Жанр: Электронное издание
Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла
...ному порядку вещей, являясь сущностью всяких
отношений. Знатная душа даст, как и берст, подчиняясь инстинктивной и
легковозбуждаемой страсти возмездия, таящейся в глубине ес. Понятие
"милость" не имеет inter pares никакого смысла и благоухания; быть может, и
есть благородный способ получать дары, как бы допуская, чтобы они изливались
на нас свыше, и жадно упиваться ими, как каплями росы; но к такому искусству
и к такому жесту знатная душа никак не приноровлена. Ес эгоизм препятствует
этому: она вообще неохотно устремляет взор свой в "высь", предпочитая
смотреть или перед собой, горизонтально и медлительно, или сверху вниз: она
сознаст себя на высоте. -
266
"Истинно почитать можно лишь того, кто не ищет самого себя". - Гсте
советнику Шлоссеру.
У китайцев есть поговорка, которой матери учат уже своих детей:
siao-sin, "уменьши свое сердце!". Такова по сути и основная склонность
поздних цивилизаций - я не сомненаюсь, что античному греку прежде всего
бросилось бы в глаза в нас, нынешних европейцах, самоумаление, - уже одним
этим мы пришлись бы ему "не по вкусу". -
Что же такое в конце концов общность? - Слова суть звуковые знаки для
понятий; понятия же - это более или менее определенные образные знаки для
часто повторяющихся и одновременно проявляющихся ощущений, целых групп
ощущений. Чтобы понимать друг друга, недостаточно еще употреблять одинаковые
слова, - нужно также употреблять одинаковые слова для однородных внутренних
переживаний; нужно в конце концов иметь общий опыт с другими людьми.
Оттого-то люди, принадлежащие к одному народу, понимают друг друга лучше,
чем представители разных народов, даже когда они говорят на одном языке;
или, обратно, если люди долго жили вместе при сходных условиях (климата,
почвы, опасности, потребностей, работы), то из этого возникает нечто
"понимающее самого себя" - народ. Во всех душах одинаковое число часто
повторяющихся переживаний получает перевес над более редкими: в этой сфере
люди начинают понимать друг друга все быстрее и быстрее - история языка есть
история процесса сокращения, - а это быстрое понимание порождает все более и
более тесную взаимную связь. Чем больше опасность, тем больше и потребность
быстро и легко сговориться о необходимом; отсутствие взаимного непонимания в
опасности - вот условие, без которого никак не может установиться общение
между людьми. Даже в каждой дружеской или любовной связи испытывают друг
друга в этом отношении: такая связь не может быть прочной, раз становится
ясно, что одинаковые слова производят разное впечатление на обоих, вызывая в
одном из них иные чувства, мысли, догадки, желания и страхи, нежели в
другом. (Боязнь "вечного непонимания" - вот тот доброжелательный гений,
который так часто удерживает особей разного пола от слишком поспешной связи,
хотя чувства и сердце влекут к ней, - а вовсе не какой-то шопенгауэровский
"гений рода" - !) Группы ощущений, которые могут наиболее быстро пробудиться
в глубине души, заговорить и давать приказания, имеют решающее значение для
всей табели о рангах ее ценностей и в конце концов определяют скрижаль ее
благ. Оценка вещей данным человеком выдает нам до некоторой степени строение
его души и то, что она считает условиями жизни, в чем видит подлинную нужду.
Положим теперь, что нужда сближала издревле лишь таких людей, которые могли
выражать сходными знаками сходные потребности, сходные переживания, тогда в
общем оказывается, что легкая сообщаемость нужды, т. е. в сущности
переживание только средних и общих явлений жизни, должна быть величайшею из
всех сил, распоряжавшихся до сих пор судьбою человека. Более сходные, более
обыкновенные люди имели и всегда имеют преимущество, люди же избранные,
более утонченные, более необычные, труднее понимаемые, легко остаются
одинокими, подвергаются в своем разобщении злоключениям и редко
распложаются. Нужно призвать на помощь чудовищные обратные силы, чтобы
воспрепятствовать этому естественному, слишком естественному progressus in
simile, этому постепенному преобразованию человечества в нечто сходное,
среднее, обычное, стадное - в нечто общее!
Чем более психолог - прирожденный, неизбежный психолог и разгадчик душ
- начинает заниматься выдающимися случаями и людьми, тем более грозит ему
опасность задохнуться от сострадания: ему нужна твердость сердца и веселость
больше, чем кому-либо другому. Гибель, падение высших людей, чужеродных душ,
есть именно правило: ужасно иметь такое правило постоянно перед глазами.
Многообразные мучения психолога, который открыл эту гибель, который раз
открыл и затем почти беспрерывно снова открывает в объеме всей истории эту
общую внутреннюю "неисцелимость" высшего человека, это вечное "слишком
поздно!" во всех смыслах, может, пожалуй, в один прекрасный день сделаться
причиной того, что он с ожесточением восстанет на свою собственную судьбу и
сделает попытку истребить себя, - что он сам "погибнет". Почти у каждого
психолога замечается предательское пристрастие и склонность к общению с
заурядными и уравновешенными людьми: этим выдает себя то, что он постоянно
нуждается в исцелении, что ему нужно нечто вроде забвения и бегства от того,
чем отягощают его совесть его прозрения и разрезы, его "ремесло". Ему
свойственна боязнь собственной памяти. Он легко становится безгласным перед
суждением других: с бесстрастным лицом внимает он, как поклоняются,
удивляются, любят, прославляют там, где он видел, - или он даже скрывает
свое безгласие, умышленно соглашаясь с каким-нибудь поверхностным мнением.
Быть может, парадоксальность его положения доходит до такой ужасающей
степени, что как раз там, где он научился великому состраданию и вместе с
тем великому презрению, толпа, образованные люди, мечтатели учатся великому
почитанию - почитанию "великих людей" и диковинных животных, ради которых
благословляют и чтут отечество, землю, человеческое достоинство, самих себя,
- на которых указывают юношеству, по образцу которых его воспитывают... И
кто знает, не случалось ли до сих пор во всех значительных случаях одно и то
же, именно, что толпа поклонялась богу, а "бог" был лишь бедным жертвенным
животным! Успех всегда был величайшим лжецом, - а ведь и само "творение"
есть успех; великий государственный муж, завоеватель, человек, сделавший
какое-нибудь открытие, все они замаскированы своими созданиями до
неузнаваемости; "творение", произведение художника или философа, только и
создает вымышленную личность того, кто его создал, кто должен был его
создать; "великие люди" в том виде, как их чтут, представляют собою после
этого ничтожные, плохие вымыслы; в мире исторических ценностей господствует
фабрикация фальшивых монет. Эти великие поэты, например эти Байроны, Мюссе,
По, Леопарди, Клейсты, Гоголи (я не отваживаюсь назвать более великие имена,
но подразумеваю их), - если взять их такими, каковы они на самом деле,
какими они, пожалуй, должны быть, - люди минуты, экзальтированные,
чувственные, ребячливые, легкомысленные и взбалмошные в недоверии и в
доверии; с душами, в которых обыкновенно надо скрывать какой-нибудь изъян;
часто мстящие своими произведениями за внутреннюю загаженность, часто ищущие
своими взлетами забвения от слишком верной памяти; часто заблудшие в грязи и
почти влюбленные в нее, пока наконец не уподобятся блуждающим болотным
огням, притворяясь в то же время звездами, - народ начинает называть их
тогда идеалистами; часто борющиеся с продолжительным отвращением, с
постоянно возвращающимся призраком неверия, который обдает холодом и
заставляет их жаждать gloria и пожирать "веру в себя" из рук опьяненных
льстецов. - И каким мучением являются эти великие художники и вообще высшие
люди для того, кто наконец разгадал их! Вполне понятно, почему именно в
женщине - отличающейся ясновидением в мире страданий и, к сожалению,
одержимой страстью помогать и спасать, страстью, далеко превосходящей ее
силы, - вызывают они так легко те вспышки безграничного и самоотверженного
сострадания, которых масса, и прежде всего масса почитателей, не понимает и
снабжает в изобилии любопытными и самодовольными толкованиями. Это
сострадание регулярно обманывается в своей силе: женщине хочется верить, что
любовь все может, - таково ее своеверие. Ах, сердцевед прозревает, как
бедна, беспомощна, притязательна, склонна к ошибкам и скорее пагубна, чем
спасительна, даже самая сильная, самая глубокая любовь! - Возможно, что под
священной легендой и покровом жизни Иисуса скрывается один из самых
болезненных случаев мученичества от знания, что такое любовь: мученичество
невиннейшего и глубоко страстного сердца, которое не могло удовлетвориться
никакой людской любовью, которое жаждало любви, жаждало быть любимым и
ничем, кроме этого, жаждало упорно, безумно, с ужасающими вспышками
негодования на тех, которые отказывали ему в любви; быть может, это история
бедного не насытившегося любовью и ненасытного в любви человека, который
должен был изобрести ад, чтобы послать туда тех, кто не хотел его любить, -
и который, наконец, познав людскую любовь, должен был изобрести Бога,
представляющего собой всецело любовь, способность любить, - который
испытывал жалость к людской любви, видя, как она скудна и как слепа! Кто так
чувствует, кто так понимает любовь - тот ищет смерти. - Но зачем иметь
пристрастие к таким болезненным вещам? Допустив, что этого вовсе не нужно. -
Духовное высокомерие и брезгливость каждого человека, который глубоко
страдал, - как глубоко могут страдать люди, это почти определяет их ранги -
его ужасающая уверенность, которой он насквозь пропитан и окрашен,
уверенность, что благодаря своему страданию он знает больше, чем могут знать
самые умные и мудрые люди, что ему ведомо много далеких и страшных миров, в
которых он некогда "жил" и о которых "вы ничего не знаете!"... это духовное
безмолвное высокомерие страдальца, эта гордость избранника познания,
"посвященного", почти принесенного в жертву, нуждается во всех видах
переодевания, чтобы оградить себя от прикосновения назойливых и
сострадательных рук и вообще от всего, что не равно ему по страданию.
Глубокое страдание облагораживает; оно обособляет. Одной из самых утонченных
форм переодевания является эпикуреизм и связанное с ним выставление напоказ
известной доблести вкуса, которая легко относится к страданию и защищается
от всего печального и глубокого. Есть "веселые люди", пользующиеся
веселостью для того, чтобы под ее прикрытием оставаться непонятыми: они
хотят, чтобы их не понимали. Есть "люди науки", пользующиеся наукой, потому
что она придает веселый вид и потому что ученость позволяет прийти к
заключению, что человек поверхностен: они хотят соблазнить на такое ложное
заключение. Есть свободные дерзкие умы, которые хотят скрыть и отрицать, что
в груди у них разбитое, гордое, неисцелимое сердце (цинизм Гамлета - случай
Галиани), и порой даже само дурачество служит маской злосчастному, слишком
уверенному знанию. - Отсюда следует, что иметь уважение "к маске" и не
заниматься всуе психологией и любопытством есть дело утонченной гуманности.
Самую глубокую пропасть образует между двумя людьми различное понимание
чистоплотности и различная степень ее. Чему может помочь вся честность и
взаимная полезность, чему может помочь всяческое взаимное благожелательство
- в конце концов это не меняет дела: они "не могут выносить друг друга"!
Высший инстинкт чистоплотности ставит одержимого им человека в чрезвычайно
странное и опасное положение одиночества, как святого: ибо высшее
одухотворение названного инстинкта есть именно святость. Познание
неописуемой полноты счастья, достапляемого купаньем, страсть и жажда,
постоянно влекущая душу от ночи к утру и от мрачного, от "скорби", к
светлому, сияющему, глубокому, утонченному - насколько такое влечение
выделяет людей: это влечение благородное, настолько же и разобщает их.
Сострадание святого есть сострадание к грязи человеческого, слишком
человеческого. А есть такие ступени и высоты, с которых он смотрит на самое
сострадание как на осквернение, как на грязь...
Признаки знатности: никогда не помышлять об унижении наших обязанностей
до обязанностей каждого человека; не иметь желания передавать кому-нибудь
собственную ответственность, не иметь желания делиться ею; свои преимущества
и пользование ими причислять к своим обязанностям.
Человек, стремящийся к великому, смотрит на каждого встречающегося ему
на пути либо как на средство, либо как на задержку и препятствие - либо как
на временное ложе для отдыха. Свойственная ему высокопробная доброта к
ближним может проявиться лишь тогда, когда он достигнет своей вершины и
станет господствовать. Нетерпение, сознание, что до тех пор он обречен на
беспрерывную комедию - ибо даже война есть комедия и скрывает нечто, как
всякое средство скрывает цель, - это сознание постоянно портит его
обхождение: такие люди знают одиночество и все, что в нем есть самого
ядовитого.
Проблема ожидающих. Нужен какой-нибудь счастливый случай, нужно много
такого, чего нельзя предусмотреть заранее, для того, чтобы высший человек, в
котором дремлет решение известной проблемы, еще вовремя начал действовать -
чтобы его вовремя "прорвало", как можно было бы сказать. Вообще говоря,
этого не случается, и во всех уголках земного шара сидят ожидающие, которые
едва знают, в какой мере они ждут, а еще того менее, что они ждут напрасно.
Иногда же призывный клич раздается слишком поздно, слишком поздно является
тот случай, который даст "позволение" действовать, - тогда, когда уже прошли
лучшие годы юности и лучшие творческие силы атрофировались от безделья;
сколь многие, "вскочив на ноги", с ужасом убеждались, что члены их онемели,
а ум уже чересчур отяжелел! "Слишком поздно", - восклицали они тогда,
утрачивали веру в себя и становились навсегда бесполезными. - Уж не является
ли "безрукий Рафаэль", если понимать это выражение в самом обширном смысле,
не исключением, а правилом в области гения? - Гений, быть может, вовсе не
так редок: но у него редко есть те пятьсот рук, которые нужны ему, чтобы
тиранизировать "нужный момент", чтобы схватить за волосы случай!
Кто не хочет видеть высоких качеств другого человека, тот тем
пристальнее присматривается к тому, что есть в нем низменного и
поверхностного, - и этим выдает сам себя.
Всякого рода обиды и лишения легче переносятся низменной и грубой
душой, чем душой знатной: опасности, грозящие последней, должны быть больше,
вероятность, что она потерпит крушение и погибнет, при многосложности ее
жизненных условий, слишком велика. - У ящерицы снова вырастает потерянный ею
палец, у человека - нет.
- Довольно скверно! Опять старая история! Окончив постройку дома,
замечаешь, что при этом незаметно научился кое-чему, что непременно нужно
было знать, прежде чем начинать постройку. Вечное несносное "слишком
поздно"! - Меланхолия всего закопченного!..
- Странник, кто ты? Я вижу, что ты идешь своей дорогой без насмешки,
без любви, с загадочным взором; влажный и печальный, как лот, который, не
насытясь, возвращается к дневному свету из каждой глубины - чего искал он
там? - с грудью, не издающей вздоха, с устами, скрывающими отвращение, с
рукою, медленно тянущейся к окружающему: кто ты? что делал ты? Отдохни
здесь: это место гостеприимно для каждого, - отдохни же! И кто бы ты ни был
- чего хочешь ты теперь? Что облегчит тебе отдых? Назови лишь это; а все,
что у меня есть, - к твоим услугам! - "Отдохнуть? Отдохнуть? О любопытный,
что говоришь ты! - Но дай мне, прошу тебя - - " Что? Что? говори же! - "Еще
одну маску! Вторую маску!" -
Люди глубокой скорби выдают себя, когда бывают счастливы: они так
хватаются за счастье, как будто хотят задавить и задушить его из ревности, -
ах, они слишком хорошо знают, что оно сбежит от них!
"Скверно! Скверно! Как? разве не идет он - назад?" - Да! Но вы плохо
понимаете его, если жалуетесь на это. Он отходит назад, как всякий, кто
готовится сделать большой прыжок. - -
- "Поверят ли мне? но я очень желаю, чтобы мне поверили в этом: я думал
о себе всегда лишь дурно, думал только в очень редких случаях, только будучи
вынужден к этому, всегда без всякого увлечения "предметом", готовый
удалиться от "себя", всегда без веры в результат, благодаря непреоборимому
сомнению в возможности самопознания, которое завело меня так далеко, что
даже в допускаемом теоретиками понятии "непосредственное познание" я вижу
contradictio in adjecto, - весь этот факт есть почти что самое верное из
всего, что я знаю о себе. Должно быть, во мне есть какое-то отвращение,
препятствующее мне думать о себе что-нибудь определенное. - Не скрывается ли
тут, быть может, загадка? Весьма вероятно; но, к счастью, не для моих зубов.
- Быть может, этим выдает себя та порода, к которой я принадлежу? - Но
выдает не мне - что вполне отвечает моему собственному желанию. - "
- "Но что же случилось с тобой?" - "Я не знаю, - сказал он, запинаясь,
- быть может, гарпии пролетели над моим столом". - Теперь случается порою,
что кроткий, скромный и сдержанный человек вдруг приходит в ярость, бьет
тарелки, опрокидывает стол, кричит, неистовствует, всех оскорбляет - и
наконец отходит в сторону, посрамленный, взбешенный на самого себя, - куда
он уходит? зачем? Чтобы умирать с голоду в стороне? Чтобы задохнуться от
своих воспоминаний? - Кто обладает алчностью высокой и привередливой души и
лишь изредка видит свой стол накрытым, свою пищу приготовленной, тот
подвергается большой опасности во все времена; в настоящее же время эта
опасность особенно велика. Вброшенный в шумный век черни, с которой он не в
силах хлебать из одной миски, он легко может уморить себя голодом и жаждой
или, если он тем не менее наконец "набросится" на пищу, - от внезапной
тошноты. - Вероятно, уже всем нам случалось сидеть за столами там, где не
следовало; и именно самым умным из нас, самым привередливым по части питания
знакома эта опасная dyspepsia, порождаемая внезапным прозрением и
разочарованием в нашей трапезе и сотрапезниках, - тошнота на десерт.
Если у кого-нибудь вообще есть желание хвалить, то с его стороны будет
утонченным и вместе с тем аристократическим самообладанием хвалить всегда
лишь в тех случаях, когда не хвалят другие: иначе ведь приходилось бы
хвалить и самого себя, что противоречит хорошему вкусу; но, конечно, это
самообладание дает приличный повод к тому, чтобы его постоянно не понимали.
Чтобы иметь право позволять себе эту действительную роскошь в области вкуса
и нравственности, нужно жить не среди болванов, а среди таких людей,
непонимание и ошибки которых могут даже доставить удовольствие своей
утонченностью, - в противном случае за нее придется дорого платить! - "Он
хвалит меня, следовательно, признает меня правым" - этот ослиный вывод
портит нам, отшельникам, половину жизни, ибо он делает ослов нашими соседями
и друзьями.
Жить, сохраняя чудовищное и гордое спокойствие; всегда по ту сторону. -
По произволу иметь свои аффекты, свои "за" и "против", или не иметь их,
снисходить до них на время; садиться на них, как на лошадей, зачастую как на
ослов: ведь нужно же уметь пользоваться как их глупостью, так и пылом.
Сохранять в своем обиходе три сотни показных мотивов, а также темные очки:
ибо есть случаи, когда никто не должен заглядывать нам в глаза, а еще того
менее в наши "мотивы". И взять себе в компаньоны этот плутоватый и веселый
порок - учтивость. И быть господином своих четырех добродетелей: мужества,
прозорливости, сочувствия, одиночества. Ибо одиночество есть у нас
добродетель, как свойственное чистоплотности возвышенное влечение, которое
провидит, какая неизбежная неопрятность должна иметь место при
соприкосновении людей между собою, - "в обществе". Как бы ни было, когда бы
ни было, где бы ни было, - всякое общение "опошляет".
Величайшие события и мысли - а величайшие мысли суть величайшие события
- постигаются позже всего: поколения современников таких событий не
переживают их - жизнь их протекает в стороне. Здесь происходит то же, что и
в царстве звсзд. Свет самых далских звсзд позже всего доходит до людей, а
пока он ещс не дошсл, человек отрицает, что там есть звсзды. "Сколько веков
нужно гению, чтобы его поняли?" - это тоже масштаб, это тоже может служить
критерием ранга и соответствующим церемониалом - для гения и звезды. -
"Здесь вид свободный вдаль, здесь дух парит высоко". - Однако есть
противоположный вид людей, которые также находятся на высоте и также имеют
перед собой свободный вид - но смотрят вниз.
- Что такое знатность? Что означает для нас в настоящее время слово
"знатный"? Чем выдаст себя знатный человек, по каким признакам можно узнать
его под этим тсмным, зловещим небом начинающегося господства черни, небом,
которое делает всс непроницаемым для взора и свинцовым? - Этими признаками
не могут быть поступки: поступки допускают всегда много толкований, они
всегда непостижимы; ими не могут быть также "творения". В наше время среди
художников и учсных есть немало таких, которые выдают своими творениями, что
глубокая страсть влечст их к знатному, - но именно эта потребность в знатном
коренным образом отличается от потребностей знатной души и как раз служит
красноречивым и опасным признаком того, чего им недостаст. Нет, не творения,
а вера - вот что решает здесь, вот что устанавливает ранги, - если взять
старую религиозную формулу в новом и более глубоком смысле: какая-то
глубокая уверенность знатной души в самой себе, нечто такое, чего нельзя
искать, нельзя найти и, быть может, также нельзя потерять. - Знатная душа
чтит сама себя.
Есть люди, обладающие таким умом, которого никак нельзя скрыть; они
могут сколько угодно изощряться и закрывать руками предательские глаза ( -
точно рука не предатель! - ): в конце концов все-таки видно, что они
обладают чем-то таким, что скрывают, именно, умом. Одно из лучших средств
для того, чтобы, по крайней мере, обманывать возможно дольше и с успехом
представляться глупее, чем на самом деле, - что в обыденной жизни зачастую
приносит такую же пользу, как дождевой зонтик, - называется энтузиазмом:
причисляя сюда и то, что сюда относится, например добродетель. Ибо, как
говорил Галиани, должно быть знавший это: vertu est enthousiasme.
В писаниях отшельника нам всегда чудятся какие-то отзвуки пустыни,
какой-то шорох и пугливое озирание одиночества; даже в самых сильных его
словах, в самом его крике слышится новый, более опасный вид молчания и
замалчивания. Кто из года в год и день и ночь проводит время наедине со
своей душой в интимных ссорах и диалогах, кто, сидя в своей пещере - а она
может быть и лабиринтом, но также и золотым рудником, - сделался пещерным
медведем, или искателем сокровищ, или сторожем их и драконом, - у того и
самые понятия получают в конце концов какую-то особенную сумеречную окраску,
какой-то запах глубины и вместе с тем плесени, нечто невыразимое и
противное, обдающее холодом всякого проходящего мимо. Отшельник не верит
тому, чтобы философ - полагая, что философ всегда бывает сперва отшельником,
- когда-либо выражал в книгах свои подлинные и окончательные мнения: разве
книги не пишутся именно для того, чтобы скрыть то, что таишь в себе? - он
даже склонен сомневаться, может ли вообще философ иметь "окончательные и
подлинные" мнения и не находится ли, не должна ли находиться у пего за
каждой пещерой еще более глубокая пещера - более обширный, неведомый и
богатый мир над каждой поверхностью, пропасть за каждым основанием, под
каждым "обоснованием". Всякая философия есть философия авансцены - так судит
отшельник: "есть что-то произвольное в том, что он остановился именно здесь,
оглянулся назад, осмотрелся вокруг, что он здесь не копнул глубже и отбросил
в сторону заступ, - тут есть также что-то подозрительное". Всякая философия
скрывает в свою очередь некую философию; всякое мнение - некое убежище,
всякое слово - некую маску.
Каждый глубокий мыслитель больше боится быть понятым, чем непонятым. -
В последнем случае, быть может, страдает его тщеславие, в первом же - его
сердце, его сочувствие, которое твердит постоянно: "ах, зачем вы хотите,
чтобы и вам было так же тяжело, как мне?"
Человек, это многообразное, лживое, искусственное и непроницаемое
животное, страшное другим животным больше хитростью и благоразумием, чем
сило
Закладка в соц.сетях
