К.Н. Леонтьев
Достоевский о русском дворянстве
{438}
"I"
[689]В последний раз, рассуждая о славянофильстве и об отношениях его
представителей к русскому дворянству, я упомянул о том, что Достоевский в своем
романе "Подросток" отозвался об этом высшем сословии нашем довольно
благоприятно.
Молодой герой его, незаконный сын помещика Версилова, описавши все приключения
отца своего и борьбу своих собственных разнородных чувств, посылает свою
рукопись в Москву, к некоему Николаю Семеновичу на прочтение.
Я старательно искал в романе фамилию этого Николая Семеновича и не нашел ее.
Сказано просто (в конце): "Николай Семенович, бывший мой воспитатель в Москве,
муж Марии Ивановны"... и т. д.
Возвращая эти "Записки" молодому человеку с одобрением, Николай Семенович, между
прочим, пишет ему вот что/1:
"Замечу кстати, что прежде, в довольно недавнее прошлое, всего лишь поколение
назад, этих интересных юношей (т. е. подобных "подростку") можно было и не столь
жалеть, ибо в те времена они почти всегда кончали тем, что с успехом примыкали,
впоследствии, к нашему высшему культурному слою и сливались с ним в одно целое.
И если, например, и сознавали в начале дороги всю беспорядочность и случайность
свою, все отсутствие благородного
{439}
в их, хотя бы семейной, обстановке, отсутствие родового предания и красивых
законченных форм, то тем даже и лучше было, ибо [690] уже сознательно добивались
того, потом сами и тем самым приучались его ценить. Ныне уже несколько иначе -
именно потому, что примкнуть почти не к чему.
Разъясню сравнением или, так сказать, уподоблением. Если бы я был русским
романистом и имел талант, то непременно брал бы героев моих из русского родового
дворянства, потому что лишь в одном этом типе культурных русских людей возможен
хоть вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе
для изящного воздействия на читателя. Говоря так, вовсе не шучу, хотя сам я
совершенно не дворянин, что, впрочем, вам и самим известно.
Еще Пушкин наметил сюжеты будущих романов своих в "Преданиях русского
семейства"/2, и поверьте, что тут действительно все, что у нас было доселе
красивого. По крайней мере, тут все, что было у нас хотя сколько-нибудь
завершенного.
Я не потому говорю, что так уже безусловно согласен с правильностью и
правдивостью красоты этой; но тут, например, уже были законченные формы чести и
долга, чего, кроме дворянства, нигде на Руси не только нет законченного, но даже
нигде и не начато. Я говорю как человек спокойный и ищущий спокойствия.
Там - хороша ли эта честь и верен ли долг - это вопрос второй; но важнее для
меня именно законченность форм и хоть какой-нибудь да порядок, и уже не
предписанный, а самими, наконец-то, выжитый. Боже, да у нас именно важнее всего
хоть какой-нибудь да свой, наконец, порядок! В том заключалась надежда и, так
сказать, отдых: хоть что-нибудь, наконец, построенное, а не вечная эта ломка, не
летающие повсюду щепки, не мусор и сор, из которого вот уже двести лет все
ничего не выходит.
{440}
Не обвините в славянофильстве; это я лишь так от мизантропии, ибо тяжело на
сердце! Ныне, с недавнего времени, происходит у нас нечто, совсем обратное
изображенному выше.
Уже не сор прирастает к высшему слою людей, а, напротив, от красивого типа
отрываются, с веселою торопливостью, куски и комки и сбиваются в одну кучу с
беспорядствующими и завидующими. И далеко не единичный случай, что самые отцы и
родоначальники бывших культурных семейств смеются уже над тем, во что, может
быть, еще хотели бы верить их дети.

Мало того, с увлечением не скрывают от детей своих свою алчную радость о
внезапном праве на бесчестье, которое они вдруг из чего-то вывели целою массой.
Но все это философия; воротимся к воображаемому романисту. Положение нашего
романиста в таком случае было бы совершенно определенное: он не мог бы писать в
другом роде, как в историческом, ибо красивого типа уже нет в наше время, а если
и остались остатки, то, по владычествующему теперь мнению, не удержали красоты
за собою. О, и в историческом роде возможно изобразить множество еще чрезвычайно
приятных и отрадных подробностей! Можно даже до того увлечь читателя, что он
примет историческую картину за возможную еще и в настоящем.
Такое произведение, при великом таланте, уже принадлежало бы не столько к
русской литературе, сколько к русской истории. Это была бы картина,
художественно законченная, русского миража, но существовавшего действительно,
пока не догадались, что это мираж. Внук тех героев, которые были изображены в
картине, изображавшей русское семейство средневысшего культурного круга в
течение трех поколений сряду, и, в связи с историей русской, этот потомок
предков своих уже не мог бы быть изображен в современном типе своем иначе, как в
несколько мизантропическом, уединенном и несомненно грустном виде.
{441}
Даже он должен явиться каким-нибудь чудаком, которого читатель с первого взгляда
мог бы признать, как за сошедшего с поля, и убедиться, что не за ним осталось
поле.
Еще далее - и исчезнет даже и этот внук-мизантроп; явятся новые лица, еще
неизвестные, и новый мираж; но какие же лица? Если некрасивые, то невозможен
дальнейший русский роман. Но увы! Роман ли только окажется тогда невозможным.?"
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . .
"Не будет ли справедливее вывод, что уже множество таких несомненно родовых
семейств, русских, с неудержимою силою переходят массами в семейства случайные и
сливаются с ними в общем беспорядке и хаосе. Тип этого случайного семейства
указываете отчасти и вы в вашей рукописи. Да, Аркадий Макарович, вы член
случайного семейства, в противоположность еще недавним родовым нашим типам,
имевшим [691] столь различные от ваших - детство и отрочество.
Признаюсь, не желал бы я быть романистом героя из случайного семейства!
Работа неблагодарная и без красивых форм. Да и типы эти, во всяком случае, еще
дело текущее, а потому и не могут быть художественно законченными. Возможны
важные ошибки, возможны преувеличения, недосмотры. Во всяком случае, предстояло
бы слишком много угадывать. Но что делать, однако ж, писателю, не желающему
писать лишь в одном историческом роде и одержимому тоской по текущему?
Угадывать и... ошибаться".
Так говорит у Достоевского недворянин "Николай Семенович" о русском дворянстве,
и автор, видимо, сочувствует ему.
Признаюсь, что при чтении "Подростка" меня поразила неожиданность этого
благоприятного для дворян общего вывода из рассказа, которого подробности
производили на
{442}
меня отрицательное, местами даже до болезненности тягостное и отвратительное
впечатление.

II

Припомним - каковы эти русские дворяне в романе "Подросток".
Это, начиная с главного героя - Версилова, все какие-то расстроенные или
запутанные люди; "психозные", как нынче любят называть. Старый князь Сокольский
бесхарактерен и жалок. Старший, законный сын Версилова является на минуту в
очень непривлекательном виде (когда он в пунцовом халате дает деньги своему
незаконному брату, не допуская его даже к себе во внутренние покои дома, и тому
подобное). Молодой военный, тоже князь Сокольский, который кутит, путается и,
наконец, попадает в Сибирь. Все эти лица, кажется, не таковы, чтобы располагать
кого бы то ни было к политическому, так сказать, доверию. Сам Версилов - это
человек совершенно исключительный. Но исключительный не в том смысле, в каком
могут считаться исключительными Рудин и Лаврецкий, Печорин и Вронский; Рудин
своим энтузиазмом и красноречием; Лаврецкий прямотой своих чувств и
безукоризненностью; Печорин своей демонической страстностью и умом; Вронский
здоровьем духа и силой воли; нет, Версилов исключителен своей ненормальностью,
своей неимоверной изломанностью, своей неестественностью. Это тоже "психопат",
как почти все главные действующие лица Достоевского. Про таких людей, как Рудин
и Лаврецкий, Печорин и Вронский, не только думается, что сами авторы знали их
лично, но иногда читатель воображает даже, что он сам с ними был в
действительной жизни знаком и близок. Не знаю, как другие, а я, по крайней мере,
так чувствую, когда вспоминаю о лицах Толстого, Писемского, Тургенева,
Островского, Маркевича и даже многих других, менее знаменитых, писателей. Из
главных же лиц Достоевского я не помню ни одного, которого я мог бы вообразить
действительным знакомым моим. Все главные характеры

{443}
Достоевского предоставляются мне вариацией почти на одну и ту же психологическую
тему: вариацией чрезвычайно талантливой, конечно, но все-таки вариацией на одну
и ту же весьма субъективную и болезненную тему. В этом, конечно, и сила
Достоевского; сила его лиризма и субъективности; но в этом и художественная
слабость его. Тургенев, Писемский, Толстой, Маркевич, Островский ясно и верно
отражают русскую жизнь. Достоевский глубоко преломляет ее, сообразно своему
личному устроению. По романам первых четырех писателей и по комедиям Островского
иностранец, например, может весьма верно воображать себе самую действительность
русскую; по романам Достоевского он не узнает правды о самом обществе русском
второй половины нашего века; он поймет только известное течение чувств и мыслей.
По другим писателям можно изучать нормальную жизнь; по Достоевскому можно
изучать только ее психопатию, ее крайние уклонения, быть может (я говорю: быть
может), а главное - можно изучать самого автора, его идеалы, его собственные
душевные извороты, его собственные горести, борьбу и мечтания.
От лиц Достоевского не веет правдой жизни; от них веет только правдой
собственного сердца автора, его пламенеющей искренностью. За исключением разве
преступников "Мертвого дома", весьма объективно изображенных, все лица
Достоевского суть в самом точном смысле слова создания его воображения. И мне,
например, прожившему весьма разнообразно до 60 лет и в самых разнообразных слоях
русского общества, ни одно из его лиц никого из знакомых не напоминает. Чувства
знакомы, хотя и с несравненно меньшей напряженностью, [692] и с меньшей
исключительностью ухищренных изворотов; но лица не знакомы вовсе.
Поэтому я и "дворян" романа "Подросток" никак не могу считать хоть скольконибудь
представляющими действитель ное дворянство русское. Ни Версилов, ни
старый князь, ни офицер Сокольский, ни другие лица романа не годятся в
совокупности своей в представители этого
{444}
сословия; скажу больше: совокупность, составленная из таких людей, как все
дворяне в романах Достоевского, не только не соответствует реальной
совокупности, составленной из точно такого же числа дворян, самых лучших, самых
худших и средних, взятых из действительности, но она не соответствует даже и
другой, менее реальной совокупности, составленной из дворян Тургенева, Толстого,
Маркевича и Писемского.
Совокупность дворян Достоевского и нереальна, и ненормальна...
Но если так, мне скажут, на что же мне было мнение Достоевского о дворянах?
Дорого мне в этом вопросе мнение Достоевского и даже очень дорого потому, что
публициста и моралиста я ценю в Достоевском несравненно выше, чем
повествователя. "Дневник писателя", не во гнев будь сказано поклонникам
покойного романиста, для меня во сто раз драгоценнее всех его романов.
Насколько мало у Достоевского в романах его и здоровья, и истинного чувства
русской реальности (сравнительно с другими упомянутыми романистами нашими),
настолько, напротив того, как моралист и даже иногда как политик - он здрав и
одарен в высшей степени "чутьем" того, что для России нужно.
Я помню то наслаждение, которое я сам испытывал, читая в 70-х годах его "Дневник
писателя", особенно во время борьбы христиан против Турции и во время нашей с
нею войны.
Его патриотизм, столь искренний и умный; его монархическое чувство; его
религиозные стремления, не всегда правильные и ясные, положим, но всегда
глубокие и сильные; этот местами столь милый юмор (например: "За границей
уверяют, что наши офицеры, которые сражаются в Сербии, под начальством Черняева,
- соц иалисты. Что за вздор, - говорит Достоевский, - выпить лишнее - это
правда, русский человек слаб; ну, а социализм - это неправда"/1). Если цитата не
точна - прошу простить. Пишу на память.
{445}
Он даже тогда предсказывал, что болгары будут неблагодарны нам/2. Предсказывал
это и я, положим, в то же время; но ведь я прожил в Турции десять лет и видел,
что такое болгары! Мне было нетрудно это угадать. Но он, не выезжая из
Петербурга, говорил это во время всеобщего увлечения славянами и являлся, таким
образом, истинным прозорливцем с этой стороны.

III

Как верно понимал он (давным-давно!), что без веры, без веры православной
именно, народ русский, да и вся Россия станут никуда негодными. Он не только
умом и любовью понимал эту истину, но и особого рода художественным чувством.
Чтобы это стало яснее, стоит только вспомнить, с какой непривычной ему
объективностью изображены и в самых романах его набожные простолюдины и купцы.
Хотя бы в том же "Подростке" крепостной Макар Долгорукий, номинальный отец
героя; или в рассказе этого же Макара деспот-купец, который загнал мальчика в
реку, а потом, раскаявшись, женился на его матери и кончил жизнь, странствуя по
монастырям.
Правда, в религиозных представлениях своих Достоевский не всегда строго держался
тех общеизвестных катехизических оснований, которыми руководится все восточное
духовенство наше, и позволял себе переступать за пределы их, то влагая в уста
русских монахов предсказания о повсеместном превращении государств в одну на зем
ле торжествующую Восточную Церковь ("Братья Карамазовы"/1), то сам пророчествуя
о какой-то непонятной и "окончатель ной" всеобщей "гармонии" земной жизни под
влиянием некой особенной русской или славянской любви/2!
Его необузданное творческое воображение и пламенная сердечность его помешали ему
скромно подчиниться стеснениям правильного богословия и разрывали в иных случаях
его спасительные узы. Он переходил своевольно, положим, за черту
общеустановленного и разрешенного, но зато он и всему тому поклонялся и все то
чтил и любил,
{446}
что находится по ту сторону черты. Он только прибавлял нечто свое, излишнее и
неправильное; но он ничего правильного, ничего издавна иерархией освященного не
только не отвергал, но и готов [693] был всегда горой стоять за это правильное и
освященное.
Мужика он любил, не потому только, что он мужик, не потому, что он человек
рабочий и небогатый; нет - он любил его еще больше за то, что он русский мужик,
за то, что религиозен.
Он звал русский народ "народом-богоносцем", подразумевая, вероятно, под этим
словом не одних простолюдинов, но всех тех и "простых", и "непростых" русских
людей, которые искренно веруют во Христа.
"Народ-богоносец" это совсем не то, что "la sainte canaille " (святая сволочь,
святая толпа) французских демагогов; у них уличная толпа свята по тому самому,
что она уличная толпа, бедная, угнетенная и всегда будто бы правая. У
Достоевского народ хорош не потому только, что он простой народ и бедный народ,
а потому, что он народ верующий, православный.
И вот этот-то "народник" православного стиля, этот всеми инстинктами своими
столь русский человек в заключение романа, исполненного дворянских слабостей и
глупостей, дворянского беспутства и дворянской непрактичности, дворянской
"психопатии", наконец, - говорит, что дворянство нужно и что только у одних
дворян в России есть истинное чувство чести.
Вот что мне дорого!
Как он извлек это политическое нравоучение из этого именно романа, - я понять не
могу.
Но даже и самое недоумение это для моей главной мысли выгодно.
Если из "Подростка" можно нечто подобное извлечь, то тем более, я надеюсь, можно
извлечь это из "Дворянского гнезда", "Рудина", из "Войны и мира", "Карениной",
из "Масонов" Писемского или из "Перелома" Маркевича.
{447}
Если позволительно поставить подобный вывод в конце такой истории, где все
главные дворяне изломаны, бесхарактерны и почти что ненормальны, то тем более
это будет уместно по прочтении других вышеперечисленных романов, где мы встретим
рядом со всякими дворянами и дворян серьезных, благородных, твердых, весьма
образованных, честных и смелых, а главное - нормальных и вполне правдоподобных в
изображении, почти лично знакомых каждому из нас. Глубоко верный русский
инстинкт подсказал Достоевскому, что дворянство русское нужно, что нужен особый
класс русских людей, более других тонкий и властный, более других изящный и
рыцарственный ("чувство чести"), более благовоспитанный, чем специально ученый,
и т.д.

Быть может, кончая этот роман свой, в котором дворяне так бестолковы и слабы,
Достоевский почувствовал в глубине правдивой души своей, что он не совсем прав
против русского дворянства, что реальное дворянство не виновато в том, что он
сам не мастер изображать возможно положительные характеры из высших слоев
общества, характеры, которые попадаются у всех других хороших писателей наших, с
которыми он и сам, наверное, в жизни встречался и знакомился и какими (прибавлю
я) следует даже вполне удовлетворятьс я здоровому человеку, не гоняясь за
вздорными идеалами невозможного совершенства! Почувствовал это и прибавил: "А
все-таки дворянство нужно!"/3
Не такое, разумеется, какое в "Подростке", а какое-то все-таки нужно.
Нужен для России особый высший класс людей. А кто говорит особый класс, этим
самым говорит, что необходимы такие или иные юридические ограды. Без этих
юридических оград все очень скоро смешивается и теряет силу, формы,
выразительность.
Нужны привилегии, необходимы и особые права на власть. Достоевский был
славянофил, но он был человек жизни, а не теории.
{448}
Если из того убеждения, что дворянство нужно, он не вывел нигде, что необходимы
и политические привилегии для его сохранения, то это ничего не значит; не успел,
случайно не додумался, не дожил, наконец, до 1 марта/4, ни до предприятий графа
Д. Толстого и Пазухина, ни до всего того, до чего мы дожили.
Хотите вы сохранить надолго извест ный тип социального развития? Хотите, - так
оградите и среду его от вторжения незванных и неизбранных, и самих его членов от
невольного выпадения из этой среды, в которой держаться им уже не будет никакой
охоты, не будет ни идеальных поводов, ни вещественных выгод.
Комментарии.
Восток, Россия и Славянство. Философская и политическая публицистика. Духовная
проза. (1872-1891). Достоевский о русском дворянстве. "Республика", Москва,
1996, с. 763.

1.     [763]Впервые: Гр. 1891.

Печатается по: СС. Т. 7.
"I"
1/ О послесловии к роману (письмо Николая Семеновича) см.: Достоевский . ПСС. Т.
17. Л., 1976. С. 336 - 337.
2/ "Евгений Онегин" (гл. 3).

II

1/ См.: Достоевский . ПСС. Т. 23. Л., 1981. С. 108, 111.
2/ См.: Достоевский . ПСС. Т. 26. Л., 1984. С. 77 - 79.

III

1/ Статья Л. "Оптинский старец Амвросий " (1891) завершается словами: "Позволю
себе напомнить, что многие думают, будто отец Зосима в "Братьях Карамазовых"
Достоевского более или менее точно списан с отца Амвросия. Это ошибка. От.
Зосима только наружным, физическим видом несколько напоминает от. Амвросия; но
ни по общим взглядам своим (наприм., на перерождение государства в Церковь!), ни
по методе руководства, ни даже по манере говорить - мечтательный старец
Достоевского на действительного оптинского подвижника не похож. Да и вообще от.
Зосима ни на какого из живших прежде и ныне существующих русских старцев не
похож. Прежде всего все эти старцы наши вовсе не так слащавы и сентиментальны,
как от. Зосима.
От. Зосима это воплощение идеалов и требований самого романиста, а не
художественное воспроизведение живого образа из православно-русской

1.     действительности" - Гр. 1891.

2/ См. в наст. изд. ст. "О всемирной любви".
3/ Размышления Достоевского в 1873 - 1874 гг. о роли русского дворянства
анализируются в кн.: Семенов Е. И. Роман Ф. М. Достоевского "Подросток". Л.,
1979. С. 17 - 35. См. также: Достоевский. ПСС. Т. 17. Л., 1976. С. 262 - 265,
332 - 334.

4/ Имеется в виду убийство Александра II.

Закладка в соц.сетях