Жанр: Электронное издание
119_214
...авляло бы его пустым,
следовательно = 0. Но то, что в эмпирическом созерцании соответствует
ощущению, есть реальность (realitas phaenomenon),
а то, что соответствует отсутствию ощущения, есть отрицание
= 0. Далее, всякое ощущение способно слабеть, т. е. может
убывать и таким образом постепенно исчезать. Поэтому между
реальностью в явлении и отрицанием существует непрерывный
ряд многих возможных промежуточных ощущений, различие
между которыми всегда меньше, чем различие между данным
ощущением и нулем, т. е. совершенным отрицанием; иными
словами, реальное в явлении всегда имеет величину, которая,
однако, не схватывается, так как схватывают посредством одного
лишь ощущения в одно мгновение, а не при помощи
последовательного синтеза многих ощущений, и, следовательно,
это схватывание не идет от частей к целому; стало быть,
реальное в явлении имеет, правда, величину, но не экстенсивную.
Величину, которая схватывается только как единство и в которой
множественность можно представлять себе только путем
приближения к отрицанию^ 0, я называю интенсивной. Следов
ательно, всякая реальность в явлении имеет интенсивную величину,
т. е. степень. Если эту реальность рассматривать как
причину (ощущения или другой реальности в явлении, например
какого-то изменения), то степень реальности как причины назыв
ают моментом, например моментом тяжести; это потому, что
степень обозначает только такую величину, которая схватывается
не последовательно, а мгновенно. Я касаюсь здесь этого
лишь мимоходом, так как причинности мы теперь еще не
рассматриваем.
Таким образом, всякое ощущение, а стало быть, и всякая
реальность в явлении, как бы она ни была мала, имеет степень,
т. е. интенсивную величину, которая [в свою очередь] всегда
может быть еще уменьшена, так что между реальностью и отриц
анием существует непрерывный ряд возможных реальностей
и возможных менее значительных восприятий. Всякий цвет,
например красный, имеет степень, которая, как бы она ни была
мала, никогда не есть наименьшая; то же самое можно сказать
и о теплоте, моменте тяжести и т. п.
То свойство величин, благодаря которому ни одна часть их
не есть наименьшая возможная часть (ни одна часть не проста),
называется непрерывностью их. Пространство и время суть
quanta continua, потому что ни одна часть их не может быть
дана так, чтобы ее нельзя было заключить между границами
(точками и мгновениями), стало быть, всякая такая часть сама
в свою очередь есть пространство или время. Итак, пространство
состоит только из пространств, а время-из времен. Точки
и мгновения суть только границы, т. е. только места ограничения
пространства и времени, но места всегда предполагают те
созерцания, которые должны ограничиваться или определяться
ими, и пространство и время не могут быть сложены из одних
только мест как составных частей, которые могли бы быть еще
до пространства или времени. Такие величины можно назвать
также текучими, потому что синтез (продуктивного воображения),
создающий их, есть движение вперед во времени, непрерывность
которого мы особенно склонны обозначать словом текущий
(истекший).
Таким образом, все явления вообще суть величины непрерывные-экстенсивные
величины с точки зрения их созерцания,
интенсивные величины с точки зрения одного лишь восприятия
(ощущения и, следовательно, реальности). Если синтез многообр
азного [содержания] явления прерывен, то он агрегат многих
явлений (но, собственно, не явление как величина), который
возникает не благодаря лишь продолжению одного из видов
продуктивного синтеза, а благодаря повторению постоянно
прекращающегося синтеза. Если я называю 13 талеров денежной
величиной, то я их обозначаю правильно постольку,
поскольку я разумею под этим пробу полфунта чистого серебра,
представляющего собой во всяком случае непрерывную величину,
в которой ни одна часть не есть наименьшая, а всякая
часть могла бы составить монету, которая всегда содержала
бы материал для еще меньшей монеты. Но если под этим
названием я разумею 13 круглых талеров как столько-то монет
(причем проба серебра в них может быть какой угодно),
то я неправильно именую их денежной величиной, а должен
считать их агрегатом, т. е. числом монет. Однако так как
в основе всякого числа должна лежать единица, то в качестве
единицы всякое явление есть величина, и, как таковая, оно
всегда есть нечто непрерывное.
Если все явления, рассматриваемые и как экстенсивные,
и как интенсивные, суть непрерывные величины, то положение,
гласящее, что также и всякое изменение (переход вещи из одного
состояния в другое) непрерывно, можно было бы легко
и с математической очевидностью доказать здесь, если бы
причинность изменения вообще не лежала полностью за предел
ами трансцендентальной философии и не предполагала эмпирических
принципов. В самом деле, о том, что возможны
причины, которые изменяют состояние вещей, т. е. определяют
их к состоянию, которое противоположно данному состоянию,
рассудок не дает нам a priori никакого указания не только
потому, что он вообще не усматривает возможности этого (ведь
такого усмотрения у нас нет во многих априорных знаниях), но
и потому, что изменчивость касается лишь тех или иных определений
явлений, которые могут быть указаны только опытом,
между тем как причина их должна находиться в неизменяемом.
Но так как здесь у нас нет ничего, чем бы мы могли пользоваться,
кроме чистых основных понятий всякого возможного опыта,
среди которых не должно быть ничего эмпирического, то мы не
можем, не нарушая единства системы, упреждать общее естествозн
ание, которое строится на определенных основных данных
опыта.
Тем не менее у нас нет недостатка в доказательствах того,
что наше основоположение имеет в антиципации восприятий
и даже в восполнении их отсутствия столь важное значение, что
предохраняет от всех ложных выводов, которые можно было
бы из них сделать.
Если всякая реальность в восприятии имеет степень, между
которой и отрицанием существует бесконечный ряд все меньших
степеней, и если всякое чувство должно иметь определен
ную степень восприимчивости к ощущениям, то невозможнь
никакие восприятия, а стало быть, и никакой опыт, который бь
доказывал прямо или косвенно (через какой угодно окольньн
путь в умозаключениях) полное отсутствие реального в явле
нии; иными словами, из опыта никогда нельзя извлечь док
азательство существования пустого пространства или пустогс
времени. В самом деле, полное отсутствие реального в чувст
венном созерцании, во-первых, само не может быть воспринятс
и, во-вторых, не может быть выведено ни из каких явленш
и различий в степени их реальности, а также никогда не требует
ся для объяснения их. Действительно, хотя бы все созерцание
определенного пространства или времени и было сплошь реаль
ным, т. е. ни одна часть их не была пуста, тем не менее, так каь
всякая реальность имеет свою степень, которая при неизменной
экстенсивной величине явления может убывать вплоть до ничтс
(пустоты) через бесчисленное множество степеней, должно су
ществовать бесконечное разнообразие степеней наполнения
пространства и времени, и интенсивная величина может быт1
в различных явлениях большей или меньшей, несмотря на те
что экстенсивная величина созерцания остается прежней.
Поясним это примером. Наблюдая большое различие в количестве
между разными видами материи, занимающими одина
ковый объем (наблюдая это отчасти благодаря моменту тяжести
или веса, отчасти благодаря моменту сопротивления протш
другой движущейся материи), почти все естествоиспытателя
единогласно заключают отсюда, что этот объем (экстенсивна?
величина явления) должен во всех видах материи, хотя и в различной
мере, заключать в себе пустоту. Но кто бы мог поду
мать, что эти естествоиспытатели, большей частью математики
и знатоки механики, основывают свой вывод исключительно Hi
метафизическом предположении, чего они, по их словам, так
старательно избегают, а именно они допускают, что реальное
в пространстве (я не буду называть его здесь непроницаемостыс
или весом, потому что это эмпирические понятия) повсюду
одинаково и может различаться только по своей экстенсивной
величине, т. е. по количеству [частиц]. Этому предположению.
для которого естествоиспытатели не могли иметь никакого
основания в опыте и которое поэтому имеет чисто метафизический
характер, я противопоставляю трансцендентальное доказательство,
которое, правда, не имеет целью объяснить различие
в наполнении пространства, но все же совершенно устраняет
мнимую необходимость предположения, будто это различие не
может быть объяснено иначе как допущением пустых простр
анств, и имеет по крайней мере ту заслугу, что дает рассудку
свободу представлять себе эти различия также иначе, если
естественнонаучное объяснение необходимо требует здесь какой-нибудь
гипотезы. В самом деле, мы видим, что, хотя два
одинаковых пространства могут быть целиком наполнены различными
видами материи, так что в обоих пространствах нет
ни одной точки, где бы не было материи, тем не менее всякое
реальное при одном и том же качестве имеет степень (сопротивления
или веса), которая без уменьшения экстенсивной величины
или количества [частиц] может до бесконечности уменьш
аться раньше, чем перейдет в пустоту и исчезнет. Так, степень
насыщенности среды (Ausspannung), наполняющей пространство,
например теплоты, а также всякой другой реальности (в
явлении), не оставляющей ни одной, даже малейшей, части
этого пространства пустой, может убывать до бесконечности,
и тем нс менее эта теплота может и в этом случае наполнять
пространство точно так же, как и другие явления с большими
степенями. Я вовсе не собираюсь здесь утверждать, что с различием
между видами материи по удельному весу дело действительно
обстоит таким же образом, но хочу только доказать
из некоторого основоположения чистого рассудка, что природа
наших восприятий делает возможным такое объяснение и что
ошибочно рассматривать реальное в явлении как нечто [везде]
одинаковое по степени и различное только по агрегации и экстенсивной
величине ее, к тому же ссылаясь якобы на априорное
основоположение рассудка.
Тем не менее для всякого исследователя, привыкшего
к трансцендентальному рассуждению и потому ставшего осмотрительным,
эта антиципация восприятия всегда заключает
в себе нечто поразительное и возбуждает некоторые сомнения
в том, что рассудок может антиципировать такое синтетическое
положение, как суждение о степени всего реального в явлении и,
стало быть, о возможности внутреннего различия в самом
ощущении, если отвлечься от его эмпирического качества; следов
ательно, весьма важно решить вопрос, каким образом рассудок
может a priori судить здесь синтетически о явлениях
и даже антиципировать их в том, что имеет истинно и чисто
эмпирический характер, а именно касается ощущений.
Качество ощущения всегда чисто эмпирическое, и его никак
нельзя представлять себе a priori (например, цвет, вкус и т. п.).
Но реальное, соответствующее ощущениям вообще, в противоположность
отрицанию = 0 представляет только нечто такое,
понятие чего само по себе содержит бытие и означает лишь
синтез в эмпирическом сознании вообще. Во внутреннем чувстве
это эмпирическое сознание может возрастать от 0 до какой
угодно высшей степени, так что одна и та же экстенсивная
величина созерцания (например, освещенная поверхность) может
возбуждать столь же сильное ощущение, как и агрегат
многих других (менее освещенных). Таким образом, от экстенсивной
величины явления можно совершенно отвлечься и тем не
менее в одном лишь ощущении, занимающем одно мгновение,
представлять себе синтез однородного возрастания от 0 до
данного эмпирического сознания. Поэтому хотя все ощущения,
как таковые, даны только a posteriori, но то свойство их, что они
имеют степень, может быть познано a priori. Достойно удивления,
что в величинах вообще мы можем познать a priori только
одно их качество, а именно непрерывность, а во всяком качестве
(в реальном [содержании] явлений) мы познаем a priori
только интенсивное количество их, т. е. то, что они имеют
степень; все же остальное предоставляется опыту.
3. Аналогии опыта
Принцип их таков: опыт возможен только посредством
представления о необходимой связи восприятий^.
Доказательство
Опыт есть эмпирическое знание, т. е. знание, определяющее
объект посредством восприятий. Следовательно, опыт есть синтез
восприятий, который сам не содержится в восприятии, но
содержит в сознании синтетическое единство их многообразного;
это синтетическое единство составляет существо познания
объектов чувств, т. е. опыта (а не просто созерцания или ощущения
чувств). Восприятия, правда, сходятся друг с другом
в опыте только случайно, так что из самих восприятий необходимость
их связи не явствует и не может явствовать, потому
что схватывать означает лишь собирать вместе многообразное
[содержание] эмпирического созерцания, но схватывание не дает
никакого представления о необходимости связного существования
собираемых им вместе явлений в пространстве и времени.
Но так как опыт есть познание объектов посредством восприятий,
то отношение в существовании многообразного должно
представляться в нем не так, как оно складывается во времени,
а так, как оно объективно существует во времени, и так как само
время воспринять нельзя, то определение существования
объектов во времени может быть осуществлено только посредством
связывания их во времени вообще, стало быть, только
посредством понятий, a priori устанавливающих связь. Так как
эти понятия всегда вместе с тем заключают в себе необходимость,
то опыт возможен только посредством представления
о необходимой связи восприятий.
Три модуса времени-это постоянность, последовательность
и одновременное существование. Поэтому всякому опыту
должны предшествовать и делать его возможным три правила
всех временных отношений явлений, согласно которым можно
определить существование каждого явления относительно единств
а всего времени.
Общее основоположение всех трех аналогий опирается на
необходимое единство апперцепции в отношении всего возможного
эмпирического сознания (восприятия) во всякое время-, и так
как это единство a priori лежит в основе, то, следовательно,
указанное общее основоположение опирается на синтетическое
единство всех явлений согласно их отношению во времени.
В самом деле, первоначальная апперцепция касается внутреннего
чувства (совокупности всех представлений), и притом a priori
формы этого чувства, т. е. отношения многообразного эмпирического
сознания во времени. Все это многообразное должно быть
объединено в первоначальной апперцепции согласно его временным
отношениям, так как именно это выражает трансцендент
альное единство апперцепции a priori, которому подчинено все,
что должно принадлежать моему (т. е. моему единому) знанию,
стало быть, может сделаться предметом для меня. Следовательно,
это синтетическое единство временных отношений всех
восприятий, определенное a priori, есть закон, гласящий, что все
эмпирические определения времени должны быть подчинены
правилам общего определения времени, и аналогии опыта, которыми
мы занимаемся теперь, должны быть такими правилами.
Особенность этих основоположений состоит в том, что они
рассматривают не явления и не синтез их эмпирического созерц
ания, а только существование [явлений] и отношение друг
к другу, касающееся этого их существования. Действительно,
способ, каким что-то схватывается в явлении, может быть
a priori определен так, что правило его синтеза может дать
вместе с тем само это созерцание a priori в любом эмпирическом
примере, т. е. осуществить его через синтез. Однако существование
явлений нельзя познать a priori, и, хотя бы мы могли прийти
этим путем к тому, что умозаключили бы о каком-нибудь
существовании, тем не менее мы не познали бы его определенным
образом, т. е. не могли бы антиципировать то, чем его
эмпирическое созерцание отличается от других созерцаний.
Два предыдущих основоположения, названных мной матем
атическими ввиду того, что они дают право применять матем
атику к явлениям, касаются явлений с точки зрения одной
лишь возможности их и указывают, как они с точки зрения их
созерцания и реального [содержания] их восприятия могут быть
построены согласно правилам математического синтеза; поэтому
и в первом и во втором синтезе могут быть применены
числовые величины и вместе с ними определение явления как
величины. Так, например, степень ощущений от солнечного
света я могу сложить и дать a priori в определенной форме, т. е.
конструировать из 200 000 лунных освещений. Поэтому мы
можем назвать первые основоположения конститутивными.
Совершенно иными должны быть те основоположения, которые
a priori подводят под правила существование явлений.
В самом деле, так как существование явлений нельзя конструиров
ать, то эти основоположения будут касаться лишь отношения
существования и могут дать только регулятивные принципы.
Следовательно, здесь нечего думать ни об аксиомах, ни об
антиципациях; если нам дано восприятие во временном отношении
к другому восприятию (хотя и не определенному), то a priori
можно сказать, как другое восприятие необходимо связано
с данным восприятием по своему существованию в этом модусе
времени, но нельзя сказать, каково оно и какое оно по величине.
В философии аналогии означают нечто совершенно иное, чем
в математике. В математике так называются формулы, выражающие
равенство двух отношений величин и всегда имеющие
конститутивный характер, так что если даны три члена пропорции,
то тем самым дан, т. е. может быть конструирован, и четвертый
член. Но в философии аналогия есть равенство двух не
количественных, а качественных отношений, в котором я по трем
данным членам могу познать и a priori вывести только отношение
к четвертому члену, а не самый этот четвертый член, однако
у меня есть правило, по которому могу искать его в опыте,
и признак, по которому могу найти его в нем. Следовательно,
аналогия опыта будет лишь правилом, согласно которому единство
опыта (а не само восприятие как эмпирическое созерцание
вообще) должно возникнуть из восприятий и которое как основоположение
должно иметь для предметов (явлений) не конститутивную,
а только регулятивную значимость. То же самое следует
сказать и о постулатах эмпирического мышления вообще, которые
касаются синтеза чистого созерцания (формы явления),
синтеза восприятия (содержания явления) и синтеза опыта (отношения
этих восприятий): они суть лишь регулятивные основоположения
и от математических основоположений, которые конститутивны,
отличаются, правда, не достоверностью, a priori
присущей и тем и другим, а характером очевидности, т. е.
интуитивным в них (а следовательно, и демонстрацией).
Здесь в особенности следует напомнить замечание, относящееся
ко всем синтетическим основоположениям: эти аналогии
имеют значение и силу только как принципы чисто эмпирического,
а не трансцендентального применения рассудка и, стало
быть, могут быть доказаны только как таковые. Следовательно,
явления должны быть подведены не прямо под категории,
а только под их схемы. В самом деле, если бы предметы,
к которым должны относиться эти основоположения, были
вещами в себе, то было бы совершенно невозможно a priori
узнать о них что-нибудь синтетически. Но эти предметы суть не
что иное, как явления, и полное знание о них, к которому в конце
концов должны вести все априорные основоположения, есть
только возможный опыт, следовательно, эти основоположения
могут иметь целью не что иное, как только условия единства
эмпирического знания в синтезе явлений; но этот синтез мыслим
лишь в схеме чистого рассудочного понятия, тогда как категория
содержит в себе функцию единства этого синтеза как синтеза
вообще, не ограниченную никаким чувственным условием. Следов
ательно, при помощи этих основоположений мы будем
иметь право соединять явления только по аналогии с логическим
и всеобщим единством понятий, и потому в самом основоположении
мы, правда будем пользоваться категорией, но в осуществлении
его (в применении к явлениям) мы будем заменять
категорию ее схемой как ключом к ее применению или, вернее,
рядом с категорией будем ставить, как ограничивающее ее
условие, схему под названием формулы основоположения.
А. Первая аналогия
Основоположение о постоянности субстанции
При всякой смене явлений субстанция постоянна, и количество
ее в природе не увеличивается и не уменьшается ^.
Доказательство
Все явления находятся во времени, и только в нем как в субстр
ате (как постоянной форме внутреннего созерцания) могут
быть представлены и одновременное существование, и последовательность.
Стало быть, время, в котором должна мыслиться
всякая смена явлений, само сохраняется и не меняется, так как
оно есть то именно, в чем последовательность или одновременное
существование могут быть представлены только как его
определения. Но время само по себе не может быть воспринято.
Следовательно, в предметах восприятия, т. е. в явлениях, должен
быть субстрат, который представляет время вообще и в котором
может быть воспринята всякая смена или одновременное существов
ание через отношение явлений к нему при схватывании. Но
субстрат всего реального, т. е. относящегося к существованию
вещей, есть субстанция, в которой все, что относится к существов
анию, можно мыслить только как определение. Следовательно,
то постоянное, лишь в отношении с которым можно определить
все временные отношения явлений, есть субстанция в явлении,
т. е. реальное [содержание] явления, всегда остающееся одним
и тем же как субстрат всякой смены. Следовательно, так как
субстанция не может меняться в существовании, количество ее
в природе не может ни увеличиваться, ни уменьшаться.
Многообразное [содержание] явления мы всегда схватываем
последовательно во времени, стало быть, это схватывание всегд
а подвержено смене. Следовательно, посредством одного
лишь схватывания мы никогда не можем определить, есть ли
данное многообразное как предмет опыта нечто одновременно
существующее или последовательное во времени, если в основе
его не лежит нечто такое, что существует всегда, т. е. нечто
неизменное и постоянное, и всякая смена и одновременное существов
ание суть не что иное, как способы (модусы времени)
существования этого постоянного. Следовательно, временные
отношения возможны только в постоянном (так как одновременность
и последовательность суть единственные отношения
во времени), иными словами, постоянное есть субстрат эмпирического
представления о самом времени, и только он делает
возможным всякое определение времени. Постоянность вообще
выражает время как постоянный коррелят всякого существов
ания явлений, всякой смены и всякого одновременного
существования, так как смена касается не самого времени,
а только явлений во времени (подобно тому как одновременное
существование не есть модус самого времени: части времени
существуют не одновременно, а только друг после друга). Если
бы мы приписали последовательность самому времени, то мы
должны были бы мыслить еще другое время, в котором эта
последовательность была бы возможна. Только благодаря постоянному
последовательное существование в различных частях
временного ряда приобретает величину, называемую продолжительностью,
так как в одной лишь последовательности существов
ание постоянно исчезает и возникает и никогда не имеет ни
малейшей величины. Следовательно, без этого постоянного
невозможно никакое временное отношение. Но время само по
себе нельзя воспринять: стало быть, это постоянное в явлениях
есть субстрат всякого определения времени, а потому также
и условие возможности всякого синтетического единства восприятий,
т. е. опыта, и в этом постоянном всякое существование
и всякая смена во времени могут рассматриваться только как
способ (modus) существования того, что сохраняется и постоянно.
Следовательно, во всех явлениях постоянное есть сам предмет,
т. е. субстанция (phaenomenon), а все, что сменяется или
может сменяться, относится лишь к способу существования
этой субстанции или субстанций, стало быть, только к их
определению.
Я нахожу, что не только философский ум, но даже обыденный
рассудок всегда допускал и всегда будет без колебаний признав
ать это постоянное как субстрат всякой смены явлений, с той
лишь разницей, что философ высказывается об этом несколько
определеннее, говоря, что при всех изменениях в мире субстанция
остается и только акциденции сменяются. Однако я нигде не
нахожу даже и попытки доказать это чисто синтетическое положение;
более того, оно лишь изредка ставится, как это и подобает
ему, во главе чистых и совершенно a priori существующих
законов природы. В действительности положение о том, что
субстанция постоянна, есть тавтология. В самом деле, именно
эта постоянность есть то, на основании чего мы применяем
к явлениям категорию субстанции, и доказывать следовало бы
положение, что во всех явлениях есть нечто постоянное, в котором
все изменчивое есть не что иное, как определение его
существования. Но так как подобное доказательство никогда
нельзя вести догматически, т. е. из понятий, потому что оно
касается априорного синтетического положения, и так как никто
не думал о том, что подобные положения правильны только
в отношении к возможному опыту, следовательно, могут быть
доказаны только путем дедукции возможности опыта, то не
удивительно, что оно до сих пор никогда не было доказано, хотя
и полагалось в основу всякого опыта (так как потребность в нем
чувствуется при всяком эмпирическом познании).
Одного философа спросили: сколько весит дым? Он ответил:
вычти из веса сожженных дров вес оставшегося пепла, и ты
получишь вес дыма. Следовательно, он считал неоспоримым,
что даже в огне материя (субстанция) не уничтожается, а только
форма ее претерпевает изменение. Точно так же положение из
ничего не возникает ничего есть лишь другой вывод из основоположения
о постоянности или, вернее, о постоянном существов
...Закладка в соц.сетях
