроприации, не является
рабочим большого города; это не человек массы,
как рабочий в Манчестере, Эссене и Питтсбурге,
а бежавший от земли пахарь и косарь, исполненный
ненавистью к чужой далекой силе, оторвавшей
его от прирожденного призвания, от связи
с которым его душа все же не может освободиться.
Совершенно безразлично, на основании каких
воззрений действует большевизм. Если в его
программе стояли бы прямо противоположные
требования, то его бессознательная миссия по отношению
к пробуждающейся России была бы
все же та же - нигилизм.
Но духовные подонки наших городов воодушевляются
большевизмом. Он стал модой у праздных
и расхлябанных умов, оружием для зарж
авевших душ жителей мировых городов, -
проявление гнилой крови. Салонный спартакизм
- тоже самое, что теософия и оккультизм:
у нас это то, чем был не для восточных рабов Рим
а, а для самих вырождающихся римлян, культ
Изиды. То, что спартакизм внедрился в Берлине,
объясняется невероятной лживостью этой
революции, в которой не осталось ничего истинного.
Что непроходимые глупцы учредили крестьянские
советы, чтобы подражать советским
формулам, не заметив, что там проблемой являлся
аграрный вопрос, здесь же вопрос городской
- все это имеет мало значения. В Германии
спартакизм, в противоположность социализму,
не имеет будущего. Но большевизм завоюет
Париж, и здесь в соединении с анархическим
синдикализмом даст удовлетворение усталой,
нуждающейся в сенсациях французской
душе. Он будет формой, в которой выразится
taedium vitae* этого пресыщенного жизнью город
а-великана. Большевизм, как опасный яд
для рафинированных душ, имеет на Западе
большую будущность, чем на Востоке.
В России его сменит единственно возможная
при таких условиях народная форма в виде нового
царизма какого-либо типа, и можно предпол
агать, что этот строй будет стоять ближе к прусско-соци
алистическим формам, чем к парламент
арно-капиталистическим. Однако будущее,
скрытое в глубоких недрах России, заключается
не в разрешении политических и социальных затруднений,
но в подготовляющемся рождении
новой религии, третьей из числа богатых возможностей
в христианстве, подобно тому как
германско-западная культура начала к 1000 году
бессознательно создавать вторую. Достоевский
- один из идущих вперед глашатаев этой
безымянной, но ныне уже с тихой, бесконечной
нежной силой распространяющейся веры.
* Пресыщение жизнью (лат.).
Мы, люди Запада, в религиозном отношении
конченные люди. В наших городских душах
прежняя религиозность давно приняла интеллекту
альную форму "проблем". Деятельность
церкви завершилась на Тридентском соборе.
Из пуританства родился капитализм, из пиетизм
а - социализм. Англо-американские секты
воплощают только потребность нервных деловых
людей в душевном развлечении при помощи
богословских вопросов. Ничего не может
быть отвратительнее попытки известного напр
авления в протестантизме оживить его труп,
растирая его большевистской грязью. В другом
месте тот же опыт был проделан с оккультизмом
и теософией. И нет ничего обманчивее надежды
на то, что русская религия будущего оплодотворит
западную. В этом ныне не должно
было бы быть сомнений: русский нигилизм, напр
авляя свою ненависть против государства,
знания, искусства, направляет ее также против
Рима и Виттенберга, дух которых сказался на
всех формах западной культуры и разрушается
вместе с ними. Русский дух отодвинет в сторону
западное развитие и через Византию непосредственно
примкнет к Иерусалиму.
Но этим еще раз подчеркивается, насколько
незначителен большевизм - эта кровавая карик
атура на западные проблемы, когда-то возникш
ая из западной религиозности - в великом
мировом вопросе, который ныне ставится
Западом и имеет значение лишь для поверхностного
слоя России: выбор между прусской или
английской идеей, социализмом и капитализмом,
государством и парламентом.
Закладка в соц.сетях
