koelxo_magician
страница №12
... что левая рука теперь, когда я дал ей роздых, стала неметь. А это хуже, чем боль, встревожило меня. Я начал рассматривать ее, и убедился, что пальцы шевелятся и пока слушаются, но я безотчетно ощущал — нельзя жертвовать еще и этой рукой.Перевел взгляд на проделанное мною отверстие. Нет, оно недостаточно глубоко, чтобы тяжеленный крест устоял в нем.
«Заблуждение выведет на правый путь». Я вспомнил эти слова Петруса, а следом — упражнение Теней. Вспомнил и то, как настойчиво повторял он, что ритуалы RAM имеют смысл лишь в том случае, если с их помощью можно ответить на каждодневный вызов, бросаемый нам жизнью. Даже в такой вот абсурдной ситуации они должны пригодиться мне.
«Заблуждение выведет на правый путь». Заблуждением было бы попытаться перетащить крест в другое место: мне это уже не под силу. Заблуждением было бы копать дальше и углубляться в землю.
Но если углубляться — неправильно, стало быть, верным решением будет подняться. Но как?
И вдруг прежняя любовь к Петрусу охватила меня. Он прав! Я могу поднять землю.
И вот я принялся собирать камни и класть их вокруг ямы вперемежку с землей. Потом с неимоверным трудом приподнял крест и положил оконечность бруса в середину образовавшегося каменного холмика.
Теперь оставалось лишь установить крест. Последнее усилие — и я добьюсь своего! Но одной руки я вообще не чувствовал, а другая болела. Кроме того, они ведь были перебинтованы. Однако оставалась крепкая спина, на которой когти пса оставили лишь несколько царапин. Если сумею подлезть под крест и приподнять его, то, быть может, конец его соскользнет в ямку.
И я лег ничком, чувствуя, как земля хрустит на зубах, запорашивает глаза. Онемевшая рука напряглась в последний раз, чуть приподняла крест, и я оказался под ним. Очень осторожно прижался хребтом к округлому брусу. Да, он был тяжел, да, поднять его было нелегко, но не превыше сил человеческих. Припомнив упражнение «Зернышко», я медленно принял позу зародыша, следя, чтобы крест приходился как раз посередине спины. Несколько раз казалось, что он вот вот соскользнет, но я успевал почувствовать это и, изменив положение тела, восстановить равновесие. Вот наконец я замер в позе эмбриона, так что почти касался лбом колен и при этом удерживал крест на спине. Оконечность бруса задела каменный холмик, но крест не соскользнул.
Хорошо хоть, что мне не надо спасать человечество, думал я, полураздавленный тяжестью креста и всего, что он олицетворял. И вдруг неистовый религиозный восторг охватил меня. Я вспомнил того, кто нес крест на спине, того, чьи израненные руки не могли — в отличие от моих — избежать мучительно болезненных прикосновений грубого дерева. Но уже в следующий миг этот перемешанный со страданием восторг исчез, потому что брус снова качнулся у меня на спине.
И тогда, медленно распрямляясь, я начал возрождаться. Оглянуться было нельзя, и потому ориентироваться я мог только по звуку — но ведь немного раньше я уже овладел искусством воспринимать мир на слух, словно Петрус мог угадать, что вскоре мне понадобится этот вид постижения. Я чувствовал, как тяжелый крест приходит в соприкосновение с уготованным ему каменным лоном, как медленно он поднимается, освобождая меня от этого искуса и вновь становясь причудливой рамкой, окаймляющей Путь Сантьяго.
Оставалось сделать последнее усилие. Я присяду на корточки, и крест должен будет, соскользнув с моей спины, проникнуть в отверстие. Два три камня слетели, но теперь мне помогал уже сам крест, всем своим весом устремленный в предназначенное для него место. И вот по тому, как по иному давил крест, я понял, что основание его высвободилось. Наступал решающий момент, напомнивший мне о том, как надо было пройти под потоком воды.
Момент решающий и самый трудный, ибо человек боится потерять добытое и склонен сдаться, пока этого не случилось. Снова осознал всю бессмысленность своей затеи: зачем мне устанавливать поваленный крест, если единственная моя цель — обрести свой меч и повалить все, сколько ни есть их на свете, кресты ради того, чтобы Христос Спаситель воскрес в этом мире. Впрочем, все это было не важно.
Я рывком распрямился, крест соскользнул туда, куда надо, а мне в очередной раз стало ясно: имя той, кто направляла мои действия во время этой изнурительной работы, — Судьба.
На миг мне показалось, что этого толчка недостаточно и крест, покачнувшись, вновь свалится на меня. Но я услышал только глухой удар — это основание комля стукнулось о дно ямы.
Медленно медленно я стал оборачиваться. Крест, еще чуть покачиваясь, высился над землей. Несколько камней скатились с верхушки холмика, но крест устоял. Я торопливо положил камни на место, приник к кресту, обхватив его руками, чтобы погасить последние колебания. В эту минуту он стал для меня живым и теплым; и не было сомнений в том, что во все продолжение этой тяжкой работы он был моим другом. Я осторожно отпустил его, ногой подгребая камни к его основанию.
Некоторое время я любовался плодом своих усилий, пока не напомнила о себе боль в израненных руках. Петрус все еще спал. Подойдя вплотную, я слегка потыкал его носком башмака.
Тотчас проснувшись, он взглянул на крест и сказал только:
— Очень хорошо. В Понферраде сменим тебе повязки.
Традиция
— Лучше бы я поднял дерево, честное слово. А так, с крестом на плечах, мне казалось, будто поиски мудрости сводятся к тому, что люди приносят тебя в жертву.
Я оглянулся по сторонам, и только что произнесенные слова повисли в пустоте. История с крестом отодвинулась в какую то дальнюю даль, хотя все это было только вчера. И никак не вязалось с отделанной черным мрамором ванной и с джакузи, где я нежился в теплой воде, медленно потягивая из хрустального бокала превосходную «риоху». Петруса я не видел — он находился в номере роскошного отеля, где мы остановились.
— Так почему же все таки крест?
— Стоило немалых трудов убедить портье, что ты не бродяга, — крикнул он из комнаты.
Я знал по опыту, что, если Петрус сменил тему, настаивать бесполезно. Я вылез, надел длинные брюки и свежую рубаху. Осторожно размотал бинты, ожидая увидеть открывшиеся раны. Однако лишь там, где отстала корочка, выступило немного крови. Они уже снова зарубцовывались, и я чувствовал себя превосходно.
Мы поужинали в гостиничном ресторане. Заказанное Петрусом фирменное блюдо17 — паэпью по валенсиански — съедено было в молчании и запито ароматной «риохой». Покончив с едой, Петрус предложил мне прогуляться.
Мы вышли из отеля и направились в сторону вокзала. Петрус, по своему обыкновению, погрузился в молчание и за все время пути не вымолвил ни слова. Когда мы оказались на грязных, пропахших машинным маслом путях, он уселся неподалеку от исполинского локомотива и сказал:
— Побудем здесь.
Но мне вовсе не хотелось пачкать свежие брюки, и я остался на ногах. Осведомился, не лучше ли дойти до главной площади Понферрады.
— Путь Сантьяго близится к концу, — отвечал мой проводник. — А поскольку наша действительность куда ближе к этим железнодорожным вагонам, нежели к прелестно безмятежным видам, которыми любовались мы с тобой во время нашего путешествия, будет лучше поговорить именно здесь.
Петрус велел мне снять кроссовки и рубаху. Потом ослабил перевязку на предплечье, сделав ее менее тугой, но забинтованные кисти не тронул.
— Не беспокойся, — сказал он. — Сейчас тебе руки не понадобятся — по крайней мере, хвататься ими ни за что не будешь.
Он был как то необычно серьезен и говорил так значительно, что я невольно встревожился — должно было произойти нечто важное.
Петрус снова уселся на прежнее место и долго глядел на меня. Потом заговорил:
— О вчерашнем эпизоде не скажу тебе ни слова. Ты сам осознаешь, чего ты стоишь, но произойдет это лишь в том случае, если ты решишься когда нибудь совершить паломничество по Римскому Пути, иначе именуемому Путем харизмы и чудес. Скажу одно лишь: те, кто считают себя всеведущими, нерешительны в миг, когда надо повелевать, и строптивы, когда надо повиноваться. Отдавать приказы им стыдно, получать их — бесчестье. Никогда не поступай так, как они.
В номере ты сказал, что дорога мудрости ведет к жертвам. Это ошибка. Твое ученичество не окончилось вчера — еще предстоит отыскать меч и открыть тайну, заключенную в нем. Ритуалы RAM ведут человека на Правый Бой и дают больше шансов на победу в жизни. То, что ты познал вчера, было всего лишь испытанием Пути — приготовлением к Римскому Пути. Если захочешь. И меня печалит, что такие мысли пришли тебе в голову.
И в самом деле, в голосе Петруса звучала печаль. Я вдруг вспомнил: действительно, на протяжении всего срока, проведенного нами вместе, я постоянно подвергал сомнению все, чему он меня учил. Да, я был не Кастанедой, в могущественном смирении воспринимающим наставления дона Хуана, но надменный мятежник, противостоящий высокой простоте ритуалов RAM. Я хотел сказать это, но сознавал, что уже слишком поздно.
— Закрой глаза, — произнес Петрус. — Сделай Дуновение RAM и попытайся установить гармонию между собой и всем этим пропитанным машинным маслом железом. Это — наш мир. Ты должен открыть глаза не раньше, чем я завершу то, что мне поручено, и обучу тебя еще одному упражнению.
И я, сосредоточившись на Дуновении, закрыл глаза, почувствовав, как начинает расслабляться мое тело. Слышался городской шум, доносился издали собачий лай, а где то рядом с тем местом, где находились мы с Петрусом, — приглушенные голоса. Внезапно я услышал и голос моего спутника: он пел итальянскую песенку, от которой во времена моего детства все были без ума благодаря исполнению Пепино Ди Капри. Слов я разобрать не мог, но мелодия всколыхнула в душе воспоминания и помогла как то успокоиться.
— Некоторое время назад, — заговорил Петрус, завершив пение, — когда я собирался представить в префектуру Милана свой проект, мой наставник сообщил мне о том, что некто прошел до конца Путь Традиции и не нашел свой меч. Я должен буду провести его Путем Сантьяго.
Сообщение нисколько меня не удивило: я ждал чего то подобного с минуты на минуту, ибо еще не выполнил своей задачи — провести пилигрима по Млечному Пути, подобно тому, как в свое время был проведен по нему сам. Не удивился, но разволновался: ведь мне предстояло сделать это в первый и единственный раз, и я не знал, по плечу ли мне окажется такая миссия.
А вот я удивился, ибо считал, что Петрус делал подобное уже десятки раз.
— Ты пришел, и я повел тебя, — продолжал он. — Признаюсь — поначалу было очень трудно, потому что тебя гораздо больше интересовала интеллектуальная сторона учения, нежели истинный смысл Пути, который есть путь обычных людей. После встречи с Альфонсо наша с тобой связь стала и прочнее, и насыщенней, а я уверился, что смогу открыть тебе тайну твоего меча. Но нет — не вышло, и постигать ее придется тебе самому и за тот небольшой срок, что еще остается.
Я, должно быть, разнервничался, потому что не смог больше сосредоточиваться на Дуновении. Петрус, вероятно, почувствовал мое смятение — он снова затянул старинную песенку и пел до тех пор, пока я не расслабился.
— Сумеешь разгадать тайну и найти меч — значит, откроешь лик RAM и овладеешь Силой. Но это еще не все: чтобы постичь всю мудрость, тебе придется пройти другими Тремя Путями, в том числе — и тайным путем, который не откроет тебе даже человек, сам одолевший его. Я говорю тебе это потому, что мы с тобой встретимся теперь лишь однажды.
Сердце у меня замерло, и я невольно открыл глаза. Петрус был осиян светом — тем, что раньше исходил только от Наставника.
— Закрой глаза! — И я с готовностью повиновался.
Но сердце оставалось маленьким, и сосредоточиться больше не удавалось. Снова мой проводник запел по итальянски, я сумел расслабиться — да и то не сразу.
— Завтра ты получишь записку, и там будет сказано, где я. Это будет церемония коллективной инициации, церемония в честь Традиции. В честь тех мужчин и женщин, которые на протяжении всех этих столетий не давали угаснуть пламени мудрости, Правого Боя и Агапе. Ты можешь не говорить со мной. Место сбора — священно и обагрено кровью рыцарей, следовавших Путем Традиции и даже отточенными клинками своих мечей не сумевших одолеть тьму. Жертвы их были не напрасны, и лучшее тому доказательство — по прошествии веков люди, шедшие различными путями, придут воздать им дань благодарной памяти. Это важно, и постарайся не забыть никогда, что, даже сделавшись Наставником, ты должен знать: твой путь — всего лишь один из многих, приводящих к Богу. Иисус сказал как то: «В доме Отца Моего обителей много», а он знал, о чем говорил.
И еще раз Петрус повторил, что завтра мы с ним увидимся в последний раз.
— Настанет день, и ты получишь от меня весточку с просьбой стать кому нибудь проводником на Пути Сантьяго, подобно тому как я служил проводником тебе. И вот тогда ты познаешь великую тайну этого путешествия, тайну, которую я сейчас открою тебе, но — лишь на словах. Чтобы понять эту тайну, ее надо прожить, прочувствовать самому.
Он замолчал. Пауза так затянулась, что я подумал было — Петрус передумал или вообще вышел из депо. Мне очень хотелось открыть глаза и понять, что происходит, но огромным усилием воли я заставил себя сосредоточиться на Дуновении RAM.
— Тайна эта заключается в следующем, — прозвучал наконец голос Петруса. — Научиться можно, лишь когда учишь другого. Мы вместе проделали Путь Сантьяго, и, пока ты изучал ритуалы RAM, я познавал их сокровенный смысл. Обучая тебя, я учился сам. Я был твоим проводником и потому сумел отыскать свой собственный путь.
Если ты сумеешь найти свой меч, то должен будешь научить премудрости Пути другого. И лишь когда это случится и ты примешь на себя роль Наставника, то сумеешь прочесть в своей душе ответы на все вопросы. Ведь мы знаем всё — и еще до того, как кто нибудь заговорит с нами об этом. Жизнь учит нас ежесекундно, и тайна — в том лишь, чтобы признать, что и в повседневности нашей мы можем быть мудры, как Соломон, и могущественны, как Александр Македонский. Однако нам дано понять это, когда мы должны обучать кого нибудь и пускаться в такие рискованные странствия, как то, что мы с тобой только что совершили.
Не бывало еще в моей жизни прощанья столь неожиданного. Тот, с кем возникла такая прочная связь, тот, кто, казалось, вместе со мной дойдет до цели, бросал меня на полпути с закрытыми глазами, в пропахшем машинным маслом железнодорожном тупике.
— Я не люблю говорить «прощай», — продолжал Петрус, — ибо чувствителен, как все итальянцы. Закон предписывает тебе отыскать свой меч в одиночку — так, и только так ты сумеешь уверовать в собственное могущество. Все, что надо было тебе передать, я передал. Остается только упражнение Танца, которому я научу тебя сейчас, с тем чтобы ты сделал его завтра, на церемонии.
Помолчал и добавил:
— Пусть все, что должно прославиться, прославится в Господе. Теперь можешь открыть глаза.
Петрус сидел на буфере тепловоза. Мне ничего не хотелось говорить, ибо я тоже был чувствителен — как все бразильцы. Ртутная лампа, освещавшая нас, заморгала, и где то в отдалении послышался гудок, извещавший о скором прибытии поезда.
Тогда Петрус показал мне УПРАЖНЕНИЕ «ТАНЕЦ».
Упражнение «Танец»
Расслабьтесь. Закройте глаза.
Попытайтесь вспомнить первую мелодию, слышанную вами в жизни. Напевайте ее про себя. Пусть постепенно какая то определенная часть вашего тела: ноги, руки, голова, живот и т. д. — но только одна — начинает танцевать в такт этой мелодии.
Через пять минут перестаньте напевать и вслушайтесь в те шумы, которые вас окружают. Попробуйте сделать так, чтобы они зазвучали как некая мелодия, и танцуйте под нее — но уже всем телом. Не думайте ни о чем, но старайтесь припомнить образы, которые возникают у вас в голове спонтанно.
Танец — это один из лучших способов общения с Бесконечным Разумом.
Продолжительность упражнения — пятнадцать минут.
— И вот еще что, — добавил он, словно желая что то прочесть в самой глубине моих глаз. — По окончании первого моего паломничества я написал огромную картину, где было изображено все, что происходило здесь со мной. Это — путь обычных людей, и ты, если захочешь, можешь сделать то же. Не владеешь кистью — сочини повесть или музыку к балету. И тогда люди — независимо от того, где они находятся, — смогут пройти Путем святого Иакова, Млечным Путем, Дивным Путем Сантьяго.
Показался поезд. Петрус махнул на прощанье и скрылся меж стоящих на путях вагонов. Я же остался сидеть, слушая грохот колес по стальным рельсам и пытаясь постичь тайну Млечного Пути, чьи звезды привели меня сюда и безмолвно сопровождают одиночество — неизменный и всеобщий удел человеческий.
В записке, обнаруженной мною наутро, значилось только: «7 ВЕЧЕРА. ЗАМОК ТАМПЛИЕРОВ».