Жанр: Электронное издание
Фридрих Ницше. К генеалогии морали
...т нас почти возможности
сопереживать чудовищный временной отрезок "нравственности нравов", которая
предлежит "мировой истории" как действительная и решающая основная история,
сформировавшая характер человечества: когда действительными были - страдание
как добродетель, жестокость как добродетель, притворство как добродетель,
месть как добродетель, отрицание разума как добродетель, напротив, хорошее
самочувствие как опасность, любознательность как опасность, радость как
опасность, сострадание как опасность, жалость со стороны как оскорбление,
труд как оскорбление, безумие как дар Божий, изменение как нечто
безнравственное и чреватое погибелью!" -
10
В той же книге (I 1042 cл.) разъяснено, во что оценивалось, под каким
прессом оценки существовало старейшее поколение созерцательных людей -
презираемое как раз в той мере, в какой оно не внушало страха! Созерцание
поначалу появилось на земле в замаскированной форме, с двусмысленным видом,
со злым сердцем и часто с перепуганной головою: в этом нет никакого
сомнения. Все неактивное, высиживающее птенцов, невоинственное в инстинктах
созерцательных людей долгое время создавало вокруг них атмосферу глубокого
недоверия: против этого не было иного средства, как решительно вызывать к
себе страх. Старые брамины, к примеру, знали в этом толк! Древнейшие
философы умели придавать своему существованию и облику такой смысл, такую
выдержку и такую подоплеку, что это приучало бояться их: говоря точнее, это
проистекало из более фундаментальных потребностей, именно, из потребности
самим проникнуться страхом и благоговением перед собою. Ибо все присущие им
суждения ценности предстали им обращенными против них самих; им приходилось
подавлять всякого рода подозрительность и сопротивление к "философу в себе".
Будучи людьми ужасной эпохи, они осуществляли это ужасными средствами;
жестокость к себе, изобретательное самоистязание - таково было главное
средство этих властолюбивых отшельников и новаторов мысли, которым
понадобилось изуродовать сперва в самих себе богов и отцовские обычаи, дабы
и самим смочь поверить в собственное новаторство. Напомню знаменитую историю
царя Вишвамитры, который силою тысячелетних самоистязаний проникся таким
чувством власти и доверием к себе, что вознамерился воздвигнуть новое небо:
жуткий символ древнейшей и новейшей философской канители на земле - каждый,
кто хоть однажды воздвигал "новое небо", обретал надлежащие полномочия в
собственном аду... Сожмем существо вопроса в краткие формулы: философский
дух должен был поначалу всегда облачаться и окукливаться в установленные
ранее типы созерцательного человека, как-то: жреца, кудесника, вещуна,
религиозного человека вообще, дабы хоть с грехом пополам оказаться
возможным: аскетический идеал долгое время служил философу формой
проявления, условием существования - он вынужден был представлять этот
идеал, чтобы мочь быть философом, он вынужден был верить в него же, чтобы
мочь представлять его. Причудливо мироотрицающее, жизневраждебное,
недоверчивое к чувствам, обесчувствленное положение вне игры философов,
удержавшееся до последнего времени и тем самым почти прослывшее философской
осанкой в себе, - оно есть прежде всего следствие чрезвычайных условий, в
которых возникала и утверждалась философия вообще: ибо в течение длительного
срока философия была бы просто невозможна на земле без аскетической
власяницы и пострижения, без аскетического самонедоразумения. Выражаясь
наглядно и зримо: аскетический священник представлял собою до последнего
времени гадкую и мрачную форму личинки, под которой только и смела жить и
ползти философия... Действительно ли это изменилось? Действительно ли
пестрое и опасное крылатое насекомое, "дух", скрываемый в этой личинке,
стало-таки напоследок расстригой, благодаря более солнечному, более теплому,
более просветленному миру, и выпорхнуло на свет? Достаточно ли уже в наличии
гордости, риска, отваги, самоуверенности, воли духа, воли к ответственности,
свободы воли, чтобы отныне на земле действительно был бы возможен -
"философ"?..
Лишь теперь, прозрев контуры аскетического священника, мы принимаемся
за нашу проблему: что означает аскетический идеал? принимаемся по-серьезному
- лишь теперь становится это "всерьез": перед нами отныне действительный
представитель серьезности вообще. "Что означает всякая серьезность?" - этот
еще более принципиальный вопрос, должно быть, уже здесь щекочет наши уста:
вопрос, как и полагается, для физиолога - мы же покуда коснемся его
вскользь. В названном идеале заключена не только вера аскетического
священника, но и его воля, его власть, его интерес. Этим идеалом держится и
с ним падает его право на существование: ничего удивительного, если мы
сталкиваемся здесь со страшным противником - допустив именно, что нам
довелось бы оказаться противниками этого идеала? - с таким противником,
который отстаивает свое существование, борясь против отрицателей этого
идеала... С другой стороны, заведомо невероятным выглядит то, что подобная
заинтересованность в нашей проблеме особенно была бы ему в помощь;
аскетический священник едва ли сам окажется счастливым защитником своего
идеала, в силу той же причины, по которой женщине обыкновенно не удается
защищать "женщину вообще", - и уж тем более не станет он объективным
критиком и судьей затронутой здесь контроверзы. Скорее всего - это уже и
теперь очевидно - нам придется еще помогать ему, как следует защищаться от
нас, да так, чтобы самим нам не пришлось опасаться быть как следует
опровергнутыми им... Мысль, из-за которой здесь разгорается борьба, касается
оценки нашей жизни со стороны аскетических священников: последняя (вместе со
всем, к чему она принадлежит: "природою", "миром", совокупной сферою
становления и непостоянства) соотносится ими с неким совершенно инородным
существованием, которому она противостоит и которое она исключает, если
только она не оборачивается против самой себя, не отрицает самое себя, в
этом случае - случае аскетической жизни - жизнь слывет мостом, перекинутым в
названное иное бытие. Аскет обращается с жизнью как с ложным путем, который
в конечном счете надлежит пройти вспять, до самой точки его начала; или как
с заблуждением, которое опровергается - должно быть опровергнуто фактически:
ибо он требует, чтобы ему сопутствовали, он вынуждает принять, где только
может, свою оценку существования. Что это значит? Столь чудовищный способ
оценки фигурирует в человеческой истории отнюдь не под рубрикой исключений и
курьезов: он представляет собою один из самых распространенных и самых
продолжительных фактов. Прочитанное с какого-нибудь отдаленного созвездия,
маюскульное письмо нашего земного существования соблазнило бы, пожалуй, к
выводу, что Земля является по сути аскетической звездой, уголком, заселенным
надутыми, высокомерными и гадкими тварями, которые не в состоянии отделаться
от глубокой досады на себя, на землю, на всякую жизнь, и только тем и
заняты, что причиняют друг другу боль, из удовольствия причинять боль -
возможно, единственного их удовольствия. Примем, однако, во внимание, с
какой регулярностью, с какой непреложностью всплывает аскетический священник
почти во все времена; он не принадлежит к какой-нибудь отдельной расе; он
преуспевает повсюду; он произрастает из всех сословий. Не то чтобы он
выращивал и насаждал свой способ оценки по наследству: как раз напротив -
глубокий инстинкт, вообще говоря, скорее запрещает ему продолжение рода.
Должно быть, есть какая-то необходимость первого ранга, которая все снова и
снова способствует произрастанию и преуспеянию этой жизневраждебной специи,
- должно быть, это в интересах самой жизни, чтобы такой тип самопротиворечия
не вымер. Ибо аскетическая жизнь есть самопротиворечие: здесь царит
беспримерный ressentiment, ressentiment ненасытимого инстинкта и воли к
власти, которой хотелось бы господствовать не над чем-либо в жизни, а над
самой жизнью, над глубочайшими, сильнейшими, радикальнейшими ее условиями;
здесь делается попытка применить силу для того, чтобы закупорить источники
силы; позеленевший и злобный взгляд устремляется здесь на самое
физиологическое процветание, в особенности на то, что его выражает, -
красоту и радость; между тем как удовольствие ощущается и ищется в
неудавшемся, чахлом, в боли, в злополучии, в безобразном, в самовольном
ущербе, в обезличивании, самобичевании, самопожертвовании. Все это в высшей
степени парадоксально: мы стоим здесь перед некой раздвоенностью, которая
сама волит быть раздвоенной, которая сама наслаждается собою в этом
страдании и даже делается все более уверенной в себе и торжествующей по мере
спада самой предпосылки своего существования - физиологической
жизнеспособности. "Торжество при последнем издыхании": под этим знаком
суперлатива с давних пор боролся аскетический идеал; в этой загадке
совращения, в этом образе восторга и муки опознавал он свой слепящий свет,
свое спасение, свою окончательную победу. Crux, nux, lux - это смешано у
него в одно. -
Допустим, что подобная воплощенная воля к контрадикции и
противоестеству была бы употреблена в философствование: на чем бы сорвала
она свой интимнейший произвол? На том, что по всей очевидности ощущается как
истинное, как реальное: именно там, где собственный инстинкт жизни
безусловнейшим образом полагает истину, станет она искать заблуждение. Она,
к примеру, - как это делали аскеты философии Веданта - сведет телесность к
иллюзии; равным образом боль, множественность, оппозиция понятий "субъект" и
"объект" - все это окажется заблуждениями, и ничем, кроме заблуждений!
Отказать в вере своему Я, самому отрицать собственную свою "реальность" -
какое торжество! - уже не только над чувствами, над явственно зримым, но
некий гораздо более высокий вид торжества: свирепый акт насилия над разумом,
сладострастие, достигающее кульминации в самый момент, когда аскетическое
самопрезрение, самоиздевательство разума постановляет: "есть царство истины
и бытия, но разум-то как раз и исключен из него!"... (Говоря между прочим:
даже в кантовском понятии "интеллигибельного характера вещей" сохранилось
еще нечто от этой похотливой раздвоенности аскета, гораздой обращать разум
против разума: "интеллигибельный характер" как раз и означает у Канта такого
рода специфику вещей, о которой интеллект понимает ровно столько, что она
для интеллекта - ровным счетом не понятна.) - В конце концов не будем,
именно в качестве познающих, неблагодарными за столь решительные выкрутасы
привычных перспектив и оценок, которыми дух, по-видимому, слишком долго
кощунственно и беспроко изводил самого себя: увидеть однажды все иначе,
захотеть увидеть иначе есть немалая выучка и подготовка интеллекта к
возможной своей "объективности" - если разуметь под последней не
"незаинтересованное созерцание" (каковое есть чушь и нелепость), а умение
пользоваться своими "за" и "против" как фокусом, заставляя их возникать и
исчезать по усмотрению и учась, таким образом, применять в целях познания
именно разнообразие перспектив и аффективных интерпретаций. Будем-ка лучше,
господа философы, держать впредь ухо востро перед опасными старыми бреднями
понятий, полагавшими "чистый, безвольный, безболезненный, безвременный
субъект познания"; убережем себя от щупальцев таких контрадикторных понятий,
как "чистый разум", "абсолютная духовность", "познание само по себе"; что
требуется в них всегда, так это мыслить глаз, который ничуть не может быть
помыслен, глаз, который должен быть начисто лишен взгляда и в котором должны
быть парализованы, должны отсутствовать активные и интерпретирующие силы,
только и делающие зрение узрением; здесь, стало быть, от глаза всегда
требуется чушь н нелепость. Существует только перспективное зрение, только
перспективное "познавание"; и чем большему количеству аффектов предоставим
мы слово в обсуждении какого-либо предмета, чем больше глаз, различных глаз,
сумеем мы мобилизовать для его узрения, тем полнее окажется наше "понятие"
об этом предмете, наша "объективность". Устранить же волю вообще, вывести из
игры все без исключения аффекты, при условии что нам удалось бы это: как? не
значило бы это - кастрировать интеллект?..
Но вернемся назад. Самопротиворечие, каковым оно предстает в аскете под
видом "жизни против жизни", является - по всей очевидности - с
физиологической, а не психологической уже точки зрения попросту
бессмыслицей. Оно может быть лишь кажущимся; оно должно быть своего рода
предварительным выражением, толкованием, формулой, приноровлением,
психологическим недоразумением чего-то, чья действительная природа долгое
время не могла быть понята, долгое время не могла быть вообще обозначена, -
чистейшей голословицей, затыкающей старую пробоину человеческого познания. И
чтобы сразу же противопоставить этому существо дела, замечу: аскетический
идеал коренится в инстинкте-хранителе и инстинкте-спасителе дегенерирующей
жизни, стремящейся во что бы то ни стало удержать себя и борющейся за свое
существование; он указывает на частичное физиологическое торможение и
усталость, против которых с помощью все новых средств и ухищрений
бесперебойно воюют глубочайшие, оставшиеся невредимыми инстинкты жизни.
Аскетический идеал и есть одно такое средство: дело, стало быть, обстоит как
раз обратно тому, что мнят на сей счет поклонники этого идеала, - жизнь
борется в нем и через него со смертью и против смерти; аскетический идеал
есть маневр с целью сохранения жизни. Что он уловчился, как учит история,
достичь такого могущества и возобладать человеком, в особенности повсюду,
где человек был подвергнут цивилизации и приручению, в этом выражается некий
значительный факт, именно: болезненность, присущая известному нам доныне
типу человека, по крайней мере человека, сделанного ручным, физиологическая
агония человека, борющегося со смертью (точнее: с пресыщением жизнью, с
усталостью, с желанием "конца"). Аскетический священник есть ставшее плотью
желание некоего ино-бытия, где-нибудь-бытия, да к тому же высшая степень
этого желания, его самосущая пылкость и страсть; но как раз сила его желания
и оборачивается здесь связующими его путами: она-то и делает его орудием,
сподручным для создания более благоприятных условий здесь-бытия и
человеко-бытия, - именно с помощью этой силы поддерживает он существование
целого гурта неудачников, недовольцев, лишенцев, горемык, в-себе страдальцев
всякого рода, инстинктивно идя впереди них, словно пастух. Меня уже
понимают: этот аскетический священник, этот мнимый враг жизни, этот
отрицатель - он-то и принадлежит к великим консервирующим и утвердительным
силам жизни... С чем связана она, названная болезненность? Ибо человек - что
и говорить - больнее, неувереннее, изменчивее, неопределеннее любого другого
животного - он есть больное животное вообще; откуда это? Верно и то, что он
больше рисковал, затейничал, упрямствовал, бросал вызов судьбе, нежели все
прочие животные вкупе: он, великий самоэкспериментатор, неугомон,
ненасытник, борющийся за право быть первым со зверьми, природой и богами, -
неисправимый строптивец, вечный заложник будущего, одуревший от собственной
прущей куда-то силы, так что и само его будущее беспощадно, точно шпора,
вонзается в плоть каждого переживаемого им момента, - возможно ли, чтобы
такое отважное и щедрое животное не было чаще всего взято на мушку и не
оказалось наиболее затяжно и запущенно больным среди всех больных
животных?.. Часто это порядком надоедает человеку, случаются целые эпидемии
подобного пресыщения ( - так, к 1348 году, во время пляски смерти); но даже
и это отвращение, эта усталость, эта досада на самого себя проступает в нем
столь властным образом, что тотчас же оборачивается новыми путами. Его Нет,
которое он говорит жизни, как бы по волшебству извлекает на свет целое
изобилие более нежных Да; и даже когда он ранит себя, этот мастер
разрушения, саморазрушения, - то сама-то рана и принуждает его следом
жить...
Чем нормальнее болезненность человека - а мы не можем оспаривать этой
нормальности, - тем больше следовало бы дорожить редкими случаями
душевно-телесной мощи, счастливыми случаями человека, тем строже оберегать
удавшихся от сквернейшего воздуха, воздуха больных. Делается ли это?..
Больные представляют величайшую опасность для здоровых; не от сильнейших
идет пагуба на сильных, а от слабейших. Знают ли это?.. Говоря вообще, вовсе
не уменьшения страха перед человеком надлежало бы желать: ибо страх этот
вынуждает сильных быть сильными, при случае и страшными, - он придает
удавшемуся типу человека прямую осанку. Чего надобно бояться, что действует
пагубнее любой другой пагубы, так это не великий страх, а великое отвращение
к человеку; равным образом и великая жалость к человеку. Если допустить, что
обе эти пагубы спарились бы однажды, на свет тотчас же неизбежно появилось
бы нечто неописуемо жуткое - "последняя воля" человека, его воля к Ничто,
нигилизм. И в самом деле - по этой части уже немало сделано. Кто нюхает не
только носом, но и глазами и ушами, тот чует повсюду, куда он только нынче
ни ступит, нечто вроде атмосферы сумасшедшего дома, больницы - я говорю, как
и подобает, о зонах культуры человека, о всякого рода "Европе", где бы она
еще ни встречалась на земле. Болезненные люди суть великая опасность
человека: не злые, не "хищники". Заведомо увечные, поверженные, надломленные
- слабейшие суть те, кто по большей части минируют жизнь под человеком, кто
опаснее всего отравляют и ставят под вопрос наше доверие к жизни, к
человеку, к самим себе. Куда ускользнуть от него, этого пасмурного взгляда,
глубокая скорбь которого въедается в тебя навсегда, от этого вывороченного
взгляда исконного недоноска, с головой выдающего его манеру обращаться к
самому себе, - этого взгляда-вздоха! "Быть бы мне кем-либо другим! - так
вздыхает этот взгляд - но тут дело гиблое. Я таков, каков я есмь: как бы
удалось мне отделаться от самого себя? И все же - я сыт собою по горло!"...
На такой вот почве самопрезрения, сущей болотной почве, произрастает
всяческий сорняк, всяческая ядовитая поросль, и все это столь мелко, столь
подспудно, столь бесчестно, столь слащаво. Здесь кишат черви переживших себя
мстительных чувств; здесь воздух провонял скрытностями и постыдностями;
здесь непрерывно плетется сеть злокачественнейшего заговора - заговора
страждущих против удачливых и торжествующих, здесь ненавистен самый вид
торжествующего. И сколько лживости, чтобы не признать эту ненависть
ненавистью! Какой парад высокопарных слов и поз, какое искусство
"достохвальной" клеветы! Эти неудачники: какое благородное красноречие
льется из их уст! Сколько сахаристой, слизистой, безропотной покорности
плещется в их глазах! Чего они, собственно, хотят? По меньшей мере
изображать справедливость, любовь, мудрость, превосходство - таково
честолюбие этих "подонков", этих больных! И как ловко снует подобное
честолюбие! Не надивишься в особенности ловкости фальшивомонетчиков, с
каковою здесь подделывается лигатура добродетели, даже позвякивание, золотое
позвякивание добродетели. Что и говорить, они нынче целиком взяли себе в
аренду добродетель, эти слабые и неизлечимо больные: "одни лишь мы добрые,
справедливые, - так говорят они, - одни лишь мы суть homines bonae
voluntatis". Они бродят среди нас как воплощенные упреки, как
предостережения нам - словно бы здоровье, удачливость, сила, гордость,
чувство власти были уже сами по себе порочными вещами, за которые однажды
пришлось бы расплачиваться, горько расплачиваться: о, до чего они, в
сущности, сами готовы к тому, чтобы вынудить к расплате, до чего жаждут они
быть палачами. Среди них не наберешься переодетых под судей злопамятцев, с
уст которых не сходит, точно ядовитая слюна, слово "справедливость", - вечно
стиснутых уст, готовых ежемгновенно оплевывать все, что не имеет
недовольного вида и охотно идет своим путем. Нет среди них недостатка и в
той омерзительнейшей породе тщеславцев, изолгавшихся недоносков, которые
горазды корчить из себя "прекрасных душ" и сбывать на рынке под видом
"чистоты сердца" свою испорченную чувственность, завернутую в стихи и прочие
пеленки: породе моральных онанистов и "самоудовлетворителей". Воля больных
изображать под какой угодно формой превосходство, их инстинкт окольных
путей, ведущих к тирании над здоровыми, - где только не встретишь ее, эту
волю к власти, характерную как раз для наиболее слабых! В особенности у
больной женщины: никто не превзойдет ее в raffinements по части господства,
гнета, тирании. Больная женщина не щадит для своих целей ничего живого и
ничего мертвого, она заново раскапывает от века схороненную ветошь (богосы
говорят: "женщина - это гиена"). Взгляните за кулисы любой семьи, любой
корпорации, любой общины: повсюду вам бросится в глаза борьба больных против
здоровых - борьба исподтишка, чаще всего с помощью малых доз ядовитого
порошка, булавочных уколов, коварной мимики страдальца, но временами и с тем
фарисейством громких жестов, каковым больной охотнее всего разыгрывает
"благородное негодование". Вплоть до святилищ науки тщится донестись этот
хриплый лай негодования болезненных псов, кусачая лживость и бешенство этих
"благородных" фарисеев ( - еще раз напомню читателям, имеющим уши, о том
берлинском апостоле мести Евгении Дюринге, который в нынешней Германии
неприличнейшим и мерзким образом изводит на потребу моральную шумиху, -
Дюринге, первом моральном горлопане из подвизающихся нынче, даже среди
собственной братии, антисемитов). Все это люди ressentiment, эти
физиологически увечные и источенные червями существа, целый вздрагивающий
пласт подземной мести, неистощимый, ненасытимый на извержения против
счастливых и равным образом на маскарады мести, на поводы к мести, - когда
же, собственно, удалось бы им отпраздновать свой последний, пышный,
утонченнейший триумф мести? Несомненно тогда, когда они уловчились бы
свалить на совесть счастливым собственную свою безысходность, всю
безысходность вообще, так что эти последние стали бы однажды стыдиться
своего счастья и, пожалуй, так переговариваться между собой: "это просто
срам - быть счастливыми! кругом так много безысходности!"... Но большего и
более губительного недоразумения и нельзя было бы придумать, доведись
счастливым, удачливым, сильным телом и душою усомниться в своем праве на
счастье. К черту этот "извращенный мир"! К черту эту позорную изнеженность
чувства! Пусть больные не делают больными здоровых - а это-то и было бы той
самой изнеженностью - вот что могло бы стать верховной точкой зрения на
земле, - но для этого понадобилось бы прежде всего, чтобы здоровые были
отделены от больных, остерегались даже вида больных, не смешивали себя с
больными. Или, может, у них и нет иной задачи, кроме как быть санитарами и
врачами?.. Но худшего непонимания и отрицания своей задачи им и не могло бы
прийти в голову - высшее не должно деградировать до орудия низшего, пафос
дистанции должен во веки веков блюсти различие их задач! Ведь их право на
существование, их преимущество полнозвучного колокола перед надтреснутым и
дребезжащим тысячекратно большее: они одни суть гаранты будущего, они одни
завербованы человеческим будущим. То, что в их силах, что в их обязанностях,
того никогда не посмели бы осилить, тем никогда не посмели бы обязать себя
больные: но дабы осилить то, к чему только они и обязаны, разве же вольны
они были бы разыгрывать еще врача, утешителя, "спасителя" больных?.. И
посему свежего воздуху! свежего воздуху! и во всяком случае подальше от всех
домов для умалишенных и всех больниц культуры! И посему хорошего общества,
нашего общества! Или одиночества, раз уж этого не миновать! Но во всяком
случае подальше от тошнотворных испарений внутреннего разложения и тайной
червоточины больных!.. Чтобы хоть на время, друзья мои, защитить самих себя
от двух злейших эпидемий, которые, может статься, уготованы как раз для нас,
- от великого отвращения к человеку! от великой жалости к человеку!..
Если читатель понял уже во всей глубине - а здесь-то именно и требую я
глубокого поятия, глубокого понятия, - до какой степени это просто
невозможно, чтобы задачей здоровых было ухаживать за больными, лечить их, то
тем самым понята еще одна необходимость - необходимость во врачах и
санитарах, которые и сами больны: и тут-то мы обеими руками заарканиваем
смысл аскетического священника. Аскетический священник должен
рассматриваться нами как предопределенный спа
...Закладка в соц.сетях
