Жанр: Электронное издание
МАРКС
xviii
Этот могучий последний бой между двумя герм
анскими идеями встречает на своем пути совершенно
иной фактор: рабочий вопрос. Там -
внутреннее противоречие мировоззрений, требующее
решения, чтобы придать формам бытия
фаустовского человека окончательное единство;
здесь - материальная нужда, которая требует
изменения нынешних условий жизни. Одно,
так сказать, - метафизика, другое - политическ
ая экономия. Этим определением установлен
а градация обоих явлений.
Проблема "четвертого сословия" возникает
в каждой культуре при ее переходе в цивилизацию.
Для нас она возникла в XIX веке, Руссо
внезапно устарел. Третье сословие - продукт
города, занимающего равное положение с деревней,
четвертое - продукт мирового города,
уничтожающего деревню. Это лишенный душевных
корней народ поздних состояний культуры,
бродячая, бесформенная и враждебная
формам масса, которая, скитаясь по каменным
лабиринтам, поглощает вокруг себя живой остаток
человечности, не имея родины, ожесточенн
ая и несчастная, полная ненависти к прочным
109
градациям старой культуры, которая для нее отмерл
а, она грезит об освобождении из своего невозможного
состояния.
Западноевропейская цивилизация во всех
проявлениях и жизненных формах по существу
подвластна машинной индустрии. Промышленный
рабочий отнюдь не является четвертым
сословием, он чувствует лишь себя по праву
представителем этого сословия. Он - символ.
Он возник как тип вместе с этой цивилизацией,
и он глубоко чувствует неудовлетворительность
своего положения. Если другие являются рабами
нашего технического столетия, инженер,
так же как и предприниматель, то он - раб по
существу.
Но решение рабочего вопроса относительно
одного лишь рабочего и посредством его одного
невозможно. Четвертое сословие само по себе
только голый факт, а не идея. По отношению
к факту возможны только компромиссы матери
ального характера, не как осуществление каких-либо
идеалов, но как стратегические результ
аты длительной борьбы. Борьба эта ведется
ради собственной выгоды за счет других
и в результате приводит к некоторому затишью,
в котором борющиеся стороны покорно
принимают создавшееся положение, кажущееся
счастьем после борьбы. Счастье китайцев,
счастье императорской эпохи Рима: раnеm et
circenses*. Сейчас это еще трудно понять, так
как мы переживаем момент высшего напряжения
и раздражения масс больших городов, и на*
Хлеба и зрелищ (лат.).
блюдатель, поддаваясь шумным лозунгам, переоценив
ает односторонние перспективы, рисуемые
классовым эгоизмом; через одно, два
столетия все пройдет, если рабочее движение не
станет на путь служения какой-нибудь общей
идее. Что осталось от страстей времен Гракхов
в эпоху Августа? Проблема не была решена, она
изжила себя.
Теперь выступает Маркс. Он сделал попытку
при помощи блестящего построения поднять
факт на высоту идеи. На могучее противоречие
между духом викингов и духом монашеских орденов
он набросил покрывало тонкой, но крепко
сотканной теории, и создал таким образом
популярный взгляд на историю, который в настоящее
время фактически господствует в воззрениях
широких масс. Маркс возник в прусской
атмосфере, жил в английской, оставаясь
однако в равной мере чуждым душам обоих народов.
Как представитель естественнонаучного
XIX столетия, он был хорошим материалистом
и скверным психологом. В итоге, вместо того
чтобы заполнить идейным содержанием великие
реальности, он низвел идеи к понятиям,
к интересам. Вместо английской крови, которой
он не ощущал в себе, он умел разглядеть
только английские вещи и понятия, и в Гегеле,
в большой степени воплощавшем прусскую госуд
арственную мысль, ему был доступен только
метод. Так, Маркс подменил посредством поистине
странной комбинации противоречия инстинктов
двух германских рас материальным
противоречием двух слоев. Он приписал "пролет
ариату", четвертому сословию, прусскую
идею социализма и "буржуазии", третьему сословию
- английскую идею капитализма.
В этой системе впервые дано определенное значение
упомянутых четырех понятий, в том виде
как они сегодня усвоены каждым. При помощи
этих, неотразимых в своей простоте лозунгов,
ему удалось объединить рабочих почти всех
стран в класс с ясно выраженным классовым созн
анием. Его языком говорит, его понятиями
мыслит ныне четвертое сословие. Пролетариат
перестал быть названием, он стал задачей. Будущее
стало с этих пор рассматриваться под углом
зрения литературного произведения. В поверхностности
этой системы заключается ее сила.
Хотя теперь, как и раньше, существует испанско-церковный,
англо-капиталистический и авторит
арно-прусский социализм и пролетарские
движения анархического, капиталистического
и истинно социалистического типа, однако это
остается неизвестным. Вера в главную цель
сильнее действительности, и она сосредоточена,
как всегда на Западе, в одной книге, сомнение
в абсолютной истинности которой считается преступлением.
Только печатное слово обеспечивает
фаустовскому духу влияние в отдаленнейшем
пространстве и времени. В английской революции
это была Библия, во французской - "Общественный
договор" Руссо, в немецкой -
"Коммунистический манифест". Из истолкования
противоречий рас в смысле противоречия
классов и старых германских инстинктов -
в смысле недавно возникших потребностей населения
больших городов - вытекает решающее
понятие классовой борьбы. Горизонтальное
направление исторических сил превращается
в вертикальное: таков смысл материалистического
понимания истории. Естественнонаучный
образ мышления того времени требовал противопост
авления силы и материи: материя политических
сил называется народом, материя хозяйственных
сил - классом. Марксизм смешивает
сравнительную ценность обеих сил и, благодаря
этому, обеих материй. Поэтому слово класс приобрет
ает совершенно новое значение.
С полным непониманием психологии, свойственным
воспитанному на естествознании уму
50-ых годов XIX века, Маркс не знает, что ему
делать с различием сословия и класса. Сословие
- это этическое понятие, выражение идеи.
Привилегированные в 1789 году противостояли
бюргерству как сословие, воплощавшее известный
идеал формы, grandeur*, courtoisie**, внутреннее
и внешнее благородство, - что бы ни
оставалось от этих качеств после вырождения.
Третье сословие оспаривало этическое превосходство
старых благородных традиций и только
отсюда выводило отрицание социальных привилегий.
Воспитанный по-английски рассудок
парижан противополагал этому другой идеал,
и французский инстинкт создал из этого принцип
равенства в этическом смысле. Таково было
новое значение выражения "человеческое общество",
а именно равенство и обязательный
для всех нравственный идеал, основанный на
разуме и природе, а не на крови и традиции.
*Величие, знатность (фр.).
**Этикет, любезность, благородство (фр.).
Класс же, в противоположность этому, понятие
чисто хозяйственное, на его основе этикополитическ
ая идея третьего сословия 1789 год
а превращается в хозяйственное понятие, хар
актерное для 50-х годов. Сословный идеал обр
атился в классовый интерес. Только в Англии
классы издавна поднимались по ступеням бог
атства. Средний класс включал в себя тех, кто
жил своим трудом, не будучи бедным. Высший
класс был богат, не работая. Низший класс работ
ал и был беден. В Пруссии гранью, разделявшей
классы, было служебное положение -
то или иное соотношение между правом повелев
ать и подчиненностью. Здесь, наряду с крестьянским
сословием, был класс чиновников,
следовательно, вообще не хозяйственная единиц
а, а функциональное единство. Напротив,
существенную особенность современной Франции
составляет отсутствие настоящих классов.
Нация представляет собой беспорядочную
массу, из которой выделяются богатые и бедные,
однако, не образуя при этом класса. Вся
нация - один класс, правда не во всей строгости
германских подразделений, но все же один
единственный класс.
Итак, Маркс мыслит чисто по-английски.
Его система двух классов выведена из уклада
жизни народа купцов, который принес в жертву
свое сельское хозяйство торговле и никогда
не обладал государственным чиновничеством
с ясно выраженным - прусским - сословным
сознанием. Здесь существуют только "буржуа"
и "пролетарий", субъект и объект предприятия,
грабитель и ограбленный, совершенно
в духе викингов. В пределах господства прусской
государственной идеи эти понятия бессмысленны.
Маркс был бы неспособен отличить
идею, вытекающую из принципа "все за
всех", по которой каждое отдельное лицо без
различия положений считалось слугой целого
государства - от факта английского промышленного
рабства. Он заимствовал один лишь
внешний облик прусской идеи: организацию,
дисциплину, общность, нечто совершенно нез
ависимое от отдельного класса, техническую
форму, социализм, чтобы вручить его, как
цель и оружие, рабочему классу, на англий-
ский образец организованному society, вручить
с тем, чтобы класс этот, опять-таки совершенно
в духе викингов, мог переменить свою роль огр
абленного на роль грабителя, т. е. совершить
экспроприацию экспроприаторов - и притом
с весьма эгоистической программой дележа добычи
после победы.
Все еще затруднительно дать точное определение
обоих классов. Буржуазия в рамках
марксистской мысли означает нечто совсем
иное, чем у Руссо. Большая разница - употребляют
ли это выражение для противопост
авления привилегированным феодальной эпохи,
или с точки зрения городских рабочих
масс. Наряду с тремя сословиями 1789 года,
по самому смыслу их не существует еще четвертого
сословия, рядом с нынешним четвертым
- нет больше первого и второго. Сьейес^
исчислял духовенство в 80.000, дворянство -
в 120.000, третье сословие - в 25 миллионов
человек. По этому счету последнее сословие -
это народ. Буржуазия значит "все". Французский
крестьянин тоже буржуа.
Четвертое же сословие представляет собой
меньшинство, и не может быть даже резко выделено,
так как в зависимости от обозначений -
ремесленники, промышленные рабочие, пролет
арии, масса - граница определяется различно.
Четвертое сословие иногда определяется и еще
чаще ощущается так, что оно очень мало отлич
ается от буржуазии - это снова "все" за исключением
предпринимателей.
Третье сословие собственно было отрицательным
понятием. Оно выражает собой мысль, что
больше не должно быть никаких сословий. Четвертое
же сословие снова уничтожает это равенство.
Оно выдвигает один отдельный профессион
альный класс как образец социальной жизни,
оно возвращается назад за рубеж 1789 года
и выступает в качестве привилегированного сословия.
Это заложено в понятии диктатуры
пролетариата, господства класса, который не
уверен в своем численном превосходстве. Таким
образом, классовая цель превратилась в карик
атуру старого сословного идеала. То, что
звучит из этих построений, есть лишь литератур
а, а не кровь и воспитание, однако смехотворные
картины немецкой революции: рабочие советы
в качестве новой верховной палаты, возвышение
рабочего до английского джентльмена
при помощи забастовок при продолжающей поступ
ать заработной плате, - как и во времена
Кромвеля и Робеспьера, показали, что иногда
литература может превращаться в странную
действительность.
Однако и мораль Маркса - английского происхождения.
Марксизм обнаруживает в каждом
своем положении, что он вытекает из богословского,
а не политического образа мышления.
Его экономическая теория - это только последствие
его основного этического чувства, и матери
алистическое понимание истории составляет
только заключительную главу той философии,
корни которой восходят к английской революции
с ее библейским настроением, с тех пор
ставшим обязательным для английской мысли.
Поэтому основные понятия Маркса ощущаются
как моральные противоречия. Термины
"социализм" и "капитализм" обозначают добро
и зло в этой безрелигиозной религии. Буржуа
- это дьявол, наемный рабочий - ангел новой
мифологии; и достаточно только немного углубиться
в вульгарный пафос "Коммунистического
манифеста", чтобы под этим покровом узн
ать индепендентское христианство. Социальн
ая эволюция - это "Божья воля". "Конечная
цель" прежде называлась вечным блаженством,
"крушение буржуазного общества" -
страшным судом. Таким образом Маркс проповедует
презрение к труду. Быть может, он этого
даже не чувствовал. Труд, суровая, продолжительн
ая утомительная работа - это несчастье,
а приобретение, не сопряженное с работой -
счастье. За истинно английским презрением
к человеку, у которого нет ничего кроме рук,
для того чтобы зарабатывать средства к жизни,
скрывается инстинкт викинга, призвание которого
собирать добычу, а не чинить свои паруса.
Поэтому в Англии представитель физического
труда более раб, чем где-либо. Он раб в моральном
отношении, он чувствует, что его способ зар
аботка исключает для него возможность назыв
аться джентльменом. В понятиях буржуазии
и пролетариата противостоят друг другу чисто
английские оценки торгового барыша и физического
труда* Одно - счастье, другое - несчастье,
одно - благородно, другое - низменно. Нен
ависть несчастного подсказывает ему, что первое
- это профессия злого, второе - доброго.
Так объясняется духовная структура Маркса,
которая обусловила его критику общества и роковое
его значение для истинного социализма.
Он знал сущность труда только в английском
понимании, как средство стать богатым, как
средство, лишенное нравственной глубины, ибо
только успех, только деньги, только ставшая
видимой милость Бога приобретала нравственное
значение. Англичанин лишен понимания
достоинства строгого труда. Труд лишает благородств
а, он горькая необходимость, - горе
тому, кто ничего не имеет, кроме своего труда,
кто ничем не владеет, не трудясь постоянно, и,
в особенности, кто никогда ничем не будет владеть.
Если бы Маркс уловил смысл прусского
понятия труда, деятельности ради ее самой, как
*А не физического и умственного труда. Умственный труженик
должен выбрать определенную позицию по отношению
к этим хозяйственным партиям, подобно тому,
как он выбирает между тори и вигами. В Англии тех
дней он стоял в качестве джентльмена - за торгашество.
службы во имя общности, для "всех", а не для
себя, как обязанности, которая облагораживает
независимо от рода работы, то его "Манифест",
вероятно, никогда не был бы написан.
Но здесь ему пришел на помощь его еврей-
ский инстинкт, который он сам подчеркивал
в своей работе "О еврейском вопросе". Проклятие,
которому предана физическая работа
в начале "Исхода", запрет осквернять трудом
субботу, все это сделало старозаветный пафос
доступным английскому мироощущению. Отсюд
а ненависть Маркса к тем, которым не нужно
работать. Социалист Фихте стал бы их презир
ать как лентяев, как лишних людей, забывших
свой долг, как паразитов жизни, но инстинкт
Маркса внушает к ним зависть. Им
слишком хорошо, и поэтому следует восстать
против них. Маркс привил пролетариату презрение
к труду. Его фанатичные последователи
соглашаются на уничтожение всей культуры,
лишь бы только по возможности сократить количество
необходимого труда. Лютер прославлял
простейшую работу как угодную Богу, Гете
- как "требование дня"; перед взором же
Маркса открывается идеал пролетарского рая,
в котором пролетарий обладает всем без всяких
усилий - таков конечный смысл экспроприации
счастливых. Он прав по отношению к английскому
инстинкту. То, что англичанин назыв
ает счастьем, это успех в делах, который сберег
ает физический труд и таким образом превращ
ает человека в джентльмена. Это подходит
всем англичанам. Для нас это обыденно, это снобизм
дурного тона.
Такая этика владеет экономическими предст
авлениями Маркса. Его мышление совершенно
манчестерское, оно напоминает идеи Кобден
а, который как раз в то время добился победы
учения вигов о свободной торговле. Маркс ведет
борьбу с капитализмом, который оправдывается
Бентамом и Шефтсбери и формулируется
Адамом Смитом. Но так как Маркс был только
критиком, все отрицающим и лишенным творчеств
а, то он заимствует свой принцип у того самого
начала, которое он отвергает.
Труд для него - товар, а не "обязанность":
таково ядро его политической экономии. Его
мораль становится деловой моралью. Между
строк у Маркса читаешь не о том, что заниматься
"делами" безнравственно, а наоборот, что рабочий
был дураком, не делая этого. И рабочий
это понял. Борьба за заработную плату превращ
ается в спекуляцию, рабочий становится торговцем
своим товаром - "трудом". Тайна знаменитой
фразы о прибавочной стоимости состоит
в том, что в ней чувствуют добычу, которую
уносит торговец - представитель противной
стороны. Ему завидуют. Классовый эгоизм возводится
в принцип. Рабочий физического труда
хочет не только торговать, но и подчинить себе
рынок. Истинный марксист настроен враждебно
к государству совершенно по той же причине,
что и виг: оно ставит преграды его беспощ
адной борьбе за свои частные деловые интересы.
Марксизм - это капитализм рабочего класс
а. Вспомним Дарвина, который духовно так
же близок Марксу, как Мальтус и Кобден. Торговля
постоянно мыслилась как борьба за суще120
ствование. В промышленности предприниматель
торгует товаром "деньги", рабочий физического
труда - товаром "труд". Маркс хочет
отнять право применения капитала в частных
интересах, но он не знает ничего лучшего, как
заменить его правом рабочих применять труд
в частных интересах. Это не социалистично,
но совершенно по-английски.
Ибо Маркс и в этом отношении превратился
в англичанина: государство не входит в его мышление.
Он мыслит при помощи образа
society - безгосударственно. Как в политически-п
арламентарной жизни Англии, так и в хозяйственной
жизни его мира существует только
система двух независимых партий и ничего, что
стояло бы над ними. Тут, следовательно, мыслим
а только борьба, без третейского суда, только
победа или поражение, только диктатура одной
из двух партий. Диктатуру капиталистической,
злой партии "Манифест" хочет заменить
диктатурой пролетарской, доброй партии. Других
возможностей Маркс не видит.
Однако прусское социалистическое государство
стоит по ту сторону такого добра и зла. Оно -
это весь народ, и по отношению к его безусловному
суверенитету обе партии - только партии,
меньшинство, и обе служат целому. Социализм,
выражаясь чисто технически, есть административный
принцип. Каждый рабочий в конце концов
принимает характер чиновника, а не торговц
а, каждый предприниматель тоже. Существуют
промышленные чиновники и торговые чиновники,
точно так же как военные чиновники
и чиновники путей сообщений. Это было осуще121
ствлено в широком масштабе в египетской культуре,
и совершенно иным образом - в китай-
ской. Социализм - это внутренняя форма политической
цивилизации Запада, он символически
выявился в готических городах с их цехами
и гильдиями, в системе готических соборов,
где каждая маленькая составная часть предст
авляет необходимый элемент динамического
целого. Этого Маркс не понял. Его горизонт
и его творческие силы не шли дальше того, чтобы
перекроить частное общество торговцев
в частное общество рабочих. Будучи перворазрядным
критиком, Маркс был бессилен как творец.
Его постоянное уклонение от вопроса, как
следует себе представлять правительственную
форму задуманного им грандиозного мирового
механизма, его дилетантское восхваление "советской
системы" парижской коммуны 1871 год
а, возникшей при особых условиях, создавшейся
в осажденном большом городе и вообще
нежизнеспособной - служит тому доказательством.
Творчеству нельзя научиться. Оно есть
или его нет. Социал-демократия XIX века в ее
целом выдвинула только одного крупного творц
а, одного политика, который умел управлять,
а не писать: это был Бебель, бесспорно, не первый
ум своей партии, но первый и единственный
ее организатор. Властителю нужны совершенно
другие таланты, нежели ум в том смысле,
который ему придают литераторы. Наполеон не
терпел вокруг себя "писак".
Из хозяйственного дарвинизма англичан и системы
двух классов Маркса получается забастовк
а как естественное оружие в борьбе между тор122
говцами и торгующими рабочими. При помощи
забастовки покупателю отказывают в товаре
"труд". Посредством забастовки противной стороны
- локаута - отказывают покупателю "денег".
Запасная армия рабочих обеспечивает сбыт
товара продавцам денег, а запасная армия предприним
ателей (недостаток рабочих рук) обеспечив
ает сбыт продавцам труда. Забастовка - это
отличительный признак несоциалистичности
марксизма, классический признак его происхождения
от философии торговцев, к которой
Маркс примыкал по инстинкту и привычке.
Напротив, в государстве труд не товар, а обяз
анность по отношению к целому. Прусская демокр
атизация состоит именно в том, что она не
делает никакой разницы в оценке нравственного
достоинства труда: судья и ученый "трудятся"
так же, как рудокоп и плавильщик железа.
Таким образом, когда во время немецкой революции
рабочий физического труда стал грабить
остальной народ, выжимая за возможно меньшее
количество работы большее количество денег,
и обнаружил стремление поднять значение
своего "товара" по сравнению со всяким другим,
то это было проявлением английского дух
а. В основе забастовки как средства борьбы лежит
предположение, что нет народа как госуд
арства, а существуют только партии. Идея свободной
борьбы за заработную плату и исключительное
право устанавливать эту плату после
победы пролетарской партии - идея марксистск
ая и, следовательно, английская.
Прусская идея состоит в беспартийном, госуд
арственном регулировании заработной платы
за каждый род труда, сообразно с общим хозяй-
ственным положением; плата эта планомерно
распределяется по профессиям, в интересах всего
народа, а не одного лишь отдельного профессион
ального класса. Это порядок определения
содержания чиновников, распространенный на
всех трудящихся. Он включает в себя запрещение
забастовки как противогосударственного
и торгашеского частного метода. Право определения
ставок на труд должно быть отнято и у работод
ателей и рабочих и передано общему хозяйственному
совету, так чтобы обе стороны счит
ались с вполне определенной величиной, как
это уже издавна практикуется с другими ставками
сообразно стоимости управления промышленным
предприятием и стоимости жизни*.
Марксизм с точки зрения прирожденных
свойств пруссака-социалиста лишен смысла.
Он может их отрицать и стремиться ослабить,
но они в конце концов окажутся сильнее, как
все живое и естественное по сравнению с теорией.
Там, где господствует английский дух,
марксизм у себя дома, здесь его лучше понимают,
чем истинный социализм, и здесь, с возникновением
серьезного единоборства между обеими
хозяйственными партиями, парламентаризм
*При этом следовало бы установить систему, по которой
каждый трудящийся, офицер и административный чиновник
так же, как рабочий физического труда, имел бы
текущий счет в своего рода государственной сберегательной
кассе, куда все обязанные что-либо вносить
должны направлять свои взносы. Отдельным лицам на
основании определенного правила распределения полаг
ается известная сумма, соразмерная с числом лет службы
и величиной семьи.
старого склада обречен на гибель. Обе партии
имущих, образовавшиеся из представителей
высшего класса, были организованы как объединения
политического характера и в конце
концов оказывались солидарными в хозяйственных
вопросах. Даже борьба за систему свободной
торговли, в которой к 50-м годам XIX век
а - последней эре классического парламентаризм
а - победили виги, закончилась полным
соглашением. Тори и виги отличались друг от
друга только постольку, поскольку одни отдавали
предпочтение войне и покорению, другие -
купеческому проникновению, смелости и хитрости
пирата. Ныне же экономические противоречия
порождают две новые партии - партию
денег и партию труда - и эта борьба не может
более вестись парламентскими средствами.
Здесь спор идет уже не о форме, но о самой сущности,
и поскольку обе партии отказываются
подчиниться чуждому им принципу, принципу
государства, его беспартийному авторитету, нет
выхода, кроме окончательного подчинения одной
хозяйственной партии другой.
Маркс распространил на всю историю картину
промышленной Англии, воспринятую им и без
того в весьма схематическом и сомнительном поним
ании. Он утверждает, что его хозяйственная
система годится для всего человеческого обществ
а, прибавляя при этом, что она - самое существенное
в ходе истории. Маркс похож здесь на
Дарвина, который также исходил из Мальтуса,
и утверждал, что его система сохраняет значение
для "всех организмов", между тем как на деле
она приложима только к высшим человекоподобным
животным, и становится абсурдной, если
отдельные законы, такие, как половой подбор,
мимикрию и наследственность, серьезно
применять к грибовидным или кораллам.
Материалистическое понимание истории, которое
признает экономическое состояние причиной
(в физическом смысле слова), а религию,
право, нравы, искусство и науку лишь функциями
экономики, несомненно в нашей поздней стадии
развития обладает какой-то убедительностью,
так как оно обращается к мышлению безрелигиозных
и лишенных традиций людей больших
городов. Материалистическое понимание
истории убедительно не потому, что хозяйственное
положение действительно стало "причиной",
а оттого, что искусство и религия стали
бессильными, пустыми и внешними и на деле
производят впечатление теней единственно
сильно развитой формы, выражающей современность.
Все это прежде всего английское - религия
как Cant, искусство как Comfort для высшего
класса и подаяние для низшего ("искусство
для народа"), - проникли в другие страны вместе
с английским жизненным стилем.
Гегель стоит над уровнем исторической дей-
ствительности, его же ученик Маркс - ниже
этого уровня. Если устранить метафизику Гегеля,
то в его лице выступает политический мыслитель,
обладающий таким сильным пониманием
действительности, какого второго не знает
новая философия. Он ставит, как пруссак по
духовному сродству, в центр своего весьма глубокого,
почти по-гетевски задуманного развития
государство, с той же уверенностью, с какой
Маркс, как англичанин по духу, ставил
в центре своего механически-дарвинистического
понятия "эволюции" (по-немецки "прогресс
а") хозяйство. Государство, по Гегелю, есть
творческое начало истории, политика - это
история. "Человеческое общество" - не его
слово. Высшие чиновники поколения Бисмарк
а были по большей части строгими гегельянц
ами. Маркс же мыслит историю вне государств
а, он смотрит на нее как на арену борьбы
партий, как на спор частных хозяйственных
интересов. Материалистическое понимание истории
- это английское понимание, исторический
аспект необузданного народа викингов
и торговцев.
Однако ныне невозможен такой образ мышления.
XIX век был веком естествознания, XX
век - век психологии. Мы не верим больше во
власть разума над жизнью. Мы чувствуем, что
жизнь господствует над разумом. Понимание
людей для нас важнее, чем абстрактные и общие
идеалы; из оптимистов мы превратились в скептиков:
нас интересует не то, что должно произойти,
а то, что произойдет, и нам важнее господствов
ать над фактами, чем стать рабами иде-
алов. Логика природы, цепь причин и следствий
кажется нам поверхностной, только логика орг
анического, судьба, инстинкт, который мы
в себе чувствуем, его всемогущество, которое мы
видим в смене событий, раскрывают глубины
возникновения. Марксизм - это идеология. Это
обнаруживается и в его разделении истории на
периоды, что материалист перенял у христианств
а после того, как угасла сила веры. Путь эволюции
ведет от древности через средние века
к новому времени, а в конце ее стоит реализов
анный марксизм - земной рай. Было бы лишним
опровергать это представление. Внушить
современному человеку новый взгляд, из которого
с необходимостью сама собой образуется
иная картина исторического процесса, - такова
наша задача. Жизнь не имеет "цели". Человечество
не имеет "цели". Существование вселенной,
в которой мы, на нашей маленькой планете,
представляем лишь незначительный эпизод,
нечто слишком возвышенное для того, чтобы
жалкие понятия, как "счастье большинства",
могли бы быть целью и смыслом бытия. Величие
зрелища в его бесцельности. Так восприним
ал это Гете. Но эту жизнь, которую мы получили
в дар, эту окружающую нас действительность,
куда бросила нас судьба, наполнить наибольшим
содержанием, жить так, чтобы мы
могли гордиться собой, так поступать, чтобы ост
авить по себе что-нибудь в постоянно меняющейся
жизни, - вот наша задача. Мы не "люди
в себе". Это идеология прошлого. Мировое
гражданство - жалкая фраза. Мы люди определенного
столетия, определенной нации, определенного
круга и типа. Это необходимые условия,
чтобы мы могли придать нашему существов
анию смысл и глубину, быть деятельными, согл
асно уже самому слову "деятель". Чем большим
содержанием мы заполним эти данные
нам границы, тем значительнее наше влияние.
Платон был афинянином, Цезарь - римлянином,
Гете - немцем: то, что они были ими целиком
и прежде всего обуславливало их всемирноисторическое
значение.
С этой точки зрения мы противопоставляем
ныне, в разгар германской революции, марксизм
социализму. Социализм, представляющий
собой все еще неразгаданную прусскую сущность,
- это действительность высшего порядк
а; марксизм же - это литература. Но литератур
а становится устаревшей, а действительность
побеждает или отмирает. Пусть сопоставят
социалистическую критику на интернацион
альных конгрессах с социалистическим фактом
существования партии Бебеля. Утверждение,
будто идеи творят мировую историю, предст
авляет собой болтовню заинтересованных пис
ак. Идей не высказывают. Художник созерцает
их, мыслитель их чувствует, государственный
деятель и солдат их осуществляют. Идеи осознаются
только тогда, когда они входят в кровь, инстинктивно,
а не путем абстрактного размышления.
Они доказывают свое существование народным
духом, типом человека, символикой
действий и произведений; и знают ли вообще об
этих идеях люди, через которых они проявляются,
говорят ли они о них, пишут об этом или
нет, правильно ли при том или ложно их толкуют,
- все это несущественно. Жизнь - это первое
и последнее, и жизнь не знает системы, прогр
аммы, разума, она существует ради себя самой
и благодаря себе самой, и глубокий порядок,
в котором она осуществляется, можно
лишь видеть и ощущать - и потом, быть может,
описать, но не разделять на хорошее и дурное,
правильное и ложное, полезное и желательное.
Поэтому марксизм не есть то, что мы называем
идеей. В нем рассудочно и, следовательно, произвольно
объединены внешние отличительные
черты и формы двух идей. Такой способ мышления
носит преходящий характер. Он имел влияние,
так как каждый народ пользовался этими
понятиями как оружием. Безразлично, понимали
ли их или нет. Они действовали потому, что
звук этих слов и сила выражений вызывали веру
во что-то. Во что? Это опять была неизменная
идея собственной жизни, собственной крови.
Марксизм рушится ныне в шумной оргии,
в попытке осуществить себя. "Коммунистический
манифест", начиная с 1918 года, совершенно
так же становится простой литературной достопримеч
ательностью, как Contrat social*, начин
ая с 1793 года. Истинный, инстинктивный
социализм как выражение старо-прусской сущности,
заблудившийся в виде литературного явления
в Англии и засохший там, как антианглийск
ая теория, ныне снова начинает осознав
ать свое происхождение и значение.
*Общественный договор (фр.).
Закладка в соц.сетях
