VI. МИЛОСЕРДИЕ

Уильям Моррис написал: "Кроме любви, не нужно ничего",
и кто-то откликнулся короткой рецензией: "Нужно". Об этом
самом говорю и я. Естественной любви недостаточно, нужно
ещс что-то. Поначалу мы смутно определим это, как "порядочность
и здравый смысл", потом скажем чстче: "Надо быть хорошим
человеком" и, наконец, поймсм, что вся христианская жизнь
должна прийти на помощь нашим чувствам, если мы хотим, чтобы
они не исказились.
Мы не умаляем этим естественную любовь, а показываем, где
ес сила и слава. Разве мы обидим сад, если скажем, что он
не может сам себя полоть, поливать и подрезать свои деревья?
Сад хорош, но он останется садом, а не обратится в заросли,
только если кто-то будет ухаживать за ним. Сравните цветущий,
нерукотворный сад с лопатами, ножницами и гербицидом; вот
красота, которой не создать человеку, вот какие-то серые,
мсртвые вещи. Так и наши "порядочность и здравый смысл"
покажутся серыми рядом с естественной любовью. Всюду, где
Господь насаждает сад, Он ставит над ним садовника, подвластного
Ему Самому. Когда Господь посадил сад нашего естества. Он
поставил над ним нашу волю. По сравнению с садом она холодна
и суха. Без дождя и солнца Божьей благодати она ничего не
даст. Но ес медленный, тяжкий, многое разрушающий труд совершенно
необходим. Только упаси нас Боже трудиться так, как того
требуют стоики и ханжи! Выпалывая плевелы и подрезая ветви,
мы должны помнить, что работаем в дивном, живом саду, который
не создать ни воле человеческой, ни разуму. Цель наша помочь
ему, чтобы деревья не прибило к земле, плоды не усохли и
не стали дикими.
Но это не вся наша цель. Мы подошли к проблеме, разговор
о которой я долго оттягивал. До сих пор я почти ничего не
сказал о том, как естественная любовь становится соперницей
любви к Богу. Оттягивал я по двум причинам.
Во-первых, соперничество это уже немногим знакомо. В наш
век любовь к ближнему состязается с любовью к себе. Опасно
требовать от человека, чтоб он отринул земную любовь, когда
он до нес и не дорос. Куда как легко не любить ближнего и
думать, что это у нас от любви к Богу! Многим совсем нетрудно
ненавидеть жену или мать. Мориак замечательно описывает,
как смущены апостолы велением Спасителя, один лишь Иуда
ничуть не удивляется.
Во-вторых, я должен был сперва описать, как гибнет естественная
любовь, предоставленная самой себе. Одно это показывает,
что она не вправе соперничать с Богом. Всякому ясно, что
какой-нибудь царск не император, если он без императорской
помощи не может навести порядок в собственной стране. Даже
для своей собственной пользы любовь должна согласиться на
второе место. В этом бремени ес свобода; она выше, когда
пригнстся. Когда Бог воцаряется в нашем сердце, Ему приходится
порой устранять его исконных обитателей, но чаще Он просто
подчиняет их, впервые давая им твсрдую основу. Эмерсон сказал:
"Боги приходят, когда уходят полубоги". Мысль эта сомнительна.
Лучше скажем так: "Полубоги могут остаться, когда приходит
Бог". Без Него они исчезнут или станут бесами. Мятежные слова
"кроме любви, не нужно ничего" смертный приговор естественной
любви (дата исполнения не проставлена).
Но больше я оттягивать не буду. Если бы я писал в старину,
тема эта заняла бы немалую часть книги о любви. Викторианцам
невредно было напомнить, что, кроме любви, ещс что-то нужно;
до XIX в. богословы неустанно твердили, что естественная
любовь у людей слишком сильна. Опасность бесчувствия была
гораздо меньше. Боялись другого: что ближний, особенно родственник,
станет кумиром. В ребснке или друге, жене или матери видели
возможных соперников Богу.
Один довод против неумеренной любви к ближнему я отвергну
сразу. Делать это мне страшно, потому что нашсл я его у великого
мыслителя и великого святого, которому очень многим обязан.

Августин описывает свою печаль по умершему другу Небридию
так, что и сейчас плачешь над этими строками. И делает
вывод: вот что бывает, когда прилепишься сердцем к чему-либо,
кроме Бога. Люди смертны. Не будем же ставить на них. Любовь
принесст радость, а не горе только тогда, когда мы обратим
ес к Господу, ибо Он не покинет нас.

Ничего не скажешь, это разумно. Кто-кто, а я бы рад последовать
совету. Я всегда готов перестраховаться. Из всех доводов
против любви мне особенно близок призыв: "Осторожно! Будешь
страдать".
По склонностям своим я бы послушался, но совесть не разрешит.
Отвечая на этот призыв, я чувствую, как отдаляюсь от Спасителя.
Я совершенно уверен, что Он и не собирался поддерживать
и укреплять мою врождснную тягу к спокойному житью. Скорее
уж именно она во мне меньше всего Ему нравится. Да и станет
ли кто любить Бога по этой причине? Станет ли кто выбирать
так жену, друга, собаку? Человек, способный на такой расчст,
далеко за пределами любви. Беззаконная влюблснность, предпочитающая
возлюбленную счастью, и та ближе к Богу.
Мне кажется, отрывок из "Исповеди" продиктован не столько
христианством блаженного Августина, сколько высокоумными
языческими учениями, которыми он увлекался прежде. Это ближе
к "апатии" стоиков и мистике неоплатоников. Мы же призваны
следовать за, Тем, Кто плакал над Лазарем и Иерусалимом,
а одного из учеников как-то особенно любил. Апостол для
нас выше Августина, а Павел и знаком не показывает, что не
страдал бы, если бы умер Епафродит (Фил. 2:27).
Даже если застрахованность от горя и впрямь высшая мудрость,
была ли она у Христа? По-видимому, нет. Кто, как не Он,
возопил: "Для чего Ты Меня оставил?"
Августин не указывает нам выхода. Выхода нет вообще. Застраховаться
невозможно, любовь чревата горем. Полюби и сердце твос
в опасности. Если хочешь его оградить, не отдавай его ни
человеку, ни зверю. Опутай его мелкими удовольствиями и прихотями;
запри в ларце себялюбия. В этом надсжном, тсмном, лишснном
воздуха гробу оно не разобьстся. Его уже нельзя будет ни
разбить, ни тронуть, ни спасти. Альтернатива горю или хотя
бы риску гибель. Кроме рая, уберечься от опасностей любви
можно только в аду.
Я думаю, самая беззаконная, самая неумеренная любовь не
так противна Богу, как защитная чсрствость. Поддаваясь ей,
мы, в сущности, закапываем талант, и по той же самой причине:
"Я знал тебя, что ты человек жестокий". Христос не для
того учил и страдал, чтобы мы тряслись над нашим счастьем.
Ибо не забывший о расчсте ради брата, которого видит, забудет
ли о нсм ради Бога, которого не видит? К Богу же мы приблизимся,
не избегая скрытых в любви страданий, а принимая их и принося
Ему. Если сердцу нашему должно разбиться, если Господь разобьст
его любовью да будет воля Его.
Конечно, всякая естественная любовь может стать неумеренной.
Но слово это ничуть не означает "неосторожная". Не означает
оно и "слишком большая". Тут дело не в количестве. Наверное,
нельзя "слишком сильно" любить человека. Можно любить его
слишком сильно по сравнению с любовью к Богу, но говорит
это лишь, о том, что Бога мы любим слишком слабо. Уточним,
чтобы слова эти никого не смутили. Многие, прочитав их,
могут испугаться, что чувства их к Богу не так пылки, как
чувства к людям. Хорошо бы, конечно, любить людей и Бога
с равной пылкостью, и надо об этом молиться, но здесь речь
не о том. Когда встаст вопрос о соперничестве естественной
любви и любви к Богу, дело не в силе и не в качестве этих
чувств. Дело в том, кого вы выберете, если встанет выбор.

Как обычно, слова Спасителя и страшнее, и милостивее богословских
рассуждений. Христос ничего не сказал о том, что земная
любовь чревата горем. Он говорит иное: ес надо отринуть,
когда она мешает следовать за Ним. "Если кто приходит ко
Мне, и не возненавидит отца своего и матери и жены и детей,
и братьев и сестср, а притом и самой жизни своей, тот не
может быть Моим учеником" (Лк. 14:26).
Как понять нам слово "возненавидит"? Быть не может, чтобы
Сама Любовь велела нам испытывать всс то, что мы понимаем
под ненавистью, досадовать, желать зла, радоваться несчастьям.
Что такое ненависть для Спасителя, видно из беседы, когда
Он воспротивился совету Петра, "Ненавидеть" значит не уступать,
сопротивляться, когда тот, кого ты любишь пусть мягко,
пусть из жалости, говорит с тобой от имени сатаны. Христос
учит, что человек, служащий двум господам, возненавидит одного
и возлюбит другого. Речь тут, конечно, не о чувствах, не
об отвращении и восхищении. Такой человек будет соглашаться
с одним, а не с другим, работать на него, служить ему. Ещс
вспомним слова: "Я возлюбил Иакова, а Иеава возненавидел"
(Мал. 1:23). Как же ненавидел Господь Исава? Хотя сразу
вслед за этим говорится, что Он "предал горы его опустошению,
и владения его шакалам пустыни", в Книге Бытия свидетельств
об этом нет. У нас нет оснований считать, что Исав бедствовал
или что душа его погибла. Более того, в мирском смысле Исав
жил лучше Иакова. Не ему, а Иакову достались горести, унижения
и потери. Но у Иакова было то, чего у Исава не было: он,
а не его брат породил колена, передал обетование, стал предком
Спасителя. Любовь к Иакову в том, что Господь счсл его достойным
высокого призвания; ненависть к Исаву в том, что Господь
его отверг. Так и мы должны отвергнуть близких, когда они
встанут между нами и повиновением Богу. Вполне возможно,
что они и впрямь сочтут это ненавистью.

Я не буду рассуждать о том, трудно ли это. Одним это легко,
для других невыполнимо. Трудно для всех узнать, настало
ли время "ненавидеть". Люди мягкие нежные мужья и жсны,
заботливые родители, послушные дети все не могут признать,
что оно наступило. Люди властные и своевольные решат, что
оно пришло гораздо раньше, чем надо. Вот почему бесконечно
важно так поставить дело, так настроить любовь, чтобы времени
этому и наступать было незачем.
Как это делается, можно увидеть на неизмеримо низшем уровне.
Отправляясь в поход, поэт говорит возлюбленной, что не любил"
бы ес так сильно, не люби он честь ещс сильней. Не всякая
женщина это поймст. Для многих "честь" одна из мужских
отговорок, лишний предмет увильнуть, предательство. Но поэт
знал, что его дама не хуже него понимает рыцарский кодекс,
и потому ему не пришлось ес ненавидеть. Они давно договорились,
что служат одному закону. Так и у нас. Когда настал выбор,
поздно сообщать жене, матери, другу, что мы любили их с
мысленной оговоркой: "пока это Богу не мешает". Мы должны
предупредить близких не вдруг, не прямо, а предупреждать
их всегда, всей нашей жизнью, тысячами мелких решений. В
сущности, если друг или возлюбленная этого не примут, не
надо бы вступать с ними в дружбу или в брак. Когда для другого
человека любовь это всс, в полном смысле слова, мы не вправе
принимать его любовь.
Мы подошли к подножию последней лестницы, которую нам надо
одолеть в этой книге. Теперь нам придстся точнее и глубже
сопоставить то, что люди зовут любовью, с Любовью-Богом.
Конечно, уточнения наши останутся моделями, символами, неполными
и даже условными. Ничтожнейшие из нас в состоянии благодати
что-то знают (savent) о той Любви, которая есть Бог; но ни
один мудрец и ни один святой не знают Ес (ne connaissent
pas) иначе как в подобиях. Мы не видим света, хотя лишь
благодаря свету мы вообще видим. Эти оговорки я делаю потому,
что сейчас мне придстся долго и дотошно объяснять, и вы
можете подумать, что я что-то доподлинно знаю. Но я ещс с
ума не сошсл. Всс дальнейшее мои мнения, если хотите
"частный миф". Если что-то будет вам полезно пользуйтесь,
если нет больше не думайте об этом.
Бог есть любовь. "В том любовь, что не мы возлюбили Бога,
но Он возлюбил нас" (1 Ин. 4:10). Начнсм не с нашей любви
к Богу, а с Его любви к нам. Любовь эта дар. Богу ничего
не нужно. Он даст от полноты. Учение о том, что Бог "не был
обязан" творить мир не сухая схоластика; оно очень важно.
Иначе нам придстся мыслить Бога вроде какого-нибудь заведующего,
директора, управителя. Надо помнить, что там, у себя, "в
стране Троицы", Господь владеет несравненно большим Царством.
Надо видеть то, что видела Иулиания Норичская: беседуя с
ней, Господь держал в руке что-то маленькое, с орех, и это
было "всс тварное". Богу ничего не нужно; Он породил ненужные
существа, чтобы любить их и совершенствовать. Он творит
мир, предчувствуя (или чувствуя? для Него нет времсн), как
роятся мухи у креста, как больно касаться дерева израненной
спиной, как перехватывает дыхание, когда обвиснет тело,
как нестерпимо болят руки, когда приходится вздохнуть. Простите
мне такой образ, Господь "хозяин", породивший своих паразитов.
Вот она, любовь. Вот Он, Бог, Творец всякой любви.
В нас, в самую нашу природу, Он вложил и любовь-дар, и любовь-нужду.
Первая из них во всех своих видах естественный образ
Его любви. Она похожа на Бога, но не всех и не всегда приближает
к Нему. Заботливая мать, рачительный начальник, добрый учитель
могут непрестанно давать, увеличивая это сходство и ничуть
не приближаясь к Богу. Все естественные виды любви-нужды
на Бога непохожи. Они противоположны Богу-любви не как добро
злу, а как формочка крему.
Но кроме естественной любви Господь дарует нам и любовь
благодатную.
Прежде всего Он делает нас соучастниками Своей Любви. Это
совсем не то, что естественная любовь-дар. Люди, любящие
естественной любовью, хотят другому не просто добра, а своего
добра, на свой лад и вкус. Божья любовь-дар, действуя в человеке,
ничего не навязывает, она совершенно бескорыстна. Кроме
того, естественная любовь обращена к тем, кто нам нравится,
кто согласен с нами, способен на благодарность, словом,
кажется нам достойным любви. Божья любовь, действуя на
нас, даст нам силу любить невыносимых врагов, преступников,
идиотов, людей, утомляющих нас, презирающих, смеющихся над
нами. Пойдсм дальше; Господь даст нам ощутить любовь-дар
к Нему самому. Конечно, мы не можем ничего дать Богу; но
мы ведь способны отвратить от Бога волю и сердце, значит,
способны и обратить их к Нему. То, что не существовало
бы без Него (как нет песни без певца), Он отдал в наше распоряжение,
чтобы мы могли свободно вернуть это Ему. И ещс. Евангелие
учит, что мы дасм Богу, давая человеку. Любой, кого мы накормим
и оденем, Христос. Это тоже любовь-дар к Богу, хотя испытывающий
ес иногда о том и не ведает. Да, Сама Любовь может действовать
в тех, кто ничего о Ней не знает. Овцы из притчи понятия
не имеют о том. Кто скрыт в больном, или в узнике, и в них
самих. (Мне кажется, что притча эта о суде над язычниками.

"И соберутся пред Ним все народы", то есть "языки", "гойим".
)
Всякий согласится, что такая любовь дастся благодатью и
зовстся милосердием. Но я скажу кое-что, с чем согласится
не всякий. Господь даст нам и два вида благодатной любви-нужды:
любовь к Нему и любовь друг к другу. Говоря о любви к Богу,
я имею в виду не любовь-оценку, не дар поклонения (об этом
я, хоть и немного, поговорю позже), но именно любовь-нужду.
Казалось бы, какая тут благодать? Нужда сродни корысти,
а мы корыстью не обделены. Тем не менее я думаю то, что
сказал. Словно река, пролагающая русло, или волшебное вино,
творящее сосуд само для себя. Господь обращает нашу нужду
в особый, высокий вид любви.
Остановимся сперва на благодатной любви-нужде к Богу. Конечно,
самую нужду даст не благодать. Нужда "задана" уже одним
тем, что мы существа тварные, и бесконечно умножена тем,
что мы существа падшие. Благодать помогает нам понять
ес, принять и обрадоваться. Ведь без благодати то, чего нам
хочется, не совпадает с тем, что нам нужно.
Когда христиане вечно твердят о своей немощи, людям внешним
кажется, что они заискивают перед тираном или произносят
условные фразы, вроде китайских формул вежливости. На самом
же деле мы снова и снова пытаемся побороть естественное,
подсказанное природой ощущение. Как только мы поймсм, что
Господь нас любит, нас тянет думать, что мы чем-то заслужили
Его любовь. Язычники этой мысли не противились; хороший человек
был любимцем богов за свои добродетели. Мы знаем, что это
не так, но уловок тут множество. Хорошо, мы Его любви не
заслужили, но ведь как мы смиренны, когда так думаем! Быть
может, наше смирение Ему и нравится? А если не оно не осознание
ли гордыни? Так, снимая пласт за пластом, всс тоньше и тоньше,
мы не можем избавиться от чувства, что мы, мы сами чем-то
угодили Богу. Легко признать умом, трудно чувствовать, что
мы лишь зеркала и сверкаем, если сверкаем, только отражснным
светом. Ну хоть капелька своего света в нас есть!
Из этого лабиринта нелепицы нас выводит благодать, даруя
нам детское и радостное признание полной немощи. Мы становимся
"весслыми нищими". Нам жаль, что мы согрешили, но не так
уж жаль, что грех наш умножил нашу нужду. А о том, что мы
вообще по природе своей ничто без Бога, мы ничуть не жалеем.
Ведь именно та иллюзия, о которой я говорил, и мешала нам
радоваться. Мы были, как человек, который хочет одной ногой,
одним пальцем касаться дна и потому не знает радости плавания.
Расставшись с последней претензией на свободу, силу или
достоинства, мы обретаем достоинства, силу и свободу. Они
поистине наши и потому, что нам дал их Господь, и потому,
что теперь мы знаем: в другом смысле слова они нашими быть
не могут.
Кроме того, Господь преображает и любовь-нужду к людям.
Всем нам бывает нужно кому чаще, кому реже милосердие,
любовь к невыносимым. Оно нужно нам; но мы его не хотим.
Нам хочется, чтобы нас любили за ум, красоту, обаяние, честность,
таланты. Заподозрив, что к нам питают высший из всех видов
любви, мы содрогаемся от обиды. Это так хорошо известно,
что люди злобные притворяются, будто любят нас именно такой
любовью. Когда мы хотим помириться с родственниками, другом,
возлюбленной и слышим: "Я тебя прощаю по-христиански",
всякому ясно, что ссора продолжается. Конечно, отвечая так,
человек лжст. Но он бы и лгать не стал, если бы не знал,
как обидно чистое милосердие.
Принимать милосердие очень трудно, иногда труднее, чем давать.
Мы лучше это увидим на крайнем примере. Представьте, что
вскоре после свадьбы вы заболели тяжелейшей болезнью, но
живы, хотя не можете ни работать, ни иметь детей. Жена содержит
вас, с вами трудно и неприятно, вы становитесь всс глупей,
раздражительней, требовательней. Представьте ещс, что терпение
и жалость вашей жены неистощимы. Если вы можете принимать,
ничего не давая, без досады, даже без самообвинений, прикрывающих
жажду утешения, вы делаете то, чего любовь-нужда в естественном
виде дать не может. (Конечно, и жена превосходит возможности
естественной любви-дара, но сейчас речь не о том.) Однако
все мы, того не ведая, получаем это. В каждом из нас есть
что-нибудь невыносимое, и, если нас всс равно любят, прощают,
жалеют, это дар милосердия. Те, у кого хорошие родители,
жена, муж или дети, должны помнить, что иногда (или всегда)
их любят ни за что, просто потому, что в любящих действует
Сама Любовь.

Так, войдя в человеческое сердце. Господь преображает не
только любовь-дар, но и любовь-нужду, не только любовь-нужду
к Себе, но и любовь-нужду к ближнему. Конечно, бывает иное.
Господь является иногда, чтобы потребовать отказа от любви.
Высокое и страшное призвание велит нам, как Аврааму, уйти
от своего народа, из отчего дома. Если мы влюбились в чужую
жену, мы должны жертвовать влюблснностью. Всс это очень трудно,
но вполне понятно. Непонятней другое: что естественную любовь,
разрешснную Богом, всс равно надо преобразить.
В таких случаях мы не заменяем ес милосердием, не выбрасываем
серебра, чтобы набрать золота, а сплавляем золото с серебром.
Привязанность, дружба или влюблснность останутся собою и
станут одновременно милосердием.
Это вторит Воплощению, и ничего странного тут нет: замыслил
их Один и Тот же. Христос совершенный Бог и совершенный
Человек; так и естественная любовь совершенная привязанность,
дружба, влюблснность и совершенное милосердие.
Как это делается, многие знают Любое проявление естественной
любви (кроме греховных, конечно) может стать в добрую минуту
и проявлением радостной, открытой, благодарной любви-нужды
или бескорыстной, ненавязчивой, осторожной любви-дара. Игра,
еда, шутка, выпивка, беседа ни о чсм, прогулка всс может
быть формой, в которой мы прощаем или принимаем прощение,
утешаем или получаем утешение, не ищем своего.
Я сказал: в добрую минуту. Но минуты проходят. Полное и
надсжное преображение естественной любви такой тяжкий труд,
что, наверное, ни один падший человек не выполнил его. Однако
без этого труда ничего у нас не выйдет.
Одна трудность в том, что здесь, как и во всех хороших
делах, мы можем пойти по соседней, неверной дороге. Иногда,
усвоив этот принцип, семья начинает вести себя, а главное
говорить так, словно она достигла цели. Смотреть на это
стыдно, а толку нет. Все непрестанно ищут духовного смысла
любых ничтожнейших событий и поступков (не перед Богом,
не закрывши дверь, а вместе и вслух), просят прощения, милостиво
его даруют. Насколько проще с людьми, которые предоставят
решать дело шутке, застолью или сну! Труд милосердия самый
тайный из всех трудов. Мы и сами, насколько возможно, не
должны о нсм знать. Вы немногого достигли, если играете с
детьми в карты, чтобы показать им, что больше не сердитесь.
Конечно, и это немало, но лучше бы правой руке не знать,
что делает левая. Настоящее милосердие так настроит сердце,
что вам больше всего захочется именно поиграть с детьми.

В труде этом нам помогают сами наши трудности. У нас всегда
хватает поводов подбавить милосердия в любовь. Когда мы не
ослеплены себялюбием, трения и провалы, неизбежные в естественной
любви, показывают нам, что без милосердия не обойдсшься.
Когда же мы им ослеплены, мы понимаем их неверно. "Если
бы мне повезло с детьми, я бы ничего для них не пожалела.
.." Да ведь всякий ребснок порой невыносим, а многие дети
чудовищны! "Если бы мой муж был поумнее...", "не так ленился.
..", "меньше бы выдумывал...", "если бы жена меньше ворчала.
..", "была поумнее...", "не так ломалась..."; "если бы отец
стал помягче и посовременней..." Да ведь во всех, и в нас
самих, что-то вынести невозможно, если на помощь не явятся
милость, терпимость, жалость! Потому и приходится, опираясь
на руку Божью, укреплять милосердием естественную любовь.
Когда у близких много недостатков, догадаться об этом легче.
Когда вроде бы всс и так хорошо, нужно особое чутьс, чтобы
заметить опасность. Тут, как и везде, богатому труднее войти
в Царство Небесное.
А войти в него надо, хотя бы для того, чтобы наша любовь
стала вечной. Почти все мы этого хотим и надеемся, что с
воскресением плоти воскреснут и земные связи между людьми.
Должно быть, так оно и есть, но при одном условии не произвольном,
а вытекающем из сути вещей. В Царство войдст лишь то, что
ему соответствует. Кровь и плоть, просто природа, Царства
не наследуют. Человек может подняться на небо лишь потому,
что Христос, умерший и вознссшийся, изобразился в нсм. Так
и любовь, только те ес виды, в которые вошло милосердие,
поднимутся к Богу. Милосердие же войдст в естественную любовь
лишь тогда, когда она разделит смерть Христову когда природное
в ней умрст, сразу или постепенно. Ничего не поделаешь, без
смерти тут не обойтись. В моей любви к жене или другу вечно
лишь преображающее ес начало. Только оно восставит из мсртвых
всс остальное.

Богословы иногда задавались вопросом: узнаем ли мы друг
друга в вечности и сохранятся ли там наши земные связи? Мне
кажется, это зависит от того, какой стала или хотя бы становилась
наша любовь на земле. Если она была только естественной,
нам и делать нечего будет на небе с этим человеком. Когда
мы встречаем взрослыми школьных друзей, нам нечего с ними
делать, если в детстве нас соединяли только игры, подсказки
или списывание. Так и на небе. Всс, что не вечно, по сути
своей устарело ещс до рождения.
Но я не должен кончать на этой ноте. Я не смею и не хочу
укреплять неверное и распространснное чувство, что цель христианской
жизни воссоединение с теми, кого мы любим и утратили.
Слова мои покажутся немилосердными тем, кто плачет о близких,
они не поверят мне, но всс же я их скажу.
"Ты создал нас для Себя, говорит Августин, и не знает
покоя сердце наше, пока не упокоится в Тебе". Это понятно
в церкви или в весеннем лесу, когда мы гуляем там, творя
безмолвную молитву, но у смертного ложа это звучит издсвкой.
Однако настоящая издсвка ждст нас, если мы вцепимся в надежду
на новую встречу или, чего доброго, поторопим события с помощью
спиритизма.
Если мой опыт меня не обманывает, мы сразу получаем сигнал,
что тут что-то не так. Как только мы захотим использовать
для утешения веру в запредельное, вера эта начинает убывать.
У меня она сильна лишь в те минуты, когда в центре моих
мыслей Бог. Веря в Него, я верю и в небеса. Когда же я пытался
верить в будущую встречу, а потом в небо, а уж потом
в Бога, ничего не выходило. Конечно, вообразить всс можно.
Но человек, умеющий глядеть на себя со стороны, быстро поймст,
что это его собственные выдумки. А душа попроще почувствует,
что призраки ничуть не утешают, и попытается подогреть себя
самовнушением, нечистыми образами или, упаси Господь, ведовством.

Словом, опыт подсказывает нам, что не стоит обращаться к
небу за земным утешением. Небо даст утешение небесное и ничего
больше. А земля и земного утешения не даст. В конце концов,
земного утешения нет.
Мечта о том, что цель наша рай земной любви, заведомо
неверна; или же неверна вся христианская жизнь. Мы созданы
для Бога. Те, кого мы любим в этой жизни, потому и пробудили
в нас любовь, что мы увидели в них отблеск Его красоты, доброты
и мудрости. Я говорю не о том, что нам предстоит отвернуться
от близких и обратить взор к незнакомцу. Когда мы увидим
Бога, мы узнаем Его и поймсм, что Он присутствовал во всех
проявлениях чистой любви. Всс, что было истинного в наших
земных связях, принадлежало Ему больше, чем нам, а нам
лишь в той мере, в какой принадлежало Ему. На небе

Закладка в соц.сетях