Жанр: Электронное издание
Глава II
Образы логики
в истории философии и культуры
Эта глава посвящена рассмотрению некоторых исторически сложившихся
образов логики. При этом цели представить достаточно полную
картину исторического развития логики не ставилось, поскольку
это не исследование по истории логики. Акцент делается на некоторых
принципиальных изменениях в трактовке логики, зависящих, прежде
всего, от изменений в философских предпосылках, а также определяемых
характерными чертами культурного облика времени (см.: {Вригт
фон 1992, с. 82)). в частности, позволяющих говорить о соотношении
теоретической и практической, формальной и неформальной логики.
В настоящей главе сначала рассматривается логика Аристотеля.
Далее анализируется период в развитии логики - с середины XV до
середины XIX вв, который в большинстве работ по истории логики
считается периодом упадка и застоя. Показывается, что такая оценка
логики этого периода вытекает из вполне определенных представлений
о логике, ее предмете, методах, задачах, т. е. является следствием
принятия определенного образа логики, а именно, того образа логики.
который сформировался в рамках логицизма (понимаемого в широком
смысле) и антипсихологизма. Отождествление этого образа с самой
наукой логикой привело к неспособности увидеть развитие логики,
состоявшееся в работах последователей Декарта (особенно знаменитой
логики Пор-Рояля), Вольфа, Канта и других мыслителей.
Для подтверждения этого тезиса анализируется одна из конкретных
позиций, представленная, по крайней мере, в двух известных монографиях
по истории логики (см.: {Кпеа!е W., Kneale М. 1962; Bastcible 1975]),
согласно которой период с 1450 по 1850 годы в развитии формальной
логики, т.е. ни много ни мало период в 400 лег, в целом является
периодом упадка".
" В 1995 году на проходившем в Мюнстсрс IX Международном Конгрессе но Просвещению
меня удивила реакция одного из участников Конгресса на чему моею доклада,
посвященного логике Хр. Вольфа, суть которой сводилась к тому. 'по в XVII-XVIII веках
логики вообще нс было, разве что у Лейбница. Аналогичное замечание можно най-
ти и у Г. X. фон Вригга, когда он говорит об огромном значении для методологии
24 Глава 11. Образы логики в истории философии и культуры
Аргументы, приводимые в обоснование этого утверждения, заслужив
ают внимания, поскольку в них отчетливо выражен тот взгляд
на логику, который мною рассматривается как односторонний.
Аргументы эти следующие:
философы этого периода, такие, как Декарт, Бэкон и другие пренебрежительно
относились к формальной логике, выступая за развитие
эвристической методологии:
логика в этот период утратила свою связь с математикой;
будучи частью средневековой схоластической традиции, логик
а подвергалась нападкам вместе с нею. Поэтому логика выживала
лишь в самой элементарной форме, а именно, в учебных программ
ах университетов, учебниках, представлявших собою лишь изложение
и комментарии к более ранним логическим работам:
в целом, логика этого периода развивалась, если вообще позволительно
употребить это слово, в виде новой, искаженной версии,
для которой характерны "бедность содержания, уход от всех глубоких
проблем, пропиганность философскими идеями, психологистичностью
в самом плохом смысле этого слова" \Bastable 1975, р. 170].
Что можно сказать по поводу приведенных аргументов? В основе
их лежит определенный образ логики, согласно которому в центре вним
ания логики должно находиться отношение логического следования,
гарантирующее истинность заключения при истинности посылок лишь
в силу формы этих посылок, т.е. логику должны интересовать только
дедуктивные рассуждения, поэтому происходит фактическое отождествление
формальной логики с дедуктивной логикой (в логической
литературе можно встретить выражение "формальная и индуктивная
логика" или же вообще отрицание возможности существования какой
бы то ни было логики, кроме дедуктивной). Однако у Аристотеля
понятие формы не связывалось лишь с дедуктивными рассуждениями
(категорическими силлогизмами), он анализируег структуру и так
называемого практического силлогизма, а также, как известно, пишет
"Топику" и "О софистичесих опровержениях", предмет которых
составляют вовсе не дедуктивные рассуждения.
Именно такое сведение формальной логики к дедуктивной логике
следования привело к тому, что неадекватность дедуктивных моделей
для анализа гуманитарного и даже нематематизированного естественнон
аучного знания, рассуждений повседневной жизни старта рассматрив
аться как свидетельство низкой эффективности, а иногда даже
бесполезности формальной логики в целом.
Характерной является также и абсолютизация связи логики с матем
атикой, временное ослабление которой сразу же начинает рассматрив
аться как признак упадка логики, в то время как эта связь является
и (Философии науки во.)рождсния "лотки после пяти веков упадка и застоя" (курсив
мои. - И. Г.) \Врчгт фон 1986, с. 471.
1. Аристотель: "транс-дискурсивная позиция" 25
лишь одной из сфер приложения логики, и появление новых таких сфер
(в Новое время - это. в первую очередь, эпистемология). наоборот.
может быть истолковано как признак развития логики.
Что касается существования логики в этот период, главным образом,
в виде учебной литературы, то этот аргумент также не может быть
принят в качестве доказательства упадка логики, поскольку, как известно,
во-первых, многие авторы впервые излагали свои новые взгляды
именно в учебниках (классическим примером может служить Логика
Пор-Рояля), нередко - только в учебниках, во-вторых, жанр учебника
сам по себе нередко способствует уточнению уже имеющихся и появлению
новых идей при попытке изложить материал в систематической
и доступной форме (как будет показано далее в этой главе, в творчестве
Канта особую роль сыграли именно его курсы логики, размышления
не только над их содержанием, но и над формой подачи учебного
материала).
1. Аристотель: "транс-дискурсивная позиция".
Начало теоретической и практической,
формальной и неформальной логики
Писать небольшой параграф, посвященный логике Аристотеля -
неблагодарная задача: столь многое сделано в логике им самим и такое
огромное число работ посвящено им сделанному. Вместе с тем невозможно
говорить о логике как теоретической и практической дисциплине,
о соотношении формальной и неформальной логики, не обращаясь
к основателю самой логики.
Здесь уместно в качестве методологического принципа воспользов
аться различениями типов авторов, преложенному М.Фуко в его
докладе "Что такое автор?" \Фуко 19966, с. 30-31]. с точки зрения которой
Аристотеля следует рассматривать не только как автора рабоч,
объединенных затем под общим названием "Органон", но и как автора
дисциплины и традиции, "внутри которых, в свою очередь, могут разместиться
другие книги и другие авторы". В этом смысле Аристогель
находится в "транс-дискурсивной позиции", а наука (в данном случае -
логика) и соответствующая дискурсивность располагаются по отношению
к Аристотелю как к неким первичным координатам. Такой подход
позволяет рассматривать все последующее развитие логики, в лице
самых различных авторов, как так или иначе определяющее себя по отношению
к аристотелевской логике, вплоть до кажущегося отрицания
идей основателя, но отрицания, остающегося все равно в заданном им,
Аристотелем - как оказалось, на тысячелетия - пространстве.
Вместе с тем, представляется возможным отнести Аристотеля
и к третьему типу авторов, выделяемому Фуко, - так называемым
26 Глава II. Образы .'югики в истории философии ч культуры
"основателям-учредителям дискурсивности", которые "установили некую
бесконечную возможность дискурсов... сделали возможным не
только какое-то число аналогий, они сделки возможным - причем
в равной мере - и некоторое число различий. Они открыли пространство
для чего-то, отличного от себя и, тем не менее, принадлежащего
тому, что они основали" {там же. с. 32].
В данном разделе книги выявляются лишь некоторые моменты
в трактовке аристотелевской логики, которые существенны с точки
зрения основной задачи работы. Важно было посмотреть, как эти "различия"
- в данном случае в виде неформальной логики - сделались
возможными благодаря Аристотелю, насколько это, "отличное от него,
тем не менее, принадлежит тому, что он основал". Вместе с тем трудно
говорить о каком-то фиксированном содержании понятия "аристотелевск
ая логика" (что вовсе не отменяет ее функции быть первичными
координатами), поскольку сам образ .аристотелевской логики постоянно
менялся в последующем "дискурсивном логическом пространстве".
"Акт основания некоторой научности всегда может быть введен внутрь
той машинерии трансформаций, которые из него проистекают", он
составляет часть этих трансформаций {там же. с..34]. Именно эти
трансформации логики, основанной Аристотелем, и составляют, в конечном
счете, основной предмет моего исследования.
Как начать говорить об Аристотеле? На первый взгляд, нет ничего
проще: "Формальная логика начинается с Аристотеля" - читаем мы
во многих исследованиях по истории логики. Однако можно встретить
и такую ее оценку: "...перед нами логика отнюдь не формальн
ая..." {Серрюс 1948, с. 55]. Как мне представляется, трактовка логики
Аристотеля как формальной либо неформальной зависит от того, какой
аспект в понимании формального при анализе выдвигается на первый
план. Можно выделить, по крайней мере, три таких аспекта.
Первый связан с выявлением видов мысли в зависимости от ее
структуры, строения (обратное будет, по-видимому, тоже верным).
Второй аспект, хотя и связан с первым, носит особый характер.
Здесь мы вступаем в сферу онтологических предпосылок.тогики, в свою
очередь, предполагающую два вопроса: связь логики, выделяемых в ней
логических структур с определенными философскими представлениями
о реальности и вопрос об онтологических предпосылках и допущениях
конкретной логической системы (так называемая формальная онтология).
Применительно к Аристотелю речь должна идти, на мой взгляд,
в первую очередь, об онтологических предпосылках первого рода.
Наконец, третий аспект анализа npeдпoлaгae^ выявление в логике
Аристотеля ее "практической" составляющей, т. е. обсуждение вопросов
о том. с какой целью создавалась логика Аристотеля, каковы сферы ее
приложения, каким образом связана она с реальной практикой мыслительной
деятельности реального человека, т. е. тех вопросов, которые
1. Аристотель: "транс-дискурсивная позиция" 27
являются центральными для трактовки логики как практической дисциплины
и в то же время они же являются центральными и в современных
работах по неформальной логике.
В имеющейся обширной литературе, в которой рассматриваются
проблемы, условно говоря, ф^ософии аристотелевской логики (в данном
случае ее необходимо отличить от аристотелевской философии
логики - хотя предметом моего интереса будет и то, и другое), предст
авлены все три выделенных мною аспекта. Я коротко остановлюсь
лишь на тех работах и тех позициях, которые делают эти аспекты
наиболее зримыми.
Как уже отмечалось, в логике можно встретить употребление слова
"форма" в двух основных смыслах: как вида мысли и как структуры мысли.
Если употребление понятия "форма" в первом смысле, то есть как
"формы мысли" не является в логике общепринятым, то трактовка формы
как структуры, кажется, ни у кого из логиков не вызывает сомнений.
Все согласны в том, что логика изучает, по крайней мере. структурные
аспекты рассуждений, правила перехода от посылок к заключениям
на основании строения, структуры (формы) посылок, а не их содерж
ания, и это именно то, что придает логике ее формальный характер.
Несомненно, что этот аспект мы находим у Аристотеля в полной мере,
и в этом смысле столь же несомненно, что его логика является формальной.
Не останавливаясь подробно на характеристике логики Аристотеля
с этой точки зрения (на эту тему имеется огромная литература, в частности,
см.: \Ах.тнов I960], {Бочаров 1984], {Луконин 1984], {Попов.
Стяжкин 1974] и др.), отмечу лишь следующее. Сосредоточив внимание
на следовании как таковом, Аристотель искал базовые отношения
зависимости, которые бы гарантировали общезначимость заключения
и таким образом он произвел саму идею формальной логики, в которой
истина не зависит от предмета, содержания. Выделив многие логические
структуры, или формы, он аксиоматизировал свои логические открытия,
хотя и не использовал формализма. В наиболее явном и четком
виде идея формальной логики в первом из выделенных мною аспектов
просматривается в аристотелевском учении о суждении и, конечно же.
в ассерторической силлогистике (см.: {Аристотель 1978, т. 2]. Именно
здесь он применяет буквенные обозначения для переменных, что и позволяет
выделять структуру выражения, рассматривать силлогистику
в качестве "первого формализованного исчисления" {Бочаров 1984, с. 6].
Хотя у Аристотеля не встречается понятия "форма мысли", тем
не менее Шарль Серрюс в своей книге "Опыт исследования значения
логики" (см.: {Серрюс 1948]) пишет, рассматривая логику Аристотеля.
что "было бы опасно отделить теорию силлогизма от всего целого,
из которого она не может и не должна быть выделяема" {там же.
с. 54]. "Перед нами логика отнюдь не формальная, так как значение
ее простирается лишь на определенную область и ею обусловлено: она
28 Глава II. Образы логики " истории философии и культуры
погружена в онтологию как в присущую ей среду; она питается от нее,
но сама не создает ее... Эта метафизическая (атмосфера нигде не дает
о себе так знать, как в теории суждения..." {там же. с.55]: "...суждение
представляет отношение субстанции и ее акциденций... Отсюда -
эта железная связь мысли, насквозь пропитанная первой философией..."
{там же, с. 56].
Аналогичную позицию можно обнаружить и в ряде российских
дореволюционных исследованиях по истории логики. В качестве пример
а сошлюсь на Е.А.Боброва: "Непостижимую ошибку допускают
многие, как бы предполагая, что логика возможна как некая особая
самобытная наука, мыслимая безо всякой связи с целым организмом
философии... и вне связи с онтологией или метафизикой, учением
о бытии и субстанции: они предполагают, будто логика, как наука вступительн
ая. сама-то ничего уже не предполагает собою и возможна-де
без философских предпосылок" {Бобров 1916. с. 4-5]. И далее: "Логика
Аристотеля наитеснейшнм образом связана с его метафизикой, предпол
агает ее собой: без предварительного знания метафизики она даже
совершенно не может быть в ее основах и сущности понята, как следует"
{там же, с. 5]. Отсюда делается существенный методологический вывод:
"Кто хочет приберечь для себя - хотя бы и под иным названием - логику
Аристотеля, тот должен взять на себя и ту метафизику, на которой
выросла как исторический результат логика Аристотеля!" {там же, с. 6].
Такой подход представляется плодотворным как в теоретическом
плане, так и в практическом. Плодотворность его для развития логики
как теоретической дисциплины демонстрируется, в частности, на примере
развития модальной логики, многие понятия и принципы которой
выросли из тщагельного анализа именно философских взглядов Аристотеля
на возможность, действительность, необходимость, случайность
и т. п.
Кроме того, и. может быть, это самое важное, осознание наличия
философских (конечно, не только онтологических) предпосылок логики
ведет к осознанию необходимости постоянных "трансформаций"
логики. Примеры такого рода трансформаций можно видеть в истории
логики (влияние философии Декарта на появление Логики Пор-Рояля
- лишь один из многих). Возможно, что недооценка именно этой
связи философских установок, принципов с логическими концепциями
не позволила Г. фон Вриггу найти логике место, как это было отмечено
в ранее процитированном его утверждении, среди восходящих "на философском
горизонте новых облаков..." {Лригт фон 1992, с. 89], Для него
"связь логики с позитивизмом в нашем веке явилась скорее исторической
случайностью, чем философском необходимостью" {Вригт фон
1986. с. 47]. На мой же взгляд, именно в его (неопозитивизма) рамках
и при его "непосредственном участии" был во многом сформиров
ан тот образ формальной логики, который является и по сей день
1. Аристотель: "транс-дискурсивная позиция" 29
доминирующим. Соответственно, те серьезные, парадигмальные изменения,
которые происходя.т в философии, особенно в гносеологии,
на рубеже XX и XXI веков, требуют своего осмысления, отражения
и в логике, в трактовке ее основных понятий, логических процедур
и методов, в изменении сферы приложения и т. д.
Конечно, связь эта не столь жесткая и однозначная, чтобы каждый
раз требовать построения новой логики, думать, что. например, "разрыв
ая во имя критицизма и индивидуализма с метафизикой универсализм
а, мы теряем и право пользоваться логикой Аристотеля... Не годится
нам метафизика идеализма, стало нам родным иное направление... -
надо, стало быть. строить и совсем иную логику - логику иной
метафизики" {Бобров 1916, с. 7]. Это - другая крайность, позиция.
не учитывающая относительной самостоятельности предмета логики,
ее универсальности в многообразии, наличия феномена мыслительных
форм и приемов, "который навсегда останется ядром всей ее возможной
проблематики", хотя в логике, как и в других науках, "на каждом этапе
происходит уточнение того, чем данная наука занимается" {Мике.юд^е
1978, с. 6-7]. В какой-то степени Аристотель "ответственен" и за такую
позицию, поскольку, как известно, разделив все науки на теоретические,
практические и творческие, он не выделил логику в качестве
самостоятельной дисциплины, отведя ей роль инструмента - органона.
как скажут потом комментаторы.
Надо сказать, что вопрос о связи логики с философией в дальней-
шем нередко ставился и в обратном порядке, т. е. речь шла о трактовке
логики как "ключа к метафизике". Такая позиция, в частности, предст
авлена в расселовской интерпретации монадологии Лейбница.
Практическое значение данный подход, учитывающий связь логики
с философией, имеет, на мой взгляд, для преподавания как философии.
так и самой логики. К сожалению, логика и преподается, и излагается
в учебниках и пособиях зачастую вне ее философского контекста, в виде
отдельных абстрактных логических систем, действительная роль которых
в прояснении, анализе, проблематизаиии важных философских
вопросов, понятий лишь декларируется, но остается вследствие такого
подхода совершенно непонятой. Не случайно М.Хайдеггер, выдвигая
фактически концепцию реформирования логики, специально говорит,
что общепринятое мнение о том. что логика представляет собой введение
в философию, оставляет студентов в полном непонимании этого
после того, как они прослушают курс логики {Heidegger 1992, р. 4-5].
Наконец, я рассмотрю теперь третий выделенный мною аспект
анализа аристотелевской логики - возможности трактовки его логики
как практической дисциплины. На мой взгляд, у Аристотеля можно
найти элементы всех тех смыслов, в которых употребляется термин
"практическая логика". Часто цитируют слова Аристотеля, которыми он
закончил свою раннюю работу "О софистических опровержениях": "Что
30 1лава 11. Образы логики в истории философии и культуры
же касается учения об умозаключениях, то мы не нашли ничего такого,
что было бы сказано до нас. а должны были сами создать его с большой
затратой времени и сил" {Аристотель 1978. т. 2. с. 593]. Однако Аристотель
смог построить свою формальную логику потому, что древние греки
были отличными, если так можно выразиться, практиками в логике,
обладали развитыми навыками анализа, организации знания, стратегии
аргументации, интересовались проблемами синтаксиса и семантики
языка. Многие авторы убедительно показывают, что. несмотря на тесную
связь логики Аристотеля с его философией, она имела в качестве
своего первичного источника потребность древних афинян в искусстве
красноречия, что логика Аристотеля "была рядом руководств для модной
тогда умственной игры - особого вида прений, диалектики, игры
в вопросы и ответы..." {Минто 1995. с. 10]. Будучи (формой рефлексии
по поводу правил осуществления мыслительной деятельности, логик
а требует большого объема материала выводного, аргументативного
характера, не всякий тип дискурса провоцирует логическое исследов
ание. "Чистое повествование, литературный дискурс не обеспечивает
достаточного количества аргументативного материала. Только те типы
дискурса, в которых ищется или требуется доказательство, порождают
логическое исследование... Условий доказательства два: истинные
посылки, или исходные позиции, и правильное рассуждение. Эти два
условия независимы, но они были совершенно ясны Аристотелю, когд
а он вводил различение между аподиктическим и диалектическим
рассуждением в "Топике" и "Первой Аналитике"" {Kneale... 1962, р. 1].
2. Логика Пор-Рояля как новый тип логики
В историко-логических и историко-философских текстах достаточно
часто — в той или иной форме - звучат вопросы о новизне
и самостоятельности каких-то идей. Применительно к логике поиск
ответов на эти вопросы всегда ориентирован на обсуждение проблем
соотношения претендующей на новизну логики с логикой Аристотеля.
При этом в реальном положении дел. как это отмечайтесь ранее,
речь обычно идет о соотношении такой новой логики с очередным
образом аристотелевской логики. В часгности, такая постановка вопрос
а особенно распространена по отношению к логике Пор-Рояля
и логике Канта - последняя нередко рассматривается как отрицающая
аристотелевскую логику и развивающая логику Пор-Рояля.
Применительно к оценке взаимоотношений логики Аристотеля
и логики Пор-Рояля {Арно, Hiiw.tb 1991]. в свою очередь, преобладают
высказывания типа следующих: "Поддерживая картезианскую мысль,
авторы логики (Пор-Рояля. — И'./'.) прямо противостоят Аристотелю
и схоластам..." {Bui'okcr 1996. р. XX]: "...логика янсенистов противопост
авляла себя схоластике и недоброжелательно относилась к авторитету
^.^ ^
у
2. Логика Пор-Ромя как новый тин .'югики 3^.
Аристотеля" {Котарбиньскии 1963. с. 443]. Примеры подобных высказыв
аний можно умножить. Вместе с тем можно найти и иную, как
представляется, более адекватную реальному историческому развитию
логики, точку зрения. Например. Р.К.Луканин замечает: "Традиционн
ая формальная логика - не арисготелевское или какое-либо другое
единое учение, а объединение отдельных элементов, заимствованных
из логических систем различных исторических эпох и направлений. В ее
возникновении сыграли свою роль аристотелевская логика, логические
воззрения мегариев... Свое окончательное завершение и оформление
она получила в знаменитой логике Пор-Рояля. написанной картезианц
ами А. Арно и П. Николем" {Луканин 1984. с. 1}. Однако такая позиция
не является типичной, и она не вписывается в рамки доминирующего
образа логики, который создавался как многовековой школьной традицией
логики, так и формализованной логикой XX века. В этой традиции
была ориентация на трактовку логики как науки, которая не интересуется
содержанием высказываний или рассуждений, а только их формой.
В свою очередь, такая оценка опирается и на не совсем корректную
трактовку логики Аристотеля, Однако даже если исходить из этого
образа логики, то и в этом случае, на мой взгляд, нельзя говорить
о жесткой, абсолютной оппозиции "Логики Пор-Рояля" Аристотелю.
Последовательный анализ текстов Пор-Рояля позволяет показать,
с одной стороны, влияние уже сформировавшегося образа логики
на любой анализ, с другой стороны - фактическую зависимость анализируемого
текста от существующего дискурса. Как это становится
совершенно очевидным из анализа пор-роялевских текстов. "Логик
а Пор-Рояля" ориентирована на обсуждение практики конкретных
рассуждений в самых разных областях жизнедеятельности человека.
В силу этого как раз и оказывается плодотворным именно дискурсный
анализ. Непосредственное обращение к этому виду анализа, думаю,
требует прояснение смысла самого понятия "дискурс". По происхождению
данное понятие связано с французским словом "discours", т.е.
речь, по значению - с понятием текста, взятом в совокупности его
прагматических, социокультурных. психологических и тому подобных
факторов. Дискурс представляет собой "текст, взятый в событийном
аспекте" (см.: {Арутюнова 1990, с. 136-137]).
Как же выглядят пор-роялевские логические тексты "в событийном
аспекте"?
Анализ логических текстов Пор-Рояля надо начинать не собственно
с "Логики", а с "Грамматики" {Арно. Лансло 1990]. В определенном
смысле обе работы представляют собой единое целое, однако хронологически
"Грамматика" предшествует "Логике". "Грамматика" и "Логика"
вместе создают единый дискурс. В "Прибавлении..." ко второму изданию
"Грамматики" авторы текста специально замечают, что после первого
издания "Грамматики" вышла "Логика, или искусствен мыслить",
32 Глава li. Образы логики а истории философии и культуры
"...которая будучл основана на lex же принципах, может наилучшим
образом послужить для прояснения и доказательства многих вопросов,
являющихся предметом нашей Грамматики" {Арно, Лансло 1990, с, 212].
Открывается текст "Грамматики" обсуждением проблем, связанных
с анализом букв, знаков письма, согласных, слогов, слов как звуков
и т. п. Этому посвящена практически вся первая часть "Грамматики".
Однако уже в первой части работы, в главе 6 "О новом способе, облегчающем
обучение чтению на разных языках" обсуждается методические
проблемы, связанные с изучением иностранных языков, т.е. сразу
задается прагматический аспект общей и рациональной грамматики,
выделяются прикладные аспекты грамматического анализа.
Вторая часть работы носит собственно логико-семантический хар
актер, т.е. в ней "говорится. - как об этом предуведомляют авторы,
- о причинах и началах, лежащих в основании разнообразных
видов значения слов". Думаю, следует отметить, что авторов Пор-Рояля
в качестве своих предшественников в области логико-семантического
анализа, в частности, называл Н. Хомский. Во второй части "Грамматики"
слова трактуются "как знаки для обозначения мыслей", проблемы
суждений и умозаключений обсуждаются тоже в логико-семантическом
ключе. Именно в этом части работы проводятся различия между
предметом мысли и формой мысли. При этом предмет мысли и форма
мысли рассматриваются в качестве разных аспектов сознания. В работе
подчеркивается, что "основной формой мысли является суждение".
но вместе с тем утверждается, что есть и иные формы мысли "такие, как
желания, приказания, вопрос и прочие" {Арно. Ланс.ю 1990, с. 92-93].
Конечно, с точки зрения школьной логики, такая постановка вопрос
а просто недопустима. Например, в учебниках даже начала XX века
специально оговаривалось, что логика занимается только суждением.
"Логика, - рассуждает И.Д.Городецкий, - не рассматривает вопросительных
(где вы были?) предложений и предложений повелительных
(дайте мне перо), так как мысли, высказанные этими предложениями,
не могут счигаться суждениями ч не могут считаться знанием, которое
всегда состоит только из утверждении или отрицании (выделено
мною. - И. Г.) чего-нибудь о чем-нибудь, а не из вопросов, повелений
или чего-нибудь неопределенного в этом роде" {Городецкий 1916, с. 16].
Ту же мысль можно найти и у других авторов школьной логики, например.
у А. И. Введенского {Введенский 1913], А. Гефлера {Гефлер 1910],
А.Светилина {Светч.шн 1915].
Нетрадиционная трактовка форм мыслей не мешает авторам "Грамм
атики" Пор-Рояля исследовать проблемы логической формы и во
вполне классическом ключе формальной логики. Так, в "Грамматике"
рассматриваются сложные суждения. Логические союзы, или логические
постоянные трактуются "как операции нашего рассудка, посредством
которых мы соединяем или разъединяем вещи. отрицаем нечто,
2. Логика Пор-Ролы как новый тип логьки 33
рассматриваем что-либо абсолютно или же относительно некоторого
условия" {Арно, Лансло 1990, с. 202).
В тексте "Грамматики" постоянно переплетаются классический
и неклассический, т. е. введенный непосредственно авторами рассматрив
аемой концепции, анализ:
выделяются разные, в том числе, нетрадиционные для школьной;
логики формы мысли и прелагается нетрадиционный семантический
анализ суждений;
дается вполне традиционная классификация понятий, но вместе
с тем предлагается семантический анализ имен с учетом их коннотативных
значений:
рассматриваются падежи и их виды, артикли и местоимения,
обсуждаются проблемы местоимения в прагматическом контексте использов
ания языка, проблемы "употребления... [понятий] в обиходе"
(см.: {Арно, Ланию 1990, с. 100]):
рассматриваются вопросы соотношения синтаксиса и семантики.
При этом именно семантика представляется авторам "Грамматики"
в качестве наиболее существенной части того, что мы назвали бы
сегодня логико-лингвистическим анализом языка.
Обсуждение проблем грамматики в пор-роялевском дискурсе не носит
привычного формально-грамматического, если так можно сказать,
характера. Арно и Лансло обсуждают, например, не просто проблемы
местоимений, но и, как отмечалось ранее, идею - прагматическую
по своему характеру - появления местоимений в обыденном языке.
Такой дискурс позволяет им подойти к логико-семантическому анализу
суждений фактически с позиций различения явных и неявных
предпосылок суждений. Так, с их точки зрения, любое простое суждение
может "заключать в себе, по крайней мере в логическом плане.
несколько суждений". В качестве примера в тексте "Грамматики" приводится
следующее простое суждение: "Невидимый Бог создал видимый
мир". Анализ неявных пресуппозиций представлен в работе следующим
образом. Авторы отмечают, что при произнесении сформулированного
суждения "в... сознании проходят три суждения, заключенные в этом
предложении. Ибо я утверждаю: 1) что Бог невидим', 2) что т создал
мир', 3) что мир видим. Из этих трех предложений второе является
основным и главным, в то же время как первое и третье являются прид
аточными (incidents), входящими в главное как его составные части;
при этом первое предложение составляет часть субъекта, а последнее -
часть атрибута этого предложения". Неявные предпосылки суждений
авторы "Грамматики" трактуют как такие, которые "присутствуют лишь
в нашем сознании" {Арно. Лансло 1990. с. 130]. Вместе с тем, с точки
зрения Арно и Лансло, анализ неявных предпосылок анализируемого
суждения необходим для понимания его смысла. Такое отношение
к грамматике позволяет авторам давать "рациональные объяснения"
34 Глава II. Образы логики в истории фи.юсофин и культуры
логико-языковым явлениям с учетом того. как надо описывать "живой
язык" {там же, с. 14]]. Языковая практика исследуется в "Грамматике"
Пор-Рояля в связи с анализом библейских, юридических, исторических,
политических и обыденных текстов.
Лотико-семантические и прагматические проблемы, обсуждение
которых началось в "Грамматике", рассматриваются также и в "Логике".
Так, в "Логике" ссылка на "Грамматику" осуществляется, например,
следующим образом: "То, что мы сказали здесь об именах и местоимениях,
заимствовано из небольшой книги, вышедшей несколько лет назад
под заглавием "Общая грамматика": исключение составляет несколько
вопросов, изложенных нами иначе" {Арно, Николь 199], с. 106]. Эта
ссылка может означать и просто развитие идей, впервые сформулиров
анных в "Грамматике", а затем развитых в "Логике", что, в частности,
касается вопросов, связанных с развитием семантических проблем.
Так, например, в "Логике" впервые, насколько это мне известно, столь
подробно и последовательно рассматриваются проблемы синонимии
и омонимии {там же, с. 51-53], здесь же можно найти размышления,
которые идейно очень близки теории Рассела об определенных
дескрипциях {там же, с. 59-65J.
Вместе с тем "Логика" Пор-Рояля в целом представляет собой
яркий пример дискурса, в рамках которого:
формирование замысла работы оказывается в некоторой степени
случайным (возникает в процессе беседы с человеком, который хочет
изучить логику) и в то же время социально обусловленным:
отсутствие "особого уважения к логике" в момент рождения
замысла — позиция, четко сформулированная в "Предуведомлении"
к "Логике" - переходит затем в осознание важнейшей роли логики
в любой форме деятельности:
фактически случайное "развлечение", по схеме "в четыре-пять
дней обучу молодого человека всему, что есть в логике полезного", приводит
к созданию самостоятельного логико-методологического учения.
Авторы "Логики" начинают свою работу с рассмотрения ряда фунд
аментальных. с их точки зрения, вопросов для человека, приступающего
к изучению логики. Первый из них - это вопрос о соотношении
разума, представителем которого как раз и является логика, и веры.
В "Предуведомлении" проводится мысль о согласованности между собой
веры и разума, о том, что отступление от одного влечет за собой
отступление от другого. Второй вопрос - это вопрос о месте логики
"на любом жизненном поприще". В "Первом рассуждении, в котором
раскрывается замысел этой новой "Логики"", проводится одна
из важнейших мыслей всей работы о том, что именно "рассудительность"
заслуживает наибольшего уважения, ибо она важна не только
в науках, "но также и в большинстве обсуждаемых людьми вопросов,
и в большинстве их дел". Наконец, только в качестве третьего вопроса
2. Логика Пор-Ромя как новый тип .югики 35
рассматривается вопрос о соотношении логики и специального научнотеоретического
знания. Арно и Николь исходят из того. что без изучения
логики "изучение умозрительных наук, включая геометрию, астрономию
и физику, превращается в пустую забаву", но в то же время
знание логики оказывается знанием не только теоретического порядк
а, но и знанием, лежащим в основе морально-нравственных позиции
и оценок. Для них знание конкретных наук без знания логики становится
всего лишь поводом "к нелепому тщеславию, часто сопутствующему
бесплодным и бесполезным познаниям" {Арно. Николь 1991. с. 7-8].
Вне изучения логики, по Арно и Николю. невозможно сформиров
ать разумность в рассуждениях и. как результат, - в любых делах
и поступках. Именно поэтому как раз и необходим учебник, который
должен способствовать формированию разумности. Обучение логике,
по замыслу авторов, позволит людям отличать истину от лжи и в то же
время не позволит кому угодно "дурачить народ", особенно при условии
существования таких людей, которые "только того и ждут. чтобы
их одурачили". В рамках такого дискурса, думаю, весьма современно
и актуально звучит позиция, выраженная в учебнике по логике
XVII века: "Эта неправильность ума порождает не только те заблуждения,
которые проникают в науки. Она является причиной большей
части ошибок, совершаемых нами в повседневной жизни: беспочвенных
раздоров, безосновательных тяжб, скоропалительных решений,
непродуманных начинаний". Источник же подобного положения дел,
по Арно и Николю. редко заключается в чем-нибудь "помимо какой-
нибудь погрешности или ошибки в суждении". Вот почему важнейшую
задачу своего курса логики они как раз и видят в том, чтобы "исправить
названный недостаток" {Арно. Николь 1991, с. 9).
Обучение такому мастерству, с точки зрения авторов "Логики ПорРояля",
невозможно проводить по образцам традиционных учебников,
которые не учат людей умению вырабатывать ч оценивать свои суждения
в ежедневной практической деятельности. Традиционные образцы
из учебников по логике были. а зачастую остаются и сейчас ориентиров
анными, в первую очередь, на проверку правильности выводов из имеющихся
посылок, т.е. на изучение формализованной и бессубъектной
процедуры, в качестве которой выступала и выступает аристотелевская
силлогистика.
Изменение отношения к задачам логики как науки и учебной
дисциплины требовало от авторов "Логики Пор-Рояля" очень четкого
выражения своего отношения к современным им учебникам по логике
и к Аристотелю. На мой взгляд, эти две позиции в "Логике Пор-Рояля"
не смешиваются. Отношение к Аристотелю выражается как явно.
так и может быть реконструировано непосредственно по различным
фрагментам текста учебника, однако в любом случае - это всегда
отношение уважения. Отличает же новый учебник то, что уважение
36 Глава II. Образы логики в истории философии ч культуры
к Аристотелю в представленном дискурсе соединено с уважением и заботой
о читателе, которому надо учиться критически мыслить, оценив
ать мысль как свою. так и других с тем. чтобы критерием оценки было
только стремление к истине, а не просто признанный авторитет. Поэтому
в учебник подбирались примеры ошибок таким образом, чтобы
эти примеры как бы выполняли две функции: свою собственную "быть
примером" и "быть примером ддя формирования способности к критическому
мышлению", на основании которого можно распознавать
ошибки как таковые.
В этом смысле фигура Аристотеля занимает особое место. Он,
с одной стороны, принадлежит к числу столь знаменитых авторов,
"что мы некоторым образом обязаны знать даже их оплошности".
С другой стороны, по замыслу авторов учебника, "самый верный
способ предостеречь от ошибки - показать, что от нее не уберегся
даже такой великий ум", как Аристотель {Арно. Николь 1991, с. 25].
Вместе с тем. в "Логике" показь.вается. что возможность выявления
подобных ошибок появляется в том числе и в связи с развитием
науки. Логика оказывается в этом смысле практической дисциплиной,
которая оценивает правильность рассуждений не только по форме.
но и в зависимости от содержания.
Так, в разделе, посвященном правилам определения через род и видовые
отличия, как мы сказали бы теперь, авторы учебника пишут, что
определение должно быть "отличительным", т.е. фактически речь идет
о том, что должны быть четко выделены видовые отличия определяемого
предмета. Для этого, как известно, надо знать не только правима
определения, но и сам предмет. "Работу" этого правила Арно и Николь
демонстрируют на примерах из астрономии и в связи с этим отмечают
заблуждение Аристотеля, который считал, что кометы состоят из исп
арений Земли, что уже не соответствовало данным науки XVII века.
Столь же неточными считают авторы из Пор-Рояля и аристотелевские
определения сухого, влажлого. теплого, и холодного {там же,
с. 16"-]6S]. Для определения этих "нечетких идей" Арно и Николь
использовали как новейшие для их времени достижения в области
естествознания, так и философские представления, идущие от Декарта
и Паскаля, а не от Аристотеля, т. е. речь шла в данном случае не просто
о логике как таковой, а о логике в связи с развитием естествознания
и философии.
Авторы "Логики Пор-Рояля" пишут об изменчивой судьбе аристотелевской
логики и философии, о том. что у Аристотеля "можно найти
все". Более того, даже по отношению к другим учебникам по логике
авторы "Логики Пор-Рояля" настроены вполне лояльно, ибо они "решили
включить в эту книгу все, что содержится полезного в других
сочинениях" {Арно, Ннколь 1991. с. 13]. Это означает, что в учебник
вошли все традиционные разделы учебного курса логики, включая
2. Логика Пор- Ролгя как. новыЧ тип логики 37
силлогистику. Знаменитые авторы из Пор-Рояля характеризуют само
отрицание схоластики как "сужение умственного кругозора", потерю
в развития "умственных способностей" {теш же. с. 13-15j. Вместе с тем
дискурс учебника с опорой на анализ аристотелевских текстов формирует
способность мыслить самостоятельно. Авторы "Логики Пор-Рояля"
считают, что нельзя соглашаться с любыми позициями и утверждениями
только по принципу их принадлежности авторитетам, ибо "люди
не могут долго терпеть подобного принуждения" {там же. с. 28 j.
Новизна учебника "Логики Пор-Рояля" достигается за счет нового
способа подачи учебного материма, появления новых разделов,
например, связанных с семантическим анализом, новой компоновки
материала, новых целевых установок, характеризующих задачи учебного
курса логики. Из учебника не были исключены даже те разделы
традиционного материала, которые, с точки зрения авторов новою
учебника, вряд ли могут принести какую-либо пользу, например, категории
и общие места. Просто в рамках нового дискурса читатель был
заранее извещен о позиции авторов. Непосредственно были опущены
только те рассуждения из традиционных учебников, где обсуждались
вопросы о том, является ли логика наукой и проблемы универсалий.
которые, с точки зрения Арно и Николя, не имеют практического
значения. Однако при этом в учебник вошли в качестве примеров матери
алы из физики, этики, гастрономии и так далее. Это стало возможным
потому, что с точки зрения авторов учебника, "логике принадлежит все,
что ей служит" {Арно. Николь 1991, с. 16].
Именно поэтому для демонстрации идей силлогистики (с очень
последовательным и скрупулезным анализом как правил фигур силлогизмов,
так и общих правил) строятся такие примеры рассуждений,
которые выражают позицию авторов в той области, которая привлекается
для описания правил логики. Так., для иллюстрации идей о том, что
средний термин должен быть распределен хотя бы в одной из посылок
и что из двух частных посылок нельзя сделать вывод, авторы приводят
в качестве примера следующее умозаключение.
"Если некоторые богатые - глупцы,
и если всякий богатый почитаем.
то существуют почитаемые глупцы".
Для того же, чтобы усилить идею, выраженную в силлогизме.
авторы подкрепляют ее дополнительным рассуждением, вытекающим
из правил логики, но имеющим определенное общественно-политическое
задание. "Ибо те богатые, которые глупы, также почитаемы.
поскольку все богатые почитаемы, и. следовательно, в этих глупых
и почитаемых богатых качества "глупый" и "почитаемый" соединены"
{Арно, Николь 1991, с. 184]. Хотела бы еще раз подчеркнуть, что ни один
пример из пор-роялевского учебника по логике не является случай-
ным. Каждый из них призван продемонстрировать логическое правило.
38 Глава 11. Образы логики в истории философии и культуры
но в контексте конкретного, актуального для времени написания учебник
а материала. При этом сам материал принадлежит разным научным,
морально-этическим, политико-правовым и теологическим областям.
В свою очередь, если обобщить уже проведенный анализ, то окажется,
что новизну своего учебного курса сами авторы "Логики ПорРояля"
связывают с тем. что они предтагают учебник, в котором предст
авлены новые разделы, имеюшие специальный практический интерес,
"не представляющие практического интереса разделы, как обращение
предложений и доказательство правят фигур", и им подобные занимают
в их тексте значительно меньше места, чем традиционно {там же, с. 14]:
"многие примеры... взяты из других наук", к числу которых принадлеж
ат: риторика, этика, физика, метафизика, геометрия {там же, 0.201:
разнообразное содержание "придает учебнику живость".
Действительно, новизна пор-роялевского учебника по логике, как
это видно из проведенного анализа, связана, кроме всего прочего,
со способом представления логического материала. Объяснение причин,
побудивших Арно и Николя излагать "искусство логики самым
естественным и самым удобным способом", звучит очень современно
и идейно напоминает аргументацию авторов учебников по неформальной
и практической логике нашего времени. Неэффективность иных
курсов логики Арно и Николь обосновывают ссылкой на опыт изучения
курса логики, ибо. как показывает опыт:
"из тысячи молодых людей, изучающих логику, не наберется
и десятка таких, кто спустя полгода после окончания курса вспомнит
из нее хоть самую малость" {там же, с. 20]:
в логике трактуются "предметы уже сами по себе весьма отвлеченные
и очень далекие от практических нужд" {там же, с. 20];
в учебниках пользуются "малоинтересными примерами, нигде
больше не встречающимися" {там же, с. 20]:
"от большинства примеров, к которым обычно прибегают, нет
почти никакого проку: авторы руководств по логике выдумывают их
сами" \там же, с. 25]:
изучение предмета замыкается в пределах самого себя и дтя себя
{там же, с. 21].
Все это плюс непосредственная деятельность в качестве практикующих
педагогов как раз и вынуждают, несмотря на первичную
и внешнюю случайность замысла, Арно и Николя разработать свой
собственный курс логики. Это - практическая .югика. которую они
рассматривают в качестве органона любой другой науки. Однако, дум
аю, можно") говорить и о том, что идея канона тоже присутствует
в пор-роялевском дискурсе. Как же она представлена?
Пор-Рояль вошел в историю культуры тремя основными работами.
Это - уже рассматривавшиеся "Грамматика общая и рациональная
Пор-Рояля". "Логика, или Искусство мыслить" Антуана Арно и Пьера
"т
2. Логика Пор-Роягя как новый тип логики 39
Николя, а также "Мысли" Блеза Паскаля (см.: {Паскаль 1994а]). Взаимовлияние
всех четырех авторов друг на друга - факт истории,
не вызывающий сомнений, более того, в Логике Пор-Рояля" говорится
об этом прямо. Паскаль, чьи идеи вошли в "Логику Пор-Рояля",
говорит о формальной логике как геометрии духа. В этом контексте,
как представляется, логика как раз и могла бы выполнять функции
канона. Кроме того, роль канона во Франции этого периода в целом
и непосредственно, в том числе в круге Пор-Рояля, играйте религиозное
знание. Канонические функции во Франции XVII века выполнял
и язык, предписывавшей, как надо говорить. Однако это "как" принадлеж
ало лишь элите, имеющей возможность получать соответствующее
образование. Языковой канон оказываются значимым, в том числе, и как
показатель жесткой социальной дифференциации, будучи сам в то же
время социально зависимым. Язык был показателем принадлежности
к определенной социальной группе, от владения языком оказывалась
зависимой карьера и т. д. Пор-Рояль в своей лингвистической деятельности
меняют устоявшийся языковой канон.
Можно говорить о том, что происходили постепенные изменения
в представлениях о логике, понятой как канон. Однако непосредственно
шаг по трактовке логики в качестве канона сделает уже Кант. Именно
он впервые жестко разведет логику как канон и органон, и в этом
смысле логику формальную и логику практическую.
Если "погрузить" логику Пор-Рояля в философский контекст, то
окажется, что этот контекст задается рядом мыслителей: Августином,
Янсением, Декартом, Паскалем, идеи каждого из которых преломлялись
в едином интеллектуальном пространстве. Несомненно, что это
пространство было вполне рационально. Вместе с тем, это был особый
тип рациональности - "духовной рациональности" (термин взят
из {Фуко 1991, с. 284]). Знаменитая метафора Паскаля о человеке как
о "мыслящем тростнике" {Паскаль 1994, с. 77, фр. 10] остается просто
метафорой, если ее рассматривать вне общего контекста Пор-Рояля
и вне контекста "Мыслей" самого Паскаля.
Для Паскаля "мысль... по природе своей есть нечто удивительное
и несравненное" {там же, с. 78, фр. 13]. Вся сущность человека
для него заключена в мысли. Без мысли, по Паскалю, человек неотличим
от камня или животного {там же, с. 77, фр. 9], поэтому он
считает, что и достоинство человека заключено в мысли. Более того,
"человек создан для мышления... и весь долг его мыслить как следует,
а порядок мысли начинать с себя, со своего Создателя и своего назначения"
{там же, с. 78. фр. 12]. В таком контексте приобретает особое
значение логико-грамматический дискурс и необходимость получения
систематического образования в этой области. Образование становится
элементом выполнения долга, ответственного отношения человека
к самому себе, формой, создающей условия для самостоятельного
40 Глава II. Образы .югики в истории фг.икофии и культуры
мышления. "Доводы, до которых человек додумывается сам. убеждают
обычно его больше, нежели те. которые пришли в голову другим"
{там же, с. 286, фр. 10]. Эти доводы должны быть выстроены, с точки
зрения общей концепции Пор-Рояля, в соответствии с законами мысли.
но и с простотой и естественностью, так, чтобы форма соответствовала
содержанию {там же. с. 287-287, фр. 16]. Логика должна научить тому.
как "располагать мысли в правильной последовательности", а это уже
идея из "Логики Пор-Рояля" {Арно. Нико:п) 1991, с. 306].
При таком подходе становится совершенно очевидным, что для дискурс
а Пор-Рояля технические навыки по оперированию логическими
формами оказываются вплетены в морально-этические и религиозные
нормы, что "логическая техничность" превращается в "технику духовности"
(термин Г.Майнбергера (см.: {Mainberger 1998]). что это - та
техника, которая решает проблемы совершенствования человека, его
внутреннего мира. Таким образом оказывается, что д^я того. чтобы
добиться внутреннего совершенства, измениться, стать лучше, образов
аннее, добрее, необходимо освоить, в частности, логику и грамматику.
Логика при таком подходе, с одной стороны, определяет онтологию
того, что может быть названо духовностью, с другой стороны - сама
становится элементом ДРОБНОСТИ и инструментом ее развития. В логике
Пор-Рояля происходит не просто изменение философских предпосылок
логики как таковой, создается иной, по отношению к предшествующим
учебникам и концепциям логики образ логики.
В подобном дискурсе происходит взаимопереплетение идей, но таким
образом, что "вытаскивание" любого элемента может привесги
к разрушению всей структуры. Причем, исследователь как на метауровне,
так и внутри становящегося дискурса просто не способен схватить
все элементы системы, выстраивающиеся в зависимости от взаимодей-
ствия множества научных, социальных, личностных и межличностных
отношений. Так. например, с точки зрения классического антипсихологизм
а XX века, логику Пор-Рояля можно было бы упрекнуть в психологизме.
"В логической системе Арно и Николь, - как это справедливо
замечает А.Л.Субботин, - ...вопросы логики не исключали психологического
подхода", в рамках пор-роялевской логической системы, связ
анной с умением усматривать истину, "логика не может не учитывать
и психологические условия постижения истины" {Субботин 1991. с. 400].
Однако совершенно очевидно, что без учета философских установок
Р.Декарта, Б, Паскаля этот дискурс даже невозможно просто
обозначить. Точно так же глубину идей пор-роялевской философии невозможно
оценить вне философии Августина и идеологии янсенизма.
Так, например, идея янсенизма о том, "что правильная направленность
ума гораздо важнее той суммы умозрительных знаний, которые дают
даже самые основательные науки" {Субботин 1991. с. 403], является одной
из важнейших идей логики и грамматики Пор-Рояля. Однако если
2. Логика Пор-Ромя как новый тип логики 41
непосредственных ссылок на Янсения. который был идеологом религиозно-этического
течения, осужденного официальным католицизмом
XVII века, не могло быть, то, например, ссылки на Декарта есть непосредственно
в тексте "Логики". Идеи Декарта столь же очевидно
"вычитываются", как, впрочем, и идеи Янсения, и вне прямых ссылок,
Так, например, для того, чтобы "вычитать" идеи Декарта, кроме
ссылок как таковых, достаточно просто сравнить основные "правил
а для руководства ума" Декарта и четвертую часть "Логики" Арно
и Николя, которая называется "О методе". В "Логике Пор-Рояля"
ясно говорится о том, что большая часть рассуждений о проблемах
анализа и синтеза "заимствована из рукописи покойного господина
Декарта" {Арно, Николь 1991, 0.3061. Четыре декартовские правила
из "Рассуждения о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскив
ать истину в науках" Арно и Николь рассматривают в качестве
правят, которые помогают "уберечься от заблуждения" и "найти истину
- в той мере, в какой наш ум способен ее познать" {там же,
с..312-313]. Основные идеи правил Декарта в Логике" представлены
следующим образом:
1. "Никогда не принимать за истинное ничего, что не было бы для нас
очевидным...
1. Целить всякое затруднение на столько частей, сколько их может
быть и сколько требуется для его разрешения.
3. Располагая свои мысли в определенном порядке, начиная с предметов
наиболее простых и наиболее легких для познания...
4. Всюду делать перечни настолько полные и обзоры настолько всеохв
атывающие, чтобы мы могли быть уверены, что ничего не упустили"
(курсив авторов) {Арно, Николь 1991, с. 312-313].
"Логика Пор-Рояля" во многом также опирается на логическую
теорию определения Паскаля, в частности, на его идеи, касающиеся
различий между реальными и номинальными определениями, в современной
терминологии, или на различия между определением имен
и определением вещей - в пор-роялевской терминологии XVII века.
Так, в определенном смысле эквивалентом номинальных определений
являются определения имен, а эквивалентом реальных определений -
определения вещей.
Отличительным признаком номинальных определений являются
обороты типа: "будем называть", "будем считать". В Логике" ПорРояля
придается особое значение определениям имен, но при этом
для Арно и Николя определение имени не только может вводить новое
имя, но и выделять тот смысл, в котором это имя используется
говорящим. Для иллюстрации своей позиции авторы "Логики Пор-Рояля"
приводят следующий пример. "Например, если я хочу доказать,
что наша душа бессмертна, то слово "душа", будучи... неоднозначным,
может внести в мои рассуждения путаницу. Чтобы этого избежать,
42 Глава II. Образы логики в истории философии и культуры
я буду рассматривать слово "душа" так, как бы это был звук (при этом
понятие "звук" в данном контексте используется как "знак идеи". -
И. Г.), которому еще не прилети никакого смысла, и стану применять
его единственно к тому, что является в нас мыслящим началом, предупредив:
Я называю душой то, что является в нас мыслящим началом.
Это и есть определение имени, definirio nonimis. которое геометры
применяют с такой пользой: его нужно отличать от определения вещи,
definitio rei" {Арно, Николь 1991, с. 82]. А вот пример, который приводит
Паскаль для объяснения сущности номинального определения в своей
работе "О геометрическом уме и об искусстве убеждать". Паскаль
прямо говорит, что будет рассматривать такие дефиниции, которые
логики называют номинальными. Пх "пользу и назначение" он видит
в том, что они сокращают речь и придают имени однозначность.
"Например: - пишет Паскаль. - если надо выделить в числах те,
которые делятся на два, и чтобы постоянно не повторять эго условие.
ему дают имя таким образом: я называю четным всякое число, которое
делится на два" {Паскаль 19946. с. 436]. Паскаль призывает соблюдать
следующие правила:
действовать всегда методично:
вначале ясно обозначать вещь, а затем давать еП имя:
не злоупотреблять свободой при использовании имен;
в качестве средства от ошибок при использовании дефиниций
проводить мысленный эксперимент: "мысленно ставить определяющее
на место определяемого" и проверять адекватность проведенной
процедуры;
"все определять и все доказывать";
помнить, что последнее требование "абсолютно недостижимо".
ибо оно не распространяется на "первые термины" и аксиомы.
Из всего этого Паскаль делает вывод, что "необходимо придержив
аться середины и не определять вещей ясных и понятных всем
и определять все остальное" {там же, с. 436-437]. Вместе с тем он, как
затем и "Логика Пор-Рояля". предостерегает против смешения номин
альных и реальных определений. Если первые конвенциональны, 70
вторые - нет. Однако и первыми, и вторыми, считает Паскаль, "недопустимо
манипулировать", смешивая всякий порядок, ввергая всех
в "неразрешимые противоречия" {там же. с. 440].
Проблемы определения и у Паскаля, и у его последователей рассм
атриваются в общем дискурсе, заданном, в свою очередь, контекстом
проведения процедуры доказательства и убеждения, которая должна
быть корректной, соответствующей правилам и рациональной. Такие
правила последовательно вводятся и уточняются Паскалем, а уже затем
используются в "Логике Пор-Рояля". Особенность их подхода к процедуре
доказательства заключается в том. что она, на мой взгляд, строится
в рамках неформальной логики, в том смысле, что она отказывается
2. Логика Пор-Ролм как новый тип логики 43
от нахождения лишь в мире форм (форм мыслей) самих по себе,
а исследует формы конкретных мыслен в конкретных контекстах их
употребления. Именно поэтому Паскаль подчеркивает значение субъект
а в процессе проведения процедуры доказательства.
Ласкать, говоря об искусстве доказательства и убеждения, специ-
ально подчеркивает, что будет находиться в области рационального
убеждения, но при этом он отмечает, что "всегда следует видеть того,
кого убеждают: необходимо знать его ум и сердце, правила, которыми
он руководствуется, и предметы, которые он любит" {там же, с. 451].
Паскаль формулирует пять важнейших правил, которые необходимы
для того, чтобы доказательства были убедительными и бесспорными:
1. "Не оставлять без дефиниций сколько-нибудь темных или двусмысленных
терминов".
2. "Использовать в дефинициях только совершенно известные
или уже объясненные термины".
3. "Принимать в аксиомах только совершенно очевидные истины".
4. "Доказывать все предложения, используя при этом только аксиомы.
очевидные сами по себе. или предложения, уже доказанные
или принятые".
5. "Никогда не злоупотреблять двусмысленностью терминов, подст
авляя на их место мысленно дефиниции, их ограничивающие или объясняющие"
(см.: {Паска.1ь 19946, с. 454-455]).
Однако, подчеркивая методическую и методологическую значимость
этих правил, Паскаль обращает внимание на сложности, связ
анные с конкретными ситуациями по выявлению значений понятий.
Он специально подчеркивает свой собственный приоритет в разработке
этого вопроса, по сравнению с традиционной логикой его времени.
Логика, предшествовавшая Паскалю и Пор-Роялю в целом,
внешне включала в свой контекст идею необходимости "все определять
и все доказывать", но при этом она, по Паскалю, оказывалась
не способной проследить причины и источники возникающих заблуждений
{там же. с. 45?].
Между тем, с его точки зрения, одна из причин существования
разных видов заблуждений заключается в том, что традиционная логик
а не учитывает того факта, что значение понятия, термина зависит
от его употребления. "Люди острою ума. - замечает Паскаль, -
усматривают разницу между двумя словами (далее об этом же Паскаль
говорит как о понятии. - //. Г.), похожими друг на друга, в зависимости
от места и обстоятельств их употребления" (курсив мой. - И. Г.). Традиционн
ая же логика, как справедливо замечает Паскаль, не учитывает
идеи выявления значения понятия в зависимости от его употребления.
Без понимания этого, по Паскалю, в частности, невозможно вскрыть
погрешности ложных рассуждений, которые он сравнивает с болезнями.
Точно так же. считает он. недоучет этого не позволяет вскрыть
44 Глава II. Образы логики в истории фтософии и культуры
сущности софизмов и двусмысленностей в "коварных рассуждениях".
Именно такой взгляд, такая логика рассуждений приводит Паскаля
к выводу о том, что "отнюдь не Барбара и Баралиптон (фигуры силлогизмов.
- И. Г.) лежат в основе рассуждения" {там же. с. 458-459].
Эта позиция Паскаля требует двух важных уточнений.
Первое небольшое замечание о том. что отнюдь не только фигуры
силлогизмов лежат в основе рассуждений. Второе замечание касается
связи между, с одной стороны, рассмотренными идеями Паскаля и "Логики
Пор-Рояля", с другой - знаменитой концепцией Витгенштейна
трактовки значения как употребления. Говорить о прямом влиянии
пор-роялевских идей на Витгенштейна, по-видимому, сложно. В отличие
от Хомского, Витгенштейн, насколько мне известно, сам прямо
не говорил о таком влиянии, однако проведенный анализ позволяет
утверждать, что тезис позднего ВитгенштеИн о том. что "значение
есть употребление", имеет непосредственного предшественника в лице
Паскаля.
3. Лейбниц: идея символической логики
Обращение к роли Лейбница в истории логики имеет в контексте
задач настоящего исследования принципиальное значение. На примере
Лейбница хорошо видно, как принятие одного из образов логики
в качестве единственного, отождествление его с логикой как таковой.
создает определенные стереотипы в оценках логикой собственной истории,
не позволяет увидеть всего того, что не укладывается в данный
образ. Задача этого параграфа заключается в том. чтобы, с одной стороны,
показать односторонность общепринятых воззрений на Лейбница
только как на основоположника математической логики - воззрений,
сложившихся, главным образом, в рамках логицистскои концепции
Г. Фреге, Б. Рассела, Л. Кутюра: с другой стороны, раскрыть роль Лейбниц
а как одного из реформаторов логики в Новое время.
При всей общей отрицательной оценке рассматриваемого периода
в развитии логики как периода ее упадка авторы всех известных мне
монографий по истории логики сходятся в трактовке фигуры Лейбница
как замечательного исключения, величайшего логика и металогика.
Такое однозначно позитивное отношение логиков к Лейбницу определяется,
в первую очередь, его оценкой как создателя математической
(символической) логики. Начиная с Буля. именно это направление
в логике рассматривается в качестве основного.
Действительно, есть все основания считать, что математическ
ая логика начинается с Лейбница. Хорошо известно, что Лейбниц
был вдохновлен идеей необходимости изобретения символического
универсального языка (characteristica universalis)^, чему посвящен целый
ряд его небольших работ (см: {Лейбниц 1984, т. 3]).
Известно также, что собственно логические работы Лейбница
не были опубликованы при его жизни, а были изданы лишь в конце
прошлого и начале нашего века. в частности, Л. Кутюра. Естественно,
что в контексте обсуждения именно в это время логицистской
программы обоснования математики идеи Лейбница об универсальном
языке привели к объявлению Лейбница предтечей современной форм
альной логики, предвосхитившим идеи логицизма, а сам Рассел даже
написал о Лейбнице книгу. Вряд ли имеет смысл оспаривать правомерность
этой трактовки Лейбница. Аргументом в ее пользу можно
считать достаточно четко самим Лейбницем выраженную программу
представления знания в виде универсального символического языка:
"единственное средство улучшить наши умозаключения - сделать их,
как и у математиков, наглядными, так, чтобы свои ошибки находить
глазами, и, если среди людей возникнет спор, нужно сказать "Посчит
аем!", тогда без особых формальностей можно будет увидеть, кто прав"
(курсив мой. - И. Г.) {Лейбниц 1984. т. ?{. Замечательна в приведенном
отрывке идея наглядности искусственного языка, идея вовсе нетриви-
альная, предлагающая рассматривать искусственный язык не просто
как средство кодирования, сокращения, записи в формулах выражений
естественного языка, а, в первую очередь, как средство представления,
демонстрации буквально глазу структуры, формы содержащихся в этих
выражениях мыслей. Не случайно для Лейбница "задачей логика является
исследование одновременно и правил мышления, и стиля речи,
пригодного для передачи мысли (ad docendum)" {Лейбниц 1984, т. 3,
с. 81]. Конечно, замечание "без особых формальностей..." в вышеприведенной
цитате звучит довольно забавно, если вспомнить, сколько
усилий затратил Лейбниц, чтобы разработать универсальную и адекв
атную систему обозначений, принципы комбинаторного искусства.
Даже если бы его попытки увенчались полным успехом, было бы наивно
предполагать, что искусством перевода естественных рассуждений
на этот универсальный язык с легкостью овладели бы все те, кто эти рассуждения
осуществляет (достаточно посмотреть, как тяжело идет теми,
кто изучает логику в высших учебных заведениях, освоение перевода
выражений естественного языка на язык исчисления высказываний,
не говоря уже о языке исчисления предикатов).
^В отечественной литературе данное выражение обычно переводят как "универсальн
ая Характеристика", однако П.С. Попов с таким переводом не согласен и в своей
фундаментальной монографии "История логики Нового времени" {Попов 19601 предлаг
ает переводить "characteristica universalis" как "всеобщий язык", или "универсальный
язык". Однако, я думаю, в любом случае акцент здесь должен делаться на слово "универс
альный", поскольку именно оно выражает особенность личности Лейбница, его
философствования, его логических воззрений.
Вместе с тем истолкование Лейбница только в духе логицизма
приводит, на мой взгляд, не только к тому, что не замечаются не менее
ценные идеи Лейбница относительно задач логики, но и к упрощенной
трактовке соотношения в системе его философии логики и метафизики.
Следуя принятому подходу рассматривать логические концепции
в контексте философских идей их авторов, я остановлюсь на некоторых
таких идеях Лейбница, которые, как мне представляется, позволяют
более полно представить его логические взгляды. П.С.Попов в уже
упоминавшейся монографии пишет, что решающими для выяснения
логических взглядов Лейбница являются следующие вопросы: "Можно
ли, следуя за Лейбницем, признать, что носителем истины является
лишь аналитическое суждение? Применимо ли ко всем объектам
действительности такое познание их, при котором в любом суждении
предикат сводится в конечном счете к субъекту?" {Попов 1960, с. 66].
Оказывается, утвердительные ответы на оба этих вопроса могут
привести к отрицанию целостности философской концепции Лейбниц
а и, пожалуй, наиболее последовательно идею своеобразного разрыва
философии Лейбница на две самостоятельные, независимые и неравноценные
части сформулировал Б. Рассел, который в своей "Истории
западной философии" буквально пишет, "что есть две системы философии,
каждую из которых можно рассматривать как представляющую
взгляды Лейбница" {Рассел 1994, т. 2, с. 88). Причем одну из них, ту,
которая была опубликована до XX века, Рассел характеризует как "мелкую",
другую же, опубликованную в основном в начале XX века Луи
Кутюра (правда, некоторые идеи этой системы были уже известны
по опубликованным в конце XIX века письмам Лейбница к Арно), как
глубокую, ясную, удивительно логичную "эзотерическую философию
Лейбница".
Вместе с тем следует отметить, что в философской литературе
проводятся и другие "линии разрыва" философии Лейбница с принципи
ально иными предпочтениями. Так, например, в русском неолейбници
анстве (А. А. Козлов. С. А. Аскольдов, в значительной степени
Л.М.Лопатин и Н.О.Лосский) Лейбница трактуют, в первую очередь,
как философа-метафизика, автора монадологии. При этом логическим
идеям Лейбница фактически не придается никакого значения (см., например:
{Зеньковский 1991, т. 2, ч. 1]). Таким образом, в русской фи лософской
мысли проводится иная линия понимания значения Лейбница
в истории философии и культуры, но, в любом случае, и там, и здесь
происходит сужение самой лейбницианской философии.
Возможно, какие-то основания для такого восприятия его философии
дает сам Лейбниц, для которого характерна некоторая эклектичность,
попытка примирить различные взгляды. Полемизируя с Локком
в своих "Новых опытах о человеческом разуме", во многом не соглаш
аясь с Декартом, Лейбниц в то же время учитывает и развивает идеи
этих новых концепций, одновременно сочетая их с реабилитированной
им же аристотелевской философией и логикой. Однако при этом
эклектизм становится не признаком дурного тона, а принципиальной
методологической позицией. Лейбниц был. по выражению Уайтхеда,
представителем "философского собирания^. Он наследовал множество
самых разнообразных мыслей своих предшественников. "Его интересы
простирались от математики до богословия, от богословия до политической
философии и от политической философии до физической
науки" {Упйтхед 1990, с. 338]. Вместе с тем. в сфере любых интересов
Лейбница, думаю, что это можно утверждать, присутствует логика. Он
последовательно проводит идею о "всеобщем характере форм логики"
во всех сферах знания: праве, этике, теологии, метафизике, физике,
математике.
Поскольку идеалом построения системы научного знания для Лейбниц
а является дедукция, то он требует сведения множества мыслей
к немногим понятиям, которые, в свою очередь, должны быть подвергнуты
анализу. Главным при этом оказывается понятие истины. "Как
всякому, кто задумал построить здание на песчаной почве, необходимо
копать, пока он не дойдет до каменистой и твердой земли; как всякий,
кто хочет развязать запутанный узел, должен сперва искать место, с которого
он мог бы начать, и подобно тому как Архимед требовал одно
единственное неподвижное место для тою, чтобы привести в движение
самую большую тяжесть, так для того. чтобы обосновать элементы
человеческого знания, требуется твердый пункт, на который мы могли
бы опираться и от которого мы могли бы надежно идти дальше. А это
начало следует искать в общей природе истин [in ipsa generali natura
veritatum]" (цит. по: {Маковельский 1967. с. 393-394]). Перед нами, как
нетрудно убедиться, очень четкое выражение позиции, впоследствии
названной фундаментализмом в теории познания.
Итак. с точки зрения Лейбница, необходимо начинать с определения
понятия истины, а, следовательно, с понятия суждения, поскольку
это именно та сущность, которой приписывается свойство быть истинной.
Хорошо известно, что для Лейбница критерий истинности
суждения носит логический характер: в субъекте суждения должен
"содержаться" его предикат. Это требование породило большие трудности,
поскольку если между субъектом и предикатом любого истинного
суждения должно существовать фактически отношение логического
включения, то необходимо признать его и для единичных суждений,
другими словами, признать, что "индивидуальное понятие всякого лица
включает раз навсегда все. что с ним произойдет" {Coului-al 1901. р. 209].
Таким образом, получается, что всякая истинаопределяетсялогической
природой терминов суждения, и принимаемое же самим Лейбницем
различение необходимых, логических истин и случайных, фактических
истин теряет смысл. Все суждения, по своей сути, оказываются
^"й
48 Глава II. Образы логики в истории философии и культуры
аналитическими, различие заключается лишь в степени проведенной
аналитической работы, поскольку понятия, выступающие в качестве
субъектов фактических суждений, особенно единичные, требуют бесконечного
анализа. В конечном счете, видимо, только Божественный
разум способен осуществить такой анализ.
Логицизм в широком смысле, заключающийся в трактовке логики
только как теории формального исчисления, в стремлении свести зад
ачи логики к анализу и представлению всех рассуждений по аналогии
с математическими, и, следовательно, отождествлении логики с д,едуктивной
логикой, приводят Б.Рассела и Л.Кутюра к одностороннему
взгляду на роль Лейбница в истории логики (см.: {Pacce.'t 1959: Coutui'at
1901]).
Между тем, философия Лейбница представляет собой целостное
образование, которое очень органично сочетает в себе метафизические,
религиозные, социально-политические и логические идеи. Так, идея
универсальной характеристики вполне соответствует не только логическим
идеям Лейбница, но и его целостной философской позиции.
Ведь, в конечном счете, программа Лейбница носила в определенном
смысле объединительный характер. "Он стремился примирить Откровение
и философию, возвысить науку над границами национальных
особенностей и даже создать всемирный язык..." \Лопатин 1995, с. 27].
Именно в силу такой глубинной позиции Лейбница в его логикофилософской
концепции вполне равноправными оказываются математическ
ая и традиционная классическая логики. Они не противостоят
друг другу, а носят взаимно дополнительный характер по отношению
друг к другу и фундаментальный по отношению ко всей остальной культуре.
В этом смысле оказывается, что для Лейбница логика выступает
в качестве "ключа к метафизике", как это утверждал Рассел {Pacce-i
1994, т. 2, с. 100], не только в его логико-синтаксических и логикосем
антических идеях, которые были затем развиты Р. Карнапом в его
работе "Значение и необходимость" {Карнап 1959], но и в той части его
логических идей, которые, на мой взгляд, принадлежат к практической
логике.
В отличие от Рассела и Кутюра, Лейбниц не ставил перед собой
задачи показать так называемую узость аристотелевской, традиционной
логики. Хотела бы еще раз подчеркнуть, что в философской концепции
Лейбница идеи математической и традиционной логики никак не противореч
ат друг другу, а выполняют разные функции, при этом традиционн
ая логика в значительной степени рассматривается Лейбницем как
практическая дисциплина. Дополнительным косвенным аргументом
в пользу трактовки Лейбницем.погики и как практической дисциплины
может служить тот факт, что его последователем был Христиан Вольф,
который, как известно, методично и последовательно провел деление
3. Лейбниц', идея CUMHO.IUWCKOU логики 49
логики на теоретическую и практическую дисциплины (см. об этом
следующий параграф).
Позволю себе привести достаточно винную цитату из текста Лейбниц
а, которая станет одним из подкреплений высказанной позиции.
В этом фрагменте текста Лейбница можно найти и "говорящего",
и "убеждение" и "обыденную жизнь и повседневную практику", и "аргумент
ацию", т. е. все те понягия. которые характеризуют сегодня
практическую логику. Лейбниц рассматривает в качестве ложного "убеждение,
будто, строго говоря, невозможно одобригь ни одной формы
аргументации, если она не следует детским школьным формулам
и не отдает Barbara или Вагосо^... Не только математические доказательств
а обладают своей определенной структурой, дающей прочность
утверждению, но и вообще в обыденной жизни ч повседневной практике
существует гораздо дольше корректных доказательств {в соответствии
с природой той или иной вещи), чем это представляется школьным философ
а.м, которые, измеряя все трехчленными силлогизмами, не сумели
увидеть должным образом, как винные цепи аргументаций благодаря
человеческой речи. которую долгая практика отшлифовала в развитых
языках (особенно это касается частиц, заключающих в себе
чуть ли не всю силу логики), и какой-то удивительной ее гибкости
связываются и собираются в немногочисленные умозаключения.
Я бы осмелился утверждать, что у хороших авторов, особенно у ораторов,
мож:но встретить немало периодов, хотя и весьма сложных,
которые в полной мере обладают силой умозаключения, и перестановк
а высказываний не меняет их сущностной формы и не может
помешать говорящему, что сухой и бескровный сам по себе скелет
рассуждения как бы облекается мясом и жилами, дабы убеждение стало
приятным и эффективным" ^курсив мой. - И. Г.) {Лейбниц 1984.
т. 3, с. 450].
Идею логики как практической дисциплины, которая структурирует
любое рассуждение, придает ему форму, а значит, создает условия
для проведения правильного рассуждения в любой области деятельности,
Лейбниц утверждает со многих своих работах. Он последовательно
проводит идею о "всеобщем характере форм логики". "Практичность
логики" определяется для Лейбница тем. что законы логики сродни
законам здравого смысла. В "Новых опытах о человеческом разумении
автора системы предустановленной гармония" он пишет: "Эти законы
являются не чем иным, как законами здравого смысла, упорядоченными
и записанными, и отличаются они от последних не больше, чем обычное
неписаное право какой-нибудь провинции отличается от того, чем
^ Это утверждение, совершенно ОЧСН11Д110. перекликается с приведенным ранее утверждением
Паскаля о том, что "ошюль не Ьлроара и Баралиптон лежат в основе рассуждения"
\Паска.чь 19946. с. 458-459].
Ж
50 Глава II. Оброю логики в истории фи-ккофии ч культуры
оно делается, когда становится записанным правом: будучи записанным
и став наглядным, оно делается ясным и его можно легче развивать
дальше и применять" {Лейбниц 1983, т. 2, с. 495]. Интересно отметить,
что для Лейбница логика и право оказываются рядоположенными форм
ами проявления здравого смысла. Однако если юридическая практика,
или юридическая форма проявления здравого смысла, все-таки не является
ежедневной практикой для человека, живущего по законам здравого
смысла, то логика таковой как раз является. Логика фактически создает,
по Лейбницу, "чистый и адекватный метод выражения" в любой области
знания и деятельности.
При этом, по Лейбницу, особенно значима роль логики в области
философии. Он считал, что логические принципы, конечно же,
"не создают истину", но "они, однако, создадут философа и будут
принципами правильного философствования". Для Лейбница "истинн
ая логика не только является инструментом, но и в какой-то мере
содержит в себе принципы и истинный метод философствования, ибо
она дает те общие правила, следуя которым можно отличить истинное
от ложного и, присоединяя к ним лишь немногие дефиниции
и эксперименты, доказать все заключения" {Лейбниц 1984. т..3. 0.631.
Значение философии в этом контексте определяется Лейбницем через
объяснение способа видения философами предметного мира "для практических
потребностей жизни" (курсив мой. - //. Г.). "Ведь философы
превосходят толпу не обязательно в том, что они видят другие вещи.
но в том, что видят их по-иному, т.е. очами разума и внимательно
размышляют над ними и сопоставляют их со всеми другими вещами:
а внимание человека к какой-нибудь вещи невозможно возбудить лучше,
чем дав ей точное наименование в слове, которое стало бы меткой
для моей собственно памяти и знаком суждения для остальных" {там
же, с. 70]. Логика, по Лейбницу, учит "говорить, воздействуя на разум",
а такой практический характер логики оказывается совершенно
независимым от области применения. Лейбниц считают, что существует
"естественная связь субъекта с предикатом", но что она нам не всегд
а известна. Именно поэтому и является необходимым логическое
искусство для выявления этой связи, "как это случается в вещах физических
и в истинах, добытых опытным путем, например, если речь идет
о специфических свойствах целебных трав, об истории - естественной,
гражданской, церковной, о географии, об обычаях, законах, канонах,
о языках..." {там же, с. 70].
Думаю, что приведенные высказывания Лейбница могут служить
достаточно убедительным свидетельством в пользу сформулированного
ранее утверждения, с одной стороны, о существовании двух типов -
практической и теоретической (в форме математической) - логик
в философии Лейбница, с другой стороны - об их взаимной дополнительности.
4. Христиан Вольф: "гармония теоретичсскои ч практической,югики" 51
4. Христиан Вольф: "гармония
теоретической и практической логики"
Фигура Христиана Вольфа имеет особое значение не только для истории
логики в целом, но для российской логики в частности. Собственно
говоря, обращение к .началу систематического знакомства с логикой,
к началу преподавания логики в России автоматически означает обращение
к Вольфу, которого, перефразируя гегелевскую оценку роли
Вольфа в философском образовании немцев, можно назвать "родон
ачальником логического образования русских". Именно его система
логики была положена в основу всех первых учебников по логике
в России XVIII века. в значительной степени сохранившись до сих пор.
Большинство современных учебников по так называемой традиционной
логике обязательно включают в себя в качестве основных разделов
учение о понятии, суждении и умозаключении. Можно, правда, говорить
об определенной самостоятельности в разработке логических идей
М.В.Ломоносова (в частности, традиционной силлогистики, а также
логической терминологии на русском языке), но и он. как известно,
слушают лекции Вольфа в Марбурге. Однако основная, на мой взгляд,
вольфовская идея разделения логики на теоретическую и практическую
была в российской логике, к сожалению, постепенно утеряна.
Сегодня, когда в России меняется система образования, в том
числе и в сфере логики, и даже. как уже отмечалось, появляются
учебники с названием "Практическая логика", по-прежнему логика.
рациональность нередко противопоставляется духовности, логика остается
для многих эзотерической наукой, а до всеобщей логической
культуры еще очень далеко. В этих условиях имеет смысл вернуться
к истокам, к XVIII веку. к Хр. Вольфу, более внимательно прочитать
его сочинения.
Известны два основных логических сочинения Вольфа: "Vernunftige
Gedanken von den Kraften des menschlichen Verstandes" (1710)
и "Philosophia i-ationalis sive l.ogica, methodo sciemifica perrraciata et
ad uslim scientiarurn arque vitae aprata" (1728). Первое, называемое также
"немецкой логикой", было переведено на русский язык с названием
"Разумные мысли о силах человеческого разума и их исправном употреблении
в познании правды, любителям оной" в 1753 году (см.: {Вольф
1765]). Почти одновременно на русский язык перевели и учебник
по логике Христиана Баумейстера {Баумеастер 1760J, в логике ученика
Вольфа, излагающего в своей книге практически все основные идеи
своего учителя.
Я буду рассматривать, главным образом, "немецкую логику", с учетом
анализа "латинской", достаточно скрупулезно проведенного
М.И.Владиславлевым (см.: {В.тдиславлев 1872]). Сразу же необходимо
сказать, что. как мне представляется, логику Хр. Вольфа можно
52 Глава II. Образы логики в истории философии и культуры
поставить в один ряд с Логикой Пор-Рояля", авторы которой А. Арно
и П. Николь, как было показано ранее, преложили новую концепцию
логики, трактуя ее как органон в широком смысле слова, как науку,
развивающую данную нам способность суждения и используемую
не только во всех других науках, но и повседневной жизни. Аналогичный
подход мы видим и у Хр. Вольфа, достаточно привести названия
хотя бы нескольких глав его "немецкой логики" {Вольф 1765. с. 16]:
Гтава XII. О изъяснении разумно писанного, а особливо Святого
Писания.
Изложению собственно логики в обоих сочинениях Вольфа предшествует
обоснование необходимости ее существования и изучения.
Следуя установкам эпохи Просвещения, что все люди от природы
наделены разумом, более того, "может тот... тем больше человеком
назван быть, чем больше он силы своего разума употреблять знает"
{Вольф 1765, с. 3], Вольф различает естественную логику. Logica Natliralis,
связанную с присущей человеку способностью познавать истину
и наличием некоторых правят ее употребления, которые при частых
упражнениях переходят в навык: "Сии разуму от Бога предписаны регулы
и натуральная способность по оным поступать делает натуральную
логику" {там же, с. 2661. и логику искусственную, или приобретенную
в результате специального изучения того, как следуег мыслить. Logica
Artificialis. Те, кто считают, что "натуральная логика превосходит учительскую"
{там же. с. 266]. ошибаются, поскольку большинство людей
эту способность не только не везде успешно применяют, но "бегают
от размышления паче нежели от змеи. И потому им все ненавистно.
что требует размышления" {там же. с. 3]. Даже философы (например,
Спиноза), которые, казалось бы. должны более других заботиться
"об исправном употреблении разума" и которых уж никак нельзя заподозрить
в недостатке разума, "принимают без доказательств то, что
часто по большей части доказано быть должно" {там же. с. 7]. Таким
образом, делает вывод Вольф, "остаются одни только математические
науки, из которых исправное употребление сил разума видеть можно"
{там же, с. 7]. Не случайно, кстати, в XVIII веке в Германии
к циклу предметов, готовящих к жизни в современном обществе, были
добавлены логика и право.
Каково, по Вольфу, взаимоотношение логики с философией и психологией?
В обоих сочинениях вначале идет раздел, называемый Вольфом
"Предуведомление о философии". Поскольку философия должна
уметь показать для всего возможного основание, "для чего оно быть
может", то здесь не обойтись без знания того, как "далеко сила нашего
,.""
^'
4. Христиан Вольф', "гсрмония теоретической и практической логики" 53
разума распространяться может и каково ее исправное употребление
быть должно". "Оная часть философии. - говорит Вольф. - в которой
сие показывается, называется логика, или учение разума" {там же, с. 6].
Таким образом, логика должна предшествовать всем другим частям философии.
должна стать ее первой частью, пропедевтикой (в российских
учебниках XVIII века логика как часть философии называется также
умственной философией, или умословием).
Однако, давая правила "исправного употребления разума", логика
сталкивается с проблемой обоснования самих этих правил и поэтому,
с точки зрения Вольфа, должна заимствовать какие-то принципы
из онтологии (первой части метафизики) и психологии. В этом смысле
логика должна следовать за ними. Взгляд Вольфа на отношение логики
к психологии представляет особый интерес в контексте проблемы
обоснования логики и соответственно в контексте антитезы "психологизм
- антипсихологизм". Надо заметить, что проблема обоснования
логики стала на долгое время одной из основных в трудах российских
логиков так называемого гносеологическою направления, например.
А. И. Введенского.
Искусственную логику как науку Вольф делит на две части -
теоретическую и практическую. Теоретическая логика включает в себя,
в соответствии с тремя выделенными действиями ума, учения
о понятии, предложении (имеется в виду суждение) и заключении
(умозаключении). Определения, которые даются этим трем действиям
ума, достаточно близки к принятым в современных учебниках
по традиционной логике, что только лишний раз подчеркивает роль
Вольфа в истории логики. Здесь уместно заметить, что эта роль явно
недооценивается в отечественной литературе как по истории логики.
так и посвященной непосредственно Вольфу (правда, справедливость
требует сказать, что и та. и другая крайне немногочисленна).
Каждую тему Вольф излагает подробнейшим образом, тут же приводя
множество примеров. В 1лаве 1 "О понятии вещей" Вольф различает
ясные и темные, раздельные и смешанные, абстрактные и конкретные,
общие и единичные понятия. Аналогичное деление он распространяет
и на термины, обозначающие понятия соответствующего вида. По сути
дела, Вольф излагает в этой главе достаточно полную теорию определений,
включающую и их классификацию, и анализ правил и ошибок.
Так, говоря о явственных и неявственных понятиях (параграф 13), он
имеет в виду. как следует из приводимых примеров, различие явных
и неявных определений.
Особый, интерес, на мой взгляд, представляет Глава II "Об употреблении
слов". Выражаясь современным языком, здесь представлены
и референциальный. и коммуникативный аспекты функционирования
естественного языка. Мне бы хотелось еще раз специально отметить, что
логика и Лейбница, и Вольфа не столь "бессубъектна", как это обычно
54 Глава II. Образы логики в истории фи.тсофии и культуры
представляют себе современные формальные логики. Так. напомню,
что в текстах Лейбница, предтечи современной формальной логики
в ее самом "высокоформализованном" варианте, фигурируют термины
"аргументация", "говорящий^ и аналогичные, рассматриваются корректные,
с точки зрения логики, но отличающиеся от аристотелевских,
силлогизмы, доказательства повседневной жизни и т.д. Тоже мы видим
и у Вольфа. Например, параграф 2 называется "Когда две персоны одна
другую разумеют", параграф 15 - "Из чего ссоры слов происходят".
в них исследуются, как бы мы сказали сегодня, логико-лингвистические
условия успешной коммуникации. В Главе IV "О заключениях.
и как мы через то истину познаем", посвященной умозаключениям,
Вольф особое внимание уделяет энтимемам, называя их скрытными
силлогизмами, что опять-таки свидетельствует о внимании к процессу
реального рассуждения человека, поскольку в жизни люди крайне редко
используют полные силлогизмы.
Учением об умозаключениях Вольф завершает теоретическую логику
и переходит к изложению логики практической. Однако это деление,
учитывая сказанное относительно первой части, мне представляется
в некоторой степени условным - в том смысле, что разделы теоретической
логики Вольф излагает, погружая их в реальный практический
контекст. Вся логика Вольфа является практической и еще в одном смысле,
приобретенном ею именно в эпоху Просвещения: она начинает
играть особую "метароль". Будучи инструментом усовершенствования
разума, логика оказывается тем самым и одним из инструментов усовершенствов
ания самого общества. Интересно, что похожую роль. уже
в нашем, XX веке, отводит логике, как отмечалось ранее, и К.. Поппер,
рассматривая ее в качестве теории рациональной критики и тем самым
- основы рациональной организации общества {Поппер 1992].
Во второй части своей логики Вольф говорит о практических
приложениях логики к различным сферам человеческой деятельности.
и здесь вновь можно увидеть явную перекличку с "Логикой Пор-Рояля".
В то же время, практическая логика в том виде. как она представлен
а у Вольфа, разработана им самостоятельно и представляет собой
значительный шаг вперед в развитии логики в целом. Нетрадиционна
по Вольфу, может быть только то, что можно доказывать. Мнение
же есть то, что не доказано, носит вероятностный характер, и в этом
смысле, гипотезу можно рассматривать как вид мнения. Вера означает.
что мы принимаем предложение на основании признания в качестве
авторитета лица, высказавшего это предложение. Предложения веры
могут составлять посылки в умозаключении, при этом заключение также
будет предложением веры \ Вольф 1765, с. 236]. Эта идея, на мой
взгляд, крайне интересна, поскольку предполагает, по сути дела, возможность
другого типа логики, основанной не на идее следования
4. Христиан Вольф', "гармония теоретической и практической,логики" 55
(соответственно, истинности). Заблуждение понимается как согласие
с ложным предложением. Доказательство как логическая процедура
также рассматривается Вольском, различаются прямые и непрямые док
азательства.
Практическая логика Вольфа занимается даже способами сочинения,
обсуждения и чтения книг. специально выделяя Святое писание.
Можно утверждать, что Вольф излагает в этом разделе основы
религиозной герменевтики. Текст, языковое оформление оказываются,
по Вольфу, необходимыми средствами "возбуждения в нас понятий",
в том числе и тех понятий, которые "Бог наперед полатать
может" {там же. глава 12. параграф 4],
Как пишет М. И. Владиславлев. "Обработка логики Вольфом, очевидно,
была почти всесторонняя... Вольф своим анализом логических
приемов оказал логике очевидные заслуги, о которых так легкомысленно
забыло последующее время" \Владиславлев 1872. с. 146). Думаю,
что в последнем своем утверждении Владиславлев. к сожжению, тоже
прав. Уже Канта последующие поколения логиков рассматривают как
задающего новую парадигму формальной логики, которая должна рассм
атривать все логические процедуры, в первую очередь, рассуждения
в "чистом виде", вне предметной области, контекста и рассуждающего
субъекта. Кант. с этой точки зрения, отрицает саму возможность деления
логики на теоретическую и практическую, чистую и прикладную;
для него практическая логика, логика как органон невозможна в принципе,
поскольку она имеет дело только с чистой формой и отвлекается
от всякой предметной области (справедливость и обоснованность такой
интерпретации логики Канта будет подробно проанализирована
в следующем параграфе).
Вместе с тем, в России в XVII] веке влияние Христиана Вольфа
в логике было очень сильно, и мы находим многочисленные примеры
желания развивать логику именно в двух направлениях, определенных
Вольфом, о чем свидетельствуют и названия, и содержание сочинений
русских логиков этого периода: "Детская логика, сочиненная
для употребления российского юношества": "Умословие или умственн
ая философия, написанная в Санкт-Петербургском горном училище
в пользу обучающегося в нем юношества Иваном Рижским"; "Логика
и риторика, кратким и для детского возраста удобопонятным образом
расположенная" А.Никольского. Так. в "Детской логике..." изучение
логики называется в качестве одного из средств, препятствующих совр
ащению юношества с пути истины и добродетели. Интересно, что
уже в следующем, XIX веке. как отмечалось ранее, в одном из доносов
на учебник логики Ивана Давыдова в Министерство духовных дел
и просвещения представитель министерства Магницкий умоляет Его
Сиятельство министра "порази гь сие страшное чудовище, спокойно
подрывающее у нас алтари и трон..." (цит. по: \Шпет 19891). Иван
Рижский сохраняет в своем "Умословии..." вольфовское деление логики
на теоретическую и практическую, говоря о полезности "исправного
разума во всех частях и званиях жизни" {Рижский 1790. с. 9].
Однако далее развитие логики пошло в России по пути отсечения
ее практической части (причины, определившие невостребованность
логики в России, не позволившие ей тем самым, в отличие от Западной
Европы, стать значимым элементом культуры, требуют специального
анализа). Общей особенностью развития логики в России, включая
и современную ситуацию, является ее преимущественно теоретический
характер, отсутствие влияния на жизнь отдельного человека и обществ
а в целом, что позволило П.Я.Чаадаеву в XIX веке написать езди
знаменитые строки о том, что "всем нам не .хватает какой-то устойчивости,
какой-то последовательности в уме, какой-то") логики... Силлогизм
Запада нам чужд" {Чаадаев 1989. с. 23]. а С.С.Аверинцеву в самом
конце XX века - что в русской культуре "...встреча с Аристотелем
так и не произошла" {Аверинцев 19966. с. 328]. при этом он имеет
в виду в первую очередь Аристотеля как "учителя техники мышления",
создателя логики как органона мышления.
Н.Я.Грот в работе "К вопросу о реформе логики..." отмечает,
что "...важнейшей чертой в развитии логики является прогрессивно
увеличивающееся преобладание теоретического характера логических
исследований над практическими" {Грот 1882, с. 10], гармония же между
теоретической и практической логикой существовала только в школе
Вольфа. Я думаю, что сегодня логика должна вернуться к этой "вольфовой
гармонии". Конечно, это не означает выдвижения лозунга "Назад
к Вольфу!", да это и невозможно. Успешное теоретическое развитие
логики, обретение ею своего искусственного языка позволяют ставить
и решать вопросы практической логики на совершенно другом уровне,
строить строгую теорию аргументации, различные варианты деонтической,
эпистемической логики, проводить логический анализ самых
разнообразных фрагментов естественного языка. Однако при этом идея
"всеобщей логической грамотности", "исправного употребления сил
человеческого разума" всеми его обладателями, во всех областях жизни
остается не менее актуальной, чем в XVII] веке в России и в Германии.
когда у истоков логического образования стоял Христиан Вольф.
5. Кант и парадигма "чистой логики".
Действительго ли для Канта практическая
логика является contradictio in adjecto?
Анализ кантовской концепции логики с необходимостью предпол
агает выявление отношения Канта как к современным ему представлениям
о логике, так и к логике Аристотеля. Для этого требуется,
с одной стороны, исследование явно им сформулированных утверждений
о логике в его "Критиках" и других опубликованных им самим
философских трудах, а с другой стороны, анализ его лекций по логике,
т.е. той части его творчества, которая им самим никогда не была
опубликована.
Для реализации такого подхода требуется учесть множество существующих
ответов на вопрос о кантовском отношении к аристотелевской
логике. Думаю, не ошибусь, если скажу, что за более чем два
столетия "герменевтической жизни" кантовской философии в мировой
философской мысли и культуре это множество стало фактически
необозримым. Вместе с тем можно выделить некоторые ключевые позиции,
"теоретические образы" кантовской логики, возникшие в рамках
разных философских учений, концептуально обусловленные как контекстом
эпохи, так и личными, профессиональными ориентациями
философа, размышляющего над этим вопросом.
В частности, мне представляется важной в данном контексте позиция.
выраженная современным классиком в области логики Г. X. фон
Врипом. который пишет о том. что Кант был первым, кто употребил
термин "формальная" по отношению к аристотелевской и схоластической
логике, что определяет он логику как науку о рассуждениях
и считает аристотелевскую логику неспособной к развитию \Вригт
фок. 1992, с. 81]. Казалось бы, подкрепить эту позицию не составляет
большого труда: достаточно вспомнить знаменитую кантовское высказыв
ание из "Критики чистого разума" о том, что логика со времени
Аристотеля "не сделала ни шагу назад", "если не считать улучшением
устранение некоторых ненужных тонкостей и более ясное изложение,
относящееся скорее к изящности, нежели к достоверности науки".
Впрочем, Кант также отмечает и то, "что она до сих пор не могла
сделать ни шага вперед и. судя по всему, она кажется наукой вполне
законченной и завершенной" {Кант 1964, т. 3. с. 82].
Однако детальный анализ этой знаменитой фразы сразу же создает
серьезные сложности в понимании кантовской мысли. В первую очередь,
следует отметить, что эта фраза появляется в предисловии к "Критике
чистого разума", работе, в которой Кант строит иной тип логики -
трансцендентальную логику. Кроме того. это предисловие уже ко второму
изданию "Критики чистого разума", в котором, как известно, Кант
был вынужден уточнять свои позиции, поскольку, с точки зрения самого
Канта, первое издание "Критики..." было прочитано его современник
ами неадекватно. Далее, необходимо уточнить, об устранении каких
"ненужных тонкостей" аристотелевской логики ведет речь Кант: что
представляет собой, с ею точки зрения, сама аристотелевская логика.
Дальнейшее развертывание позиции фон Вригга тоже вызывает ряд
вопросов. Так, он пишет, что Кант. считавший неспособной к развитию
именно аристотелевскую логику, хотел обновить предмет логики.
58 Глава II. Образы логики ч истории философии и культуры
"создав то, что он называл "трансцендентальной логикой". Эта новая
логика должна была иметь дело с ''происхождением, границами и объективной
истинностью" априорного, или чисто рационального знания..."
{Вригт фон 1992. с. 81]. Действительно, можно говорить о том.
что ядром науки логики стала теория дедуктивных умозаключений {Боч
аров 1984, с. 3-4; Маркин 1997а, с. 1]. Несомненно, что у Канта есть
критика силлогистики. Однако можно позволить себе сформулировать
следующую метафору и посмотреть, каковы условия ее рационализации.
Вокруг ядра науки логики у Аристотеля было "мощное облако других
логических проблем", часть из которых была самым непосредственным
образом связана с аргументацией и риторикой. Как можно провести
жесткую демаркационную линию между логикой, "теорией" аргумент
ации и риторикой Аристотеля, особенно за пределами дедуктивной
логики? На мой взгляд, сделать это крайне сложно, если возможно вообще.
Историко-логический анализ проблем индуктивной, модальной,
временной, интеррогативной логик свидетельствует о том, что все чти
виды логик уже были у Аристотеля. Далее, совершенно бесспорно и то.
что одна из важнейших функций аристотелевской логики заключалась
в том, чтобы разработать и представить в явной форме различные
способы обоснования истинности суждений, и в том, чтобы отличить
истинное знание от того, которое не является таковым.
Трансцендентальная логика у Канта сохраняет за собой функции
представления истинного знания, правда, в его особой форме. Но в чем
тогда заключается отличие трансцендентальной логики от логики Аристотеля?
Или другая форма этого же вопроса: что общего между классической
аристотелевской логикой и кантовской трансцендентальной?
Думаю, совершенно очевидно, что сформулированные вопросы
не имеют простых, бесспорных ответов. Последнее же. впрочем, как раз
и является свидетельством вечности кантовской философской мысли,
в рамках которой формулируются кардинальные философские вопросы.
ответы на которые уточняются и меняются от эпохи к эпохе.
Логика как инструмент анализа и как образец для рассуждений
в любой интеллектуальной сфере постоянно присутствует в кантовских
размышлениях. Иногда он говорит об этом явным образом, иногда -
это необходимо "вычитать" из Канта. Провести подобную процедуру
"вычитывания" можно, как это мне представляется, на базе сравнения
основополагающих логических идей Канта с идеями, сформулированными
им же в других текстах. В качестве источника лдя выделения
этих "основополагающих логических идей" можно использовать кантовские
курсы лекций по логике. Однако, прежде, чем провести такой
сравнительный анализ, необходимо обсудить вопрос, явным образом
сформулированный в кантоведении - об аутентичности этих курсов.
Откуда берется сама проблема аутентичности опубликованных кантовских
курсов лекций по логике?
5. Кант и парадигма "чистой логики" 59
Кант читал лекции по логике более сорока лет -с 1755 по 1796 год,
причем сами курсы могли читаться им по два раза в год (в первое
и во второе полугодие). В отличие от лекторов XX века, можно сказать,
что Кант жестко разводил научную и педагогическую деятельность
(однако, как показывает анализ кантовских текстов, такой жесткой
демаркации не было в его размышлениях и, как результат. - в его
теоретических работах). Аргументом в пользу такого вывода может
служить то факт, что Кант сам не занимался публикацией своих лекций.
Применительно к логике это проявилось в том. что сорокалетние
размышления Канта непосредственно о логике как науке и учебной
дисциплине дошли до нас лишь в форме конспектов слушателей Кант
а. Всего известно более двадцати таких копий кантонских лекций
по логике (см.: {Young 1992. p.XXIIIXXIV]),
Сам Кант непосредственно читал и знал о существовании только
"Логики" Иеше {Кант 19801. Вместе с тем до нас дошли и другие
списки кантовских лекции. В используемом мною англо-американском
издании "Кант. "Лекции по логике"" опубликованы следующие списки
лекционных курсов:
The Blomberg Logic (начало 1770-х годов):
The Vienna Logic (1780-е годы):
The Dohna-Wlindlacken Logic (начато 1790-х годов):
The Jasche Logic ^опубликована в 1800 году) {Kani 1992).
Авторство тех, кто подготовил первые три варианта текстов, неизвестно.
Более того, эти тексты представляют собой копии с копий,
возможно, некоторые из них подготовлены профессиональными переписчик
ами для продажи. Ведущийся в кантоведческих кругах спор
об аутентичности этих гекстов требует детализации самого вопроса.
В начале такой детализации, я думаю, было бы целесообразно провести
некоторые аналогии, связанные с проблемами публикаций лекционных
курсов, между XVIII веком и нашим временем. В современных условиях
публикация учебных курсов лекций уже давно стала нормой педагогической
деятельности. Такое положение дел можно понять и объяснить.
В самом деле, каждый лектор, который начинает читать лекцию в соответствии
с заранее продуманным планом, но не по жестко сформулиров
анному в письменной форме тексту, знает, что диалог, ситуация
общения с аудиторией могут привести его к самым неожиданным поворот
ам в самой лекции. Эти повороты, чаще всею, будут соответствовать
основной концепции курса и основной проблематике лекции. Однако
это все же будет текст, порождаемый в процессе его произнесения.
Современные технические средства позволяют точно записать каждый
из возможных поворотов лекции. Далее, как опять-таки хорошо известно.
начинается редакторская работа самого автора с распечаткой
своих лекций. Авторская редакция приводит к тем или иным изменениям
устного текста, который теперь уже будет представлен публике
в письменной форме. При этом, конечно же. даже при такои технически
совершенной форме записи, даже при условии непосредственной
авторской редакции исходного устного текста, конечный письменный
результат будет от него отличаться.
Кант же, как уже отмечалось ранее, никогда не занимался публик
ацией своих лекций, а из опубликованных курсов логики был знаком
с текстом лишь одного из них. а именно "The Jasche Logic". В кантоведческой
литературе описание этого исторического факта дается
следующим образом: "В 1799 году Кант обратился к Г. Б. Йеше, своему
бывшему ученику и к тому времени уже приват-доценту Кенигсбергского
университета, с просьбой подготовить свои лекции для печати в виде
"сжатого учебника". В 1800 году "Логика" увидела свет с предисловием
Йеше, где он изложил основные сведения о характере проделанной им
работы по подготовке кантовских текстов к печати. 29 мая 1801 года
в публичном заявлении, опубликованном во ''Всеобщей литературной
газете", Кант подтвердил тот факт, что издание "Логики" Йеше было
осуществлено с его одобрения, однако Кант не высказался по поводу
содержания этой книги. В связи с этим возникли сомнения относительно
того, насколько аутентично она передает идеи Канта" {Жучков
1980, с. 653]. Совершенно очевидно, что вопрос об аутентичности других
публикаций конспектов кантовских лекций по логике стоит еще
жестче. В связи с этим возникает еще ряд вопросов. В аутентичности
чего можно сомневаться:
общей концепции курса?
порядка изложения основных тем и проблем курса?
способа изложения курса?
конкретных формулировок в изложении конкретных позиций?
чего-то еще?
На мой взгляд, проблема аутентичности более всего касается вопрос
а о конкретных формулировках в изложении конкретных позиций.
менее всего - общей концепции курса. В сжатой форме аргументы
в пользу этого тезиса могут быть представлены следующим образом:
1. Кантовская логика представляет собой четко выраженную систему
взглядов.
2. Отдельные элементы этой системы могли структурно перестраив
аться самим Кантом, но целостный каркас своих идей он оставлял
неизменным.
3. В эту систему Кант мог встраивать дополнительные элементы.
но и они не меняли его общей концепции курса.
4. Система кантовского учебного курса логики старта, с одной стороны,
образцом для построения всей кантовской философии, с другой
стороны - эволюция кантовской философской мысли вела к уточнению
отдельных фрагментов лекций по логике.
Решить вопрос об аутентичности опубликованных курсов лекций
по логике кантовским идеям можно в том случае, если сравнить публик
ации с какими-то образцами, во-первых, непосредственно текстов
по логике, оставленных все-таки самим Кантом, во-вторых - с его
конкретными высказываниями в других гекстах. Мне представляется,
что в качестве первых из таких образцов можно рассмотреть, по крайней
мере. два собственно кантовскнх текста по проблемам логики. Это -
"Ложное мудрствование в четырех фибрах силлогизма", опубликов
анное в ]762 году, и "Уведомление о расписании лекций на зимнее
полугодие 1765/66 гг." (см.: {Кант 1964, т. 2, с.:59-77, 277-289]). И тот,
и другой текст являются "рекламными" текстами, приглашатощими
слушателей на курсы лекций приват-доцента Канта. Вместе с тем. они
по своей сути представляют своеобразные планы-проспекты кантовских
лекционных курсов, т. е. его программные заявления о содержании этих
курсов. В первом из этих текстов рассматривается только программа
курса логики, во втором - логика рассматривается в числе других
дисциплин, которые Кант собирался читать в семестре: метафизика.
логика, этика, физическая география. Оказывается, кантовское "Уведомление"
является очень существенной частью его наследия, будучи
собственноручно написанным им текстом, представляющим, по сути
дела, его концепцию логики. Между тем в канговедческой литературе
сложилась точка зрения, в соответствии с которой "Кант сам написал
только одну работу по логике, это - его раннее эссе, названное "Ложное
мудрствование в четырех фигурах силлогизма"" [ Young 1992, р. XVI).
Я начну свой анализ с рассмотрения "Уведомления о расписании
лекций на зимнее полугодие 1765/66 г.". Во введении к нему Кант
формулирует основные методическо-методологические проблемы, связ
анные с преподаванием и обучением. Общая характеристика ситуации
в этой области, данная Кантом по отношению к XVIIJ веку, звучит
вполне современно и сейчас, в XX веке. В этой характеристике можно
найти:
идеи герменевгического круга в процессе образования: "Наставлять
юношество трудно, потому чго в смысле уразумения приходится,
не считаясь с возрастом, забегать вперед и. не дожидаясь зрелости рассудк
а, сообщать такие знания, которые в естественном порядке могли
бы быть усвоены лишь более искушенным и изощренным умом" {Кант
1964, т. 2', с. 279]:
анализ общества, для которого образование становится "средством
преуспеяния" {там же]'.
характеристику "естественного прогресса человеческого познания",
в рамках когорого на основе логики и опыта преподаватель
должен помочь "юным мыслителям" дойти "до ясных суждений и через
их посредство до понятий", а уже затем на полученной базе осознать
возможные следствия и условия "систематизации науки".
62 Глава II. Образы логики в истории философии и культуры
Анализ, предпринятый во введении к плану-проспекту лекционных
курсов зимнего полугодия 1765/66 годов, необходим Канту как для того.
чтобы дать общую характеристику системы образования в ее антропологической
направленности (Кант вернется к этим идеям при более
поздней формулировке проблем антропологии), так и для выделения
роли логики в процессе получения образования. Для Канта логическая
ориентация систем преподавания и образования совершенно очевидн
а. Без подобной логически ориентированной системы преподавания.
по Канту, результат образования будет таков, что ученик может научиться
только "пользоваться чужими мыслями". В отсутствии логической
ориентации образования Кант видит причину того, "почему нередко
встречают ученых (вернее, людей с образованием), которые обнаружив
ают мало ума. и почему академии выпускают больше бестолковых
людей, чем какие-либо другие круги общества" {там же, с. 280]. Логический
тренинг, как мы сказали бы теперь. Кант считает необходимым.
Для него такой тренинг равнозначен обучению, в котором возможно
ускорять развитие рассудка, "упражняясь в основанных на опыте суждениях".
Это, с точки зрения Канта, важно не только для науки, но и просто
"для жизни", применительно к которой бывший ученик "приобрел
бы больше опыта и стал бы более здравомыслящим" {там же].
Далее Кант переходит непосредственно к обзору тех предметов.
которые он собирается преподавать в зимнем семестре. В начале обзора
стоит метафизика. Здесь Кант рассказывает слушателям о сущности
этой науки и об особенностях ее преподавания и обучения. Второй
обзор посвящен собственно логике. Здесь Кант выделяет два вида
логики.
Логика первого вида, по Канту, "представляет собой критику вместе
с предписанием здравого ума" (выделено Кантом). Здравый ум, по Канту,
"с одной стороны, граничит с грубыми понятиями и невежеством,
с другой - с наукой и ученостью". Для Канта это - тот вид логики.
который должен предшествовать изучению всех других наук. Логика
в этой ипостаси выступает "как некоторый карантин... через который
должен пройти каждый учащийся, желающий перейти из области предр
ассудков и заблуждений в сферу просвещенного разума и наук" (выделено
мною. - И. Г.) (см.: {там же. с. 285]).
Логика второго вида тоже представляет собой критику. Однако
данный вид критики оказывается не просто критикой здравого ума.
но уже критикой с предписанием "учености в собственном смысле слова"
(выделено Кантом). Логика второго вида является орудием конкретных
наук, помогающим постигать их и совершенствовать. По Канту, эту
логику надо изучать после изучения конкретных наук. Однако "препод
аватель, конечно, должен владеть подобным орудием (выделено мною
мною. - И. Г.) до того, как он приступает к изложению науки, дабы
самому руководствоваться им" {там же. с. 285]. Этот вид лотки
5. Кинт ч парадигма "чистой логики" 63
оказывается областью знания, которая вначале эмпирически передается
от преподавателю к ученику и которая затем теоретически постигается
каждым конкретным учеником. Логика в целом, с точки зрения Кант
а, всегда заявляет о себе как наука, которая имеет и теоретическую,
и практическую области приложения.
Можно говорить о том. что в этом "Уведомлении" Кант дает определение
науки логики, которую он называет "полной логикой". Эта
"полная логика", по Канту, есть "критика вместе с предписанием всей
философии как целого" (курсив мой. - //. Г). Только такая логика,
с точки зрения Канта, позволяет возводить "здание разума на долгое
время и по всем правилам" {там же. с. 285].
Значение критики как таковой для философии Канта трудно переоценить.
При этом именно "полная логика" осталась для Канта образцом
для построения "Критики чистого разума". Так, в предисловии
ко второму изданию "Критики чистого разума" он пишет о необходимости
оценивать "разработку знания" в любой области по достигнутым
результатам. Эффективный путь развития знания, по Канту,
предполагает возможность отбрасывания в процессе движения всего
бесполезного из того. "что содержалось в необдуманно поставленной
раньше цели". Логика как раз и является, с его точки зрения, такой
наукой, которая "уже с древнейших времен пошла именно этим
верным путем" \Кант 1964. т.З, 0.821 - так Кант в одной из важнейших
своих критических работ вновь явным образом постулирует
тезис об образцовом характере логики для других наук. Вместе с те-м.
хочу еще раз подчеркнуть, что сама идея образцового характера логики
для всех других наук кристаллизуется у Канта в процессе подготовки
и чтения обычного учебного курса логики. Об этом Кант достаточно
подробно говорит в рассматриваемом "Уведомлении о расписании лекций
на зимнее полугодие 1765/66 i.". Именно здесь представлены его
взгляды на то. что он понимает под "полной логикой". Здесь же он
ставит в известность своих будущих слушателей, что он будет читать
логику первого типа и делать это будет по учебнику Мейера.
В соответствии с правилами немецких университетов этого период
а, лектор должен был сообщать своим слушателем, каким учебником
он будет пользоваться при чтении курса. Однако право выбора учебник
а оставалось за лектором. В плане-проспекте своих лекций Кант
считает необходимым не просто уведомить слушателей о сделанном им
выборе, но и привести аргументы в пользу сделанного выбора. На мой
взгляд, эти аргументы фактически являются элементами общей кантовской
концепции учебного курса логики, или логики первого вида,
в соответствии с делением, проведенном Кантом. Итак. почему же Кант
предпочитает именно учебник Мейера? Предложенное Кантом обоснов
ание выглядит следующим образом. Достоинство учебника Мейера он
видит в том. что этот учебник пробуждает желание заняться развитием
64 Глава II. Обриш логики в истории философии и культуры
культуры как "утонченного и изощренного ученостью разума", так
и "обыденного, но деятельного и здравого ума" {Кант 1964, т. 2, с. 286].
Такое назначение логики, представленное, как утверждал Кант,
в учебнике Мейера, находит свое преломление в реальной жизни. Сам
а же жизнь, в свою очередь, по Канту, может быть посвящена как
умозрению, так и деятельному гражданскому бытию. Можно обсуждать,
содержались ли такие идеи в учебнике Мейера. однако, на мой взгляд,
это совершенно не существенно. Важно то. что в интерпретации Канта
данный учебник выглядел соответствующим образом. Сам факт кантовской
интерпретации здесь тем более важен и, вместе с тем, очевиден,
что для Канта этот учебник был просто систематически написанным
курсом, на полях которого и в специально итоженных листах в который
Кант развивал свои собственные идеи. Наконец, для Канта и первый,
и второй вид культур, которые он выделил, представляют собой
весьма сходный материал, в рамках которого критика разума влечет
за собой "критику вкуса, т. е. эстетику, поскольку правила первой
всегда служат для пояснения правил второй и их разграничение предст
авляет собой средство к лучшему пониманию их обеих" (курсив -
Канта) {там же, с. 286].
Я не случайно так подробно проанализировала этот небольшой
по объему текст Канта. На мой взгляд, это один из немногих источников,
который представляет кантовскую программу логики не только
как как программу учебного курса, но и как программное заявление
мыслителя, утверждающего, что логика - это и сеть критика.
Точно так же неслучайно я начста свое обоснование тезиса аутентичности
опубликованных по записям слушателей кантовских курсов
лекций по логике его собственным идеям со второй, более поздней
из названных мною работ. Кантовское наследие позволяет нам порой
как бы непосредственно проследить движение его мысли. Хорошо
известно, что Кант часто возвращается к своим любимым идеям, уточняет.
строже представляет их. При этом свои предшествующие мысли
Кант иногда вновь излагает в явной форме, иногда — они присутствуют
в новом тексте неявно. Так. на мой взгляд, с программной точки
зрения (во втором из выделенных мною смыслах), кантовское "Уведомление
о расписании лекций на зимнее полугодие 1765/66 г." важнее
другого его плана-проспекта предстоящего курса лекций по логике.
в качестве которого Кант представил "Ложное мудрствование в четырех
фигурах силлогизма", опубликованное в 1762 году. Однако с точки зрения
детализации конкретных разделов логики как учебной дисциплины
и с точки зрения анализа кантовского отношения к логике Аристотеля
(а лучше сказать, к сложившемуся образу логики Аристотеля) "Ложное
мудрствование..." оказывается более существенной работой, причем
эта работа представляет, как я думаю, кантовскую программу логики
сразу в обоих ее смыслах.
5. Кант и парадигма "чистой .югики" 65
В кантоведческой критической литературе, в работах по истории
логики кантовское отношение к логике часто характеризуется как такое,
в котором отсутствуют симпатии к аристотелевской логике. Идея неприятия
Кантом аристотелевской логики проводится, например, в известной
монографии по истории логики У. и М. Нил \Кпеа1е W., Kneale М.
1962]. Этаже идея формулируется в уже упомянутом новом, полном англо-
американском издании кантовских лекций по логике. Во введении
переводчика к этому изданию объяснение причин того, почему кантовск
ая логика не является широко известной, особенно в англо-америк
анском философском сообществе, связывается с тем, что кантовская
логика порывает с аристотелевской традицией в логике, что особенно
четко эта идея разрыва видна в том. что Кант "отрицает, отбрасывает
как ложную и искусственную аристотелевскую доктрину о четырех
фигурах си.тлогизма" {Young 1992. p.X.V]. Примеры можно умножить.
Отрицательное отношение Канта к формальной аристотелевской
логике, порой, как уже отмечалось, связывается с его отрицательным
отношением к силлогистике. Такую точку зрения можно найти в отечественной
литературе. Например. А.О.Маковельский пишет, что Кант
"пренебрежительно относился к силлогистике", "видел в ней праздную
умственную игру", "считал необходимым низвергнуть ее" (см.: {Маковельскич
1967. с. 434]). Фактически ту же самую позицию выражают
А.Арсеньев и А.Гулыга в предисловии ко второму тому русского перевод
а кантовских работ 1960-х годов. Любопытно, что мысль о "бесполезности
силлогистики", которую авторы этой вступительной статьи
приписывают Канту, они предваряют некой "знаковой" для шестидесятых
годов фразой о том. что "Нечю" (в данном случае, кантовская
философия) стало "отправным пунктом для дальнейшей критики (курсив
мой. - И. Г.) формальной логики" (см.: {Арсеньев. Гулыга 1964]). Этот
вывод о (фактической необходимости "дальнейшей критики" формальной
логики авторов вступительной статьи никак не детерминирован
их предшествующим текстом. Более того.. ранее говорится о диссерг
ации Канта "Новое освещение первых принципов метафизического
познания", в которой, как утверждаю] Арсеньев и Гулыга, "Кант еще
верит в возможность приобрести познание внешнего мира путем одной
только рационалистической дедукции" {Арсеньев. Гулыга 1964, с. 25].
Вслед за этим утверждением, через страницу вновь появляется мысль:
"Продолжая критику формальной логики, начатую в предшествующих
работах. Кант ставит новую важную проблему..." {там же, с. 27].
Думаю, стоит вспомнить, что 60-е годы для мировой философской
мысли в целом знаменательны, в числе прочего, своей жесткой критикой
неопозитивизма, а, значит, формальной логики. Уже в силу этого
фраза о "дальнейшей критике фор.уо./ьнои логики" в некотором смысле
действительно могла появиться как бы автоматически. Кроме того,
следует вспомнить, что в отечественной философской мысли в этот
66 Глава II. Образы логики в истории философии и культуры
период можно выделить сильное наступление на формальную лотку,
которое проводилось со стороны так называемой диалектической логики.
Однако все это отдельные проблемы, выходящие далеко за рамки
данного исследования.
В целом ряде кантоведческих работ постулируется тезис, в соответствии
с которым Кант критикует логику Аристотеля (при этом
трактовка самой логики никак не уточняется). Что же является основ
анием для формулировки такого утверждения? В качестве одного
из важнейших источников, свидетельствующих о критике Кантом логики
Аристотеля, в кантоведении рассматривается его работа "Ложное
мудрствование в четырех фигурах силлогизма".
На мой взгляд, по поводу этой работы можно утверждать следующее:
эта работа, как уже отмечалось, написана Кантом в качестве
фактически рекламного проспекта, приглашающего слушателей на курс
лекций по логике:
в этой работе, несомненно, обсуждаются методические проблемы
предлагаемого курса.
Методика преподавания - это действительно важная проблема
для Канта. Он обсуждает ее во многих своих работах. В частности, причину
публикации рассмотренного ранее "Уведомления" Кант объясняет
следующим образом: "Я счел нужным ею опубликовать, для того, чтобы
можно было составить представление о способе преподавания (курсив
мой. - И. Г.), в котором я счел полезным произвести кое-какие изменения"
{Кант 1964, т. 2, с. 289]. В "Ложном мудрствовании..." сам повод
для написания этой работы Кант вновь связывает с методическими
проблемами. Он пишет: "Моей задачей было только дать отчет о том,
почему в моем изложении логики, в котором я не имею возможности все
расположить согласно моему собственному пониманию дела и вынужден
многое сделать в угоду господствующим вкусам (курсив мой. - //. /'.).
я буду особенно краток при рассмотрении этого предмета (речь идет
о силлогистике. - И.Г), чтобы время, которое я при этом выиграю.
использовать для расширения действительно полезных знаний" {Кант
1964, т. 2, с. 73].
Алализ данного текста Канта позволяет утверждать, что каитовскне
проблемы в их практической методической части ничем не отличается
от проблем, встающих перед современным лектором) приступающим
к чтению курса логики. Одна из таких методических проблем для современного
преподавателя логики может быть представлена таким образом.
С чего следует начинать курс лекций по логике: с умозаключений, понятий
или суждений? Кант фактически как раз и предлагает в "Ложном
мудрствовании..." свой ответ на этот вопрос. Он обосновывает позицию,
в соответствии с которой начинать надо курс лекций по логике
не с умозаключений, как это было принято в его время, а с суждений.
5. Кант ч парадигма "чистой логики" 67
Кант стремится показать, как просто можно оперировать умозаключениями,
если поймешь, как оперировать суждениями. Он последовательно
уточняет позицию, в соответствии с которой умозаключения могут
быть сведены к суждениям. Все 'эти вопросы оказываются для него
вопросами практического обоснования способа подачи учебного курс
а, методики преподавания. Но за этими .практическими проблемами
для Канта стоят серьезнейшие теоретические вопросы. Один из них:
как возможны суждения?
Такая формулировка вопроса станет привычной после публикации
"Критики чистого разума". В работе же. опубликованной почти за двадц
ать лет до выхода в свет первой кантовскоН критики (1781 год).
этот вопрос самим Кантом формулируется следующим образом. "Если
бы удалось постигнуть, что это за таинственная сила, которая делает
возможными суждения..." {Кант 1964. т. 2, с. 77]. Кант прелагает
возможный вариант ответа на этот вопрос. Существенно, что он сам
рассматривает предложенный им ответ действительно только как вари-
ант. специально подчеркивая: "В данный момент я считаю..." На тот
момент Кант считают, что "эта таинственная сила" заключается в способности
"делать свои собственные представления предметом своих
собственных мыслей" {там же. с. 77].
"Теоретическая нагруженность" методических размышлений, конечно
же, не случайна для Канта. Более того, думаю, что в истории
развития научной мысли это не единственный пример.
Достаточно вспомнить открытие Д. И. Менделеева, ставшее во многом
результатом его размышлений о том, как методически правильно
представить материя в студенческой аудитории. Точно так же идеи
Оксфордской логико-лингвистической школы стали во многом результ
атом раздумий главы школы Дж. Остина над тем. как в студенческой
юридической аудитории объяснить сущность суждений. Думаю, что
таких примеров может быть очень много. Причем начинать перечень
подобных примеров надо прямо с Аристотеля. Ведь "произведения
Аристотеля - это своды его лекций, которые он в разное время читал
своим ученикам. Окончательная редакция этих трудов чаще всего прин
адлежала его ученикам, которые сводили воедино тексты Аристотеля,
составленные в разные годы" {Попов, Стяжкин 1974. с. 37].
Вместе с тем каждый новый неудобный пример может быть приведен
лишь в качестве демонстрации реально существующей взаимосвязи
между методическими и теоретическими проблемами. Однако ни один
из них, думаю, это совершенно очевидно, не сможет объяснить, как
эта взаимосвязь приводит к конкретным, очень значимым для всей
культуры открытиям. Для меня же анализ выделенной взаимосвязи
в контексте данной работы важен .идя обоснования позиции, в соответствии
с которой Кант:
68 Глава II. Образы .югикч в истории философии ч культуры
вовсе не относился пренебрежительно к аристотелевской логике
в целом и к силлогистике, в частности:
"теоретически нагружу" свои методические размышления, а методические
размышления у него оказывались поводом к теоретическим
выводам.
Детализируя изложенную позицию, можно утверждать, что пошаговый
анализ "Ложного мудрствования...", в свою очередь, показывает,
что:
в нем предлагается иной. чем это сложилось в современной Канту
логической литературе, способ представления умозаключений:
здесь Кант критикует не столько всю логику Аристотеля, сколько
тот ее образ, который сводит логику к силлогистике:
кантовское понимание силлогистики близко именно аристотелевскому,
а не современным ему стандартным учебникам по логике;
наконец, в этой работе содержится не столько критика силлогистики,
сколько, как уже отмечаюсь, рассматривается проблема
постижения суждения.
Первый параграф работы называется "Общее понятие о природе умоз
аключений". Первое предложение параграфа звучит следующим образом:
"Высказать суждение - значит сравнить нечто как признак с какой-нибудь
вещью" (курсив Канта) {Кант 1964. т. 2. с. 61]. Далее Каш
последовательно объясняет субъектно-предикатную структуру суждения
и только H.I этой основе делает вывод о сущности умозаключения.
Он пишет в своем приглашении на курс лекций по логике: "Только
теперь я могу установить реальное определение умозаключения. Всякое
суждение через опосредованный признак есть умозаключение или. другими
словами, умозаключение есть сравнение признака с вещью через
промежуточный признак" (курсив Канта) {там же. с. 62]. В основном
весь последующий текст является обоснованием этого тезиса на базе
использования конкретных примеров.
Аргументацию своей точки зрения Кант проводит, последовательно
рассматривая позиции классических ддя ею времени учебников
по логике, в которых анализируются непосредственные и опосредованные
умозаключения, четыре силлогистические фигуры. Кант критикует
учебник логики Крузия, который следует, условно говоря, Галену в различении
первой и четвертой фигур силлогизма. Кант же. наоборот,
следует Аристотелю, у которого есть сама идея четвертой фигуры силлогизм
а, но при этом Аристотель указывают на искусственность этой
фигуры силлогизма, на ее несамостоятельность. Получается, что Кант
идет именно за Аристотелем, показывая на конкретных примерах возможность
сведения второй, третьей и, тем более, четвертой фигур
силлогизма к первой. Аристотель поступает точно гак же в "Первой
Аналитике", где он показывает, как можно свести модусы второй
и третьей фигур силлогизма к силлогизмам первой фигуры (подробнее
5. KoHin и парадчмк! "'4uc'iiioU .югчкн" 69
об этом см.: {Брюшинкин 1986. с. 29-38]). Более того, в литературе
110 истории логики можно найти точку зрения, в соответствии с которой
сама четвертая фигура силлогизма, "приписываемая иногда римлянину
Клавдию Галену. явно упушена Аристотелем, который давал... сокращенные
схемы лишь для первых трех силлогистических фигур" {Попов,
Стяжкин 1974, с. 64].
Все это позволяет мне вновь вернуться к вопросу о том, что же
критикует Кант - аристотелевскую силлогистику или ее образ, сложившийся
благодаря учебникам по логике. Этот вопрос невольно вызывает
у меня аналогию с современностью. В постсоветскую эпоху критика
марксизма - это критика Маркса или образа марксизма, созданного
соответствующими учебниками по философии? Думаю, что аналогия
вполне оправдана. Другое дело. "то массив учебников по логике кантовской
эпохи нам не всегда доступен. Кроме того. думаю, можно говорить
о том. что кантовскии подход к логике был недооценен потомками. Это
произошло, наверное. " потому, что Кант не оставил собственного учебник
а по логике. Однако сравнение кантовских текстов по логике с другими
текстами показывает, что мысли, продуманные им в курсе логики
и для курса логики, рассыпаны по многим иным произведениям Канта.
Так, в "Ложном мудрствовании..." есгь мысль, которая уже цитировал
ась. но мы цитирован ее из предисловия ко второму изданию "Критики
чистого разума", где говорится о логике как об образце для других
наук. В предисловии это мысль представлена сжато, в "Ложном мудрствов
ании..." - пространно: "Вещей, достойных изучения, становится
в наши дни все больше и больше. Скоро наша способность окажется
слишком слабой, а жизнь - слишком короткой, чтобы постигать хотя
бы только наиболее полезную часть их. Нам в избытке предлагают бог
атства, и. для того. чтобы найти для них место, нам приходится выбрасыв
ать много ненужного хлама. Было бы лучше никогда и не обременять
себя им" {Кант 1964. т. 2. с. 73]. В предисловии же ко второму изданию
"Критики чистого разума" Кант как раз и обращает внимание своих
читателей на то. что логика именно так всегда и поступала. Для Канта
такое положение дел в логике не случайно - ведь "цельлогики - не запутыв
ать. а распутывать, не чиагать что-то в скрытой форме, а достиг
ать ясности в из.южекич" (курсив мой. - И. Г.) {Кант 1964. т. 2. с. 71].
Анализ умозаключений по той же схеме, что представлена в "Ложном
мудрствовании...". Кант предпринимает и непосредственно в
"Критике чистого разума", ^десь Кант вновь возвращается к идее
о сводимости умозаключений к суждениям. "Разум в своем логическом
применении ищет общее условие своего суждения (вывода), и само
умозаключение есть ничто иное. как суждение (курсив мой. - И. Г.).
построенное путем подведения ею условия под общее правило (больш
ая посылка)" {Кант S964. т. 3, с. 346]. Примеры подобных переходов
70 Глава II. 0бр(пы логики в истории философии и культуры
размышлений из учебных логических текстов в теоретические можно
умножить.
Такое положение дел не случайно. Абсолютно прав Г.Тонелли,
утверждающий, что кантовская ^Критика чистого разума" "является
трактатом по логике, точно так же, как по метафизике" {Tonelli
1994, р. 1] Кроме того, как уже отмечалось, для понимания места
логики в творчестве Канта, для адекватного представления кантовского
отношения к логике важно осознать, что у Канта обсуждение
методических проблем не отделимо от обсуждения теоретических проблем,
Фактически в методических работах Кант формулирует идею
"высказывательного подхода" к представлению рассуждений. Влияние
этого "высказывательного подхода", как совершенно точно замечает
В.Н.Брюшинкин (см.: {Брюшинкин 1986. с. 33]). в XX веке проявилось
в "Логико-философском трактате" Л. Витгенш теина.
Кантовские методические идеи обосновываются им теоретически.
а это, в свою очередь, ведет к новым результатам в теории. Так. Кант
утверждает, что тему "Понятие" в курсе логики надо читать после тем
"Суждение" и "Умозаключение". Но это как раз тот самый методический
подход, который проводится на базе теоретического обоснования:
"Отсюда становится ясной также и существенная ошибка логики в том
ее виде, как она обыкновенно ииагае/пся (курсив мой. — /-/. /".), а именно,
что в ней об отчетливых и полных понятиях трактуется раньше, чем
о суждениях и умозаключениях, хотя и те. и другие понятия возможны
только через них" {Кант 1964. т. 2. с. 75]. Затем уже выкристаллизов
анная позиция представляется в "Критике чистого разума", где
прослеживается опосредованное отношение понятия к предмету через
признак, через суждение {Кант 1964. т. 3, с. 354]. Уже в своих ранних
работах', как раз методического характера. Кант выделяет те структурные
элементы, без которых невозможно описать и понять процесс
познания. В методической работе Кант говорит о необходимости разделения
представлений, связанных с различением вещей и познанием
различий между вещами - умения ^.югнчески различать" и "физически
различать" {Кант 1964. т. 2. с. 76].
Все это позволяет утверждать, что именно в рамках учебного курс
а логики методическое и теоретическое обсуждение вопросов самой
логики становится для Канта инструментом для получения новых конкретных
теоретических результатов, в частности, связанных с обсуждением
проблем человеческого познания как такового. Мудрствование же
на ложной основе Кант находит в разных современных ему учебниках
по логике. "По свидетельству Иеше. Кант начал использовать учебник
Мейера с 1765 года, очевидно можно предположить, что перед этим
он использовал другие тексты", - замечает переводчик англо-америк
анского издания кантовских лекций по логике {Young 1992. р. XXIII].
Мне же представляется, что именно применительно к современным ему
Кант ч парадигма " чистой логики" 71
учебникам по логике Кант утверждает, что "логическое деление на четыре
силлогистические фигуры есть ложное мудрствование" {Кант 1964,
т. 2, с. 71]. Однако такое утверждение вовсе не эквивалентно критике
не только целостной аристотелевскоН логики во множестве ее ипостасей.
но и точно так же не эквивалентно критике даже ее конкретного
выделенного фрагмента - силлогистики.
Как же выглядят при таком подходе кантовские курсы лекций
по логике? Это. как уже отмечалось, та часть его творческого наследия.
которая дошла до нас только в списках лекционных курсов.
Проведенный ранее анализ позволяет вернуться к обсуждению вопроса
об аутентичности опубликованных кантовских курсов логики его замыслу.
Думаю, что говорить об аутентичности конкретных высказываний,
определений, о порядке их расположения и т. п. крайне сложно, если
возможно вообще. Однако общие идеи курса логики как предмета,
который "учит думагь" {Kant 1992. р. 91 проходят через все курсы.
В работах по истории логики и истории философии достаточно
часто, в той или иной форме, звучит следующий вопрос: насколько
самостоятельны кантовские логические идеи? Палитра ответов на этот
вопрос за десятилетия, а теперь уже и века существования кантовской
философии, распределяется от отрицания самого факта наличия
у Канта самостоятельной концепции логики как учебно-научной дисциплины
до утверждения ее полной автономности. Между этими двумя
крайними позициями располагается точка зрения, в соответствии с которой
Кант отрицает аристотелевскую логику и развивает логику ПорРояля.
Такая точка зрения выражается, например, следующим образом:
"...Кантовская концепция формальной логики, т.е. чистой логики,
принадлежит к традиции, отталкивающейся от знаменитой "Логики
Пор-Рояля". Всей этой традиции логики Нового времени... свойственн
а радикальная критика основных понятий Аристотеля" {Зеебом 1993,
с. 67]. Что касается критики Аристотеля, то проведенный анализ, дум
аю. показал, что у Канта в тех текстах, которые он написал сам,
невозможно найти каких-либо однозначных отрицательных оценок логики
Аристотеля. Что же касается соотношения кантовской логики
и "логики Пор-Рояля". то и здесь, на мой взгляд, нельзя говорить
об однозначном соответствии, однозначном влиянии. В чем же смысл
такого "отталкивания" от знаменитой "Логики Пор-Рояля"?
Логика Пор-Рояля - это. как было показано ранее, практически
ориентированная логика. Бели обратиться к логике Иеше. то окажется.
что уже введение к курсу лекций насыщено мыслями, как бы
вступающими в диалог с идеями Пор-Рояля, Несомненно, что Канту
принадлежит мысль о том. что "все в природе, как в неживом,
так и в живом мире. происходит по правилам, хотя мы и не всегда
знаем эти правила" {Кант 1980. с. 319]. Столь же несомненно, что
следующая за этим мысль о том, что "как и все наши способности
72 Глава II. Образы логики в истории философии и культуры
в совокупности, так, в особенности, и рассудок связан в своих дей-
ствиях правилами" {там же], тоже принадлежит Канту. Однако сама
идея рассмотрения логики в связи с совокупностью всех других наук
стала отличительным признаком программы, как это принято говорить
теперь, Пор-Рояля. Более того. логическая программа Пор-Рояля
исходно строится как логико-грамматическая, логико-лингвистическая
программа. В свою очередь, Кант свое введение к курсу логики, осмысление
логических идей "in absti'acto" строит, подкрепляя свои идеи
аналогией с обшей грамматикой как формой языка вообще, как наукой,
"которая не содержит ничего, кроме одной лишь формы языка
вообще, без слов. составляющих материю вообще" {Кант 1980. с. 320].
Именно в этом контексте, как мне представляется. Кант, с одной
стороны, обращается к идеям Пор-Рояля как образпа.м, с другой -
предпринимает их критику.
Кант, в отличие от "Логики Пор-Рояля". утверждает недопустимость
рассмотрения логики в качестве органона всех других наук. Свою
мысль он, по Иеше, разъясняег следующим образом: "Под органоном мы
разумеем именно указание, как должно осуществляться определенное
познание. Но это предполагает, что объект познания, которое должно
возникнуть по известным правилам, я уже знаю. Поэтому органон наук
не есть просто логика, ибо он предполагает точное знание наук, их
объектов и источников" {Кант 1980. с. 321]. Для Канта очень важно
отличить так понятый органон от логики как "всеобщей пропедевтики
всякого применения рассудка и разума", как "общего искусства разума".
как канона, содержащего "необходимые законы и условия" правильного
применения рассудка и разума. Итак, для Канта "логика есть нечто
большее, чем только критика: она есть канон, который затем служит
для критики" {там же, с. 323]. Для Канта так понятая логика столь же
мало является органоном, как и общая грамматика {там же, с. 323].
Те же самые идеи изложены представлены им и в "Критике чистою
разума", где Кант характеризует логику (ту самую общую логику, котор
ая им читалась в качестве учебного курса) как такую науку, которая
может быть или чистой, или прикладной. "Общая, но чистая логика
имеет дело исключительно с априорными принципами и представляет
собой канон рассудка и разума... Общая логика называется прикладной
тогда, тогда когда она рассматривает правила применения рассудка
при субъективных эмпирических условиях..." {Кант 1964, т. 3, с. 156].
Так понятая общая логика для Канта не может иметь практической
части, ибо "практическои .югикоН (курсив Иеше) мы можем называть
каждую науку (курсив мой. — И. Г.), ибо в каждой из них мы имеем
определенную форму мышления" {Кант 1980,0.325-326]. Складывается
впечатление, что кантовская аргументация является амбивален гной.
С одной стороны, он утверждает, что сама идея практической логики
является нонсенсом, с другой - любую науку рассматривает в качестве
5. Кичт ч наридигма "ччстоЧ логики" 73
формы реализации практической логики. К.аит как бы исходит здесь
из идеальной модели построения учебного процесса, при котором
каждый будущий специалист проходит "чистилище" под названием
"логика". В результате оказывается, по Канту, что ка'ждый, изучивший
логику как канон, научится ее применять в конкретных областях деятельности
в качестве органона. Поэтому для Канта учебный курс логики
может быть практической логикой в смысле "техники учености вообще"
как "органона школьного метода". В этом смысле оказывается, что Кант
не отрицает практическую логику, а просто верит в интеллектуальные
способности своих учеников, которые приобретенный ими канон
в каждом конкретном практическом случае смогут превратить в органон.
При этом, думаю, очень важно подчеркнуть, что Кант исходит еще
из одной идеальной модели в системе образования: в образовательном
процессе все и всегда получают знание логики как канона.
Вместе с тем. представляется, что и сам Кант не выдерживает
своей идеальной модели преподавания логики. Все известные нам
списки курсов лекций по логике Канта насыщены практическими
советами в самых разных областях жизнедеятельности человека. Это
и не удивительно, ведь в качестве образца для построения своего курса
логики он рассматривает практический курс логики Вольфа. "Логика
Вольфа - это лучшее, что может быть найдено в логике. Затем она
была впоследствии развита Баумгартеном и затем вновь расширена
Мейером" - мысль, которую можно найти в The Vienna Logic {Кат
1992. р. 257]. Эта же идея содержится и в других лекционных курсах
по логике (см., например: {Кант 1980. с. 329]).
Кантовское отношение к практической логике как логике, предст
авленной в каждой конкретной науке, в конечном счете, можно
интерпретировать как позицию, в которой поддерживается сама идея
существования практической логики. В условиях же системы образования
конца XX века эта идея оказывается идеей в пользу преподавания
и изучения логики как практической дисциплины.
Закладка в соц.сетях
