Клайв Льюис
Возможен ли прогресс?
(Ответ на вопрос газеты "Observer" опубликован: "Observer",
1958, 13 июля.)
Слово "прогресс" означает движение в лучшую сторону, а мы
отнюдь не согласны в том, что лучше, что хуже. Проф. ХолдейнHYPERLINK
\l "k1"1 описывает такую ситуацию: зная, что на Земле
скоро станет невозможно жить, люди решают переселиться на
Венеру и отказываются ради этого от справедливости, милости
и радости. Они хотят выжить, больше ничего. Мне кажется,
важно, как, а не сколько живут люди. И для всего человечества,
и для одного человека пустое долголетие низменный идеал.
Поэтому я иду дальше сэра ЧарльзаHYPERLINK \l "k2"2
и вообще снимаю вопрос о водородной бомбе. Как и он, я не
уверен, что, если она убила бы треть человечества, в том
числе меня, это было бы очень плохо для прочих; как и он,
я не думаю, что она убьст всех. Ну а если убьст? Я христианин,
и знаю, что рано или поздно человеческая история кончится.
По-видимому, Всевышний лучше нас разберстся, когда этому
быть.
Меня гораздо больше волнует то, что бомба делает теперь.
Множеству молодых людей она отравила все радости и попустила
все гнусности. Разве они не знали, что с бомбой или без бомбы
все люди умирают, многие очень тяжело?
Устранив этот вопрос, сбивающий нас с толку, вернсмся к
главному. Становятся ли люди лучше и счастливее? Конечно,
судить можно только на глаз. Личный опыт даст очень мало,
а книги и того меньше; мы и о себе самих не знаем почти
ничего. Сэр Чарльз перечисляет явные улучшения. Противопоставим
им Хиросиму, "чсрно-бурых"HYPERLINK \l "k3"3, гестапо,
ГПУ, "промывание мозгов" и лагеря. Быть может, мы добрее
к детям, но жесточе к старикам. Любой врач расскажет, что
вполне зажиточные люди часто не хотят забирать из больницы
безнадсжно больных родителей. Как говорила Гонерилья: "Нельзя
ли их убрать в какой-нибудь приют?"
Чем спорить, чего же больше, лучше подумать, что и плохое
и хорошее вызвано двумя главными причинами. Они и определяют
примерно, чего нам ждать.
Во-первых, всс больше места отвосвывает наука. Если видеть
в ней средство, это ни плохо, ни хорошо. Мы всс лучше умеем
лечить и вызывать болезни, облегчать и причинять боль, умножать
и растрачивать природные богатства. Это может и испортить
нас и исправить. Я думаю, случится и то и другое починим
там, сломаем тут, сменим старые беды на новые, и так далее.
Во-вторых, резко меняются отношения государства и подданных.
Сэр Чарльз с похвалой говорит о новом подходе к преступлению.
Я же вспоминаю о евреях, которых везли в газовые камеры.
Казалось бы, какая тут связь? А она есть. По новой теории,
преступление патология, и его надо не наказывать, а лечить.
Тем самым снимается вопрос о справедливости: "правовое лечение"
глупые слова.
Раньше общественное мнение могло протестовать против тех
или иных наказаний. Оно и протестовало против прежнего уголовного
кодекса на том основании, что преступник не заслужил такой
суровости. Это нравственное суждение, и всякий волен его
высказать. Но лечение судится лишь по результатам, это
вопрос специальный, и ответит на него только специалист.
Таким образом, из личности, имеющей права и обязанности,
преступник становится предметом, над которым вправе трудиться
общество. Именно так относился Гитлер к евреям. Они были
вещью, объектом воздействия, и убивали их не в наказание,
а так, как убивают болезнь. Когда государство берстся исправлять
и переделывать людей по своей воле, воля эта может оказаться
и доброй и злой. Конечно, разница есть, но главное одно:
правители становятся человековладельцами.
Смотрите, чем может обернуться "гуманный взгляд на преступление".
Если преступление болезнь, зачем вообще различать их?
Кто, кроме врача, определит, здоров человек или болен? Одна
психологическая школа считает мою веру неврозом. Если этот
невроз не понравится государству, кто защитит меня от лечения?
Оно может быть тяжслым врачам приходится иногда причинять
пациенту боль. А я даже не смогу спросить: "За что?", потому
что благодетель ответит: "Милый мой, никто вас не обвиняет.
Мы вас лечим, а не наказываем".
И ничего тут не будет особенного, просто доведут до предела
политический принцип, действующий и сейчас. Он подкрался
к нам незаметно. Две войны по праву потребовали ограничения
свободы, и мы постепенно привыкли к цепям, хотя и без особой
радости. Экономическая жизнь всс усложнялась, и правительству
пришлось брать на себя многое, чем оно раньше не ведало.
В результате классическое учение об обществе, созданное под
влиянием стоицизма и христианства и исходившее из понятий
справедливости (естественный закон, ценность личности, права
человека), медленно скончалось. Современное государство существует
не для того, чтобы защищать наши права, а для того, чтобы
что-нибудь делать для нас или с нами. Мы не столько подданные,
сколько подопечные, вроде школьников или щенят. Нам не о
чсм сказать: "Это не ваше дело". Вся наша жизнь теперь
их дело.
Я говорю "их", а не "его", потому что и глупому ясно, что
нынешнее государство может быть только олигархией. Ни "один",
ни "все" в правители теперь не выйдут. Но олигархи смотрят
на нас по-новому.
В этом, мне кажется, и состоит наша главная сложность. Вероятно,
мы не можем ничего изменить, а если и можем не станем.
Мы ручные животные (одних приручали мягко, других жсстко)
и погибнем без клетки. Что же всс-таки способно при этом
выжить из необходимейших ценностей?
Я убеждсн, что человеку лучше, если у него свободный ум.
Но я сомневаюсь, что ум этот долго продержится без экономической
свободы, которую как раз и убивает современное общество.
Такая свобода даст возможность учить и воспитывать детей
без государственного присмотра, а взрослым судить о государстве
и указывать ему на его пороки. Почитайте хотя бы Монтеня
HYPERLINK \l "k4"4) вот голос человека, который живст
в собственном доме, ест мясо своих овец и плоды своей земли.
Кто посмеет так говорить, если государство наш единственный
наставник и работодатель? Конечно, когда люди не были ручными,
свободой этой наслаждались немногие. И страшное подозрение
овладевает мною: а вдруг есть только два выхода свобода
для немногих и несвобода для всех? Кроме того, новая олигархия
вынуждена много знать. Если мы ес послушные дети, то она,
как мама, "знает лучше". Для этого ей приходится всс больше
полагаться на мнение учсных, пока она не станет игрушкой
в их руках. Общество благоденствия неизбежно идст к технократии.
Но страшно давать власть специалистам именно потому, что
они специалисты. Не им решать, что хорошо для человека,
что справедливо, что нужно и какой ценой. Пусть врач скажет
мне, что я умру, если не сделаю того-то, а я уж сам решу,
стоит ли жить на таких условиях.
Наконец, мне не нравится, что государство, требуя повиновения,
ссылается на какие-то высшие права. Я не люблю, когда врач
строит из себя чудодея, и не признаю божественного права
королей. Дело не в том, что я вообще не верю в колдовство
и в "Политику" Боссюэ.HYPERLINK \l "k5"5 В Бога я верю,
но теократию терпеть не могу. Всякое правительство состоит
из обычных, грешных людей, и строго говоря, мы им обходимся
поневоле. Если же оно прибавляет к своим повелениям: "Так
сказал Господь", оно лжст, и ложь его опасна. По этой самой
причине я боюсь, когда правят именем науки. Ведь так и создаются
тирании. В каждом веке всякий, кто хотел скрутить нас, предъявлял
права на то, чего мы особенно боялись и жаждали. Нас покупали
и магией, и безопасностью, и христианством. Теперь покупают
наукой. Настоящие учсные невысоко ставят науку тиранов, но
им всегда можно заткнуть рот.
Конечно, сэр Чарльз прав, напоминая нам, что на Востоке
голодают миллионы людей. Им мои тревоги безразличны. Голодный
думает о еде, не о свободе. Нельзя отрицать, что только наука,
применснная повсеместно, сможет накормить и вылечить такое
несметное множество. А это невозможно без небывалого государственного
контроля. Словом, теперь не обойтись без всемирного государства
благоденствия. Поэтому я так и боюсь за человечество. С одной
стороны, мы видим голод, болезни, угрозу войны. С другой
у нас есть прекрасное против них средство: всеведущая и
вездесущая технократия. Для рабства лучших условий не придумаешь.
Так оно всегда и начиналось: одни в чсм-то нуждались (или
думали, что нуждаются), другие могли им это дать (или притворялись,
что могут). В древности люди продавали себя, чтобы прокормиться.
