Жанр: Электронное издание
frank3
...казанным, ясно, что забвение интеллигенцией начала
производительности или творчества ради начала борьбы и распределения есть
не теоретическая ошибка, не просто неправильный расчет путей к осуществлению
народного блага, а опирается на моральное или религиозно-философское заблуждение.
Оно вытекает в последнем счете из нигилистического морализма, из непризнания
абсолютных ценностей и отвращения к основанной на них идее культуры. Но
в этой связи в нигилистическом морализме открывается новый и любопытный
идейный оттенок.
Русская интеллигенция не любит богатства. Она не ценит, прежде всего
богатства духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности
человеческого духа, которая влечет его к овладению миром и очеловечению
мира, к обогащению своей жизни ценностями науки, искусства, религии и морали,
и ъ что всего замечательнее ъ эту свою нелюбовь она распространяет даже
на богатство материальное, инстинктивно сознавая его символическую связь
с общей идеей культуры. Интеллигенция любит только справедливое
распределение богатства, но не само богатство; скорее она даже ненавидит
и боится его. В ее душе любовь к бедным обращается в любовь к бедности.
Она мечтает накормить всех бедных, но ее глубочайший неосознанный метафизический
инстинкт противится насаждению в мире действительного богатства. МЕсть
только один класс людей, которые еще более своекорыстны, чем богатые, и
этоъбедные»,ъ говорит Оскар Уайльд в своей замечательной статье МСоциализм
и душа человека». Напротив, в душе русского интеллигента есть потаенный
уголок, в котором глухо, но властно и настойчиво звучит обратная оценка:
МЕсть только одно состояние, которое хуже бедности, и это ъ богатство».
Кто умеет читать между строк, тому нетрудно подметить это настроение в
делах и помышлениях русской интеллигенции. В этом внутренне противоречивом
настроении проявляется то, что можно было бы назвать основной антиномией
интеллигентского мировоззрения: сплетение в одно целое непримиримых начал
нигилизма и морализма. Нигилизм интеллигенции ведет ее к утилитаризму,
заставляет ее видеть в удовлетворении материальных интересов единственное
подлинно нужное и реальное дело; морализм же влечет ее к отказу от удовлетворения
потребностей, к упрощению жизни, к аскетическому отрицанию богатства. Это
противоречие часто обходится тем, что разнородные мотивы распределяются
по различным областям: аскетизм становится идеалом личной жизни и обосновывается
моралистическим соображением о непозволительности личного пользования жизненными
благами, пока они не стали всеобщим достоянием, тогда как конечным и, так
сказать, принципиальным идеалом остается богатство и широчайшее удовлетворение
потребностей. И большинство интеллигентов сознательно исповедует и проповедует
именно такого рода рациональное сочетание личного аскетизма с универсальным
утилитаризмом; оно образует также, по-видимому, исходную рациональную посылку
в системе интеллигентского мировоззрения. Однако логическое противоречие
между нигилизмом и морализмом, о котором мы говорили в начале статьи, конечно,
этим не уничтожается и лишь обходится; каждое из этих двух начал содержит
в себе в конечном счете некоторый самодовлеющий и первичный мотив, который
поэтому естественно стремится всецело овладеть сознанием и вытеснить противоположный.
Если в мире нет общеобязательных ценностей, а все относительно и условно,
все определяется человеческими потребностями, человеческой жаждой счастья
и наслаждения, то во имя чего я должен отказываться от удовлетворения моих
собственных потребностей? Таков аргумент нигилизма, разрушающий принципы
морализма; эта тенденция литературно олицетворена в нигилистическом (в
узком смысле) типе Базарова и в жизни сказалась особенно широко в наши
дни в явлениях Мсанинства», вульгаризованного Мницшеанства» (не имеющего,
конечно, ничего общего с Ницше и ъ более правомерно ъ называющего себя
также Мштирнерианством»), Мэкспроприаторства» и т. п.
Однако классический тип русского интеллигента несомненно тяготеет к
обратному соотношению ъ к вытеснению нигилизма морализмом, т. е. к превращению
аскетизма из личной и утилитарно-обоснованной практики в универсальное
нравственное настроение. Эта тенденция была выражена сознательно только
в кратком эпизоде толстовства, и это совершенно естественно: ибо аскетизм,
как сознательное вероучение, должен опираться на религиозную основу. Но
бессознательно она, можно сказать, лежит в крови всей русской интеллигенции.
Аскетизм из области личной практики постепенно переходит в область теории
или, вернее, становится хотя и необоснованной, но всеобъемлющей и самодовлеющей
верой, общим духовным настроением, органическим нравственным инстинктом,
определяющим все практические оценки. Русский интеллигент испытывает положительную
любовь к упрощению, обеднению, сужению жизни; будучи социальным реформатором,
он вместе с тем и прежде всего ъ монах, ненавидящий мирскую суету и мирские
забавы, всякую роскошь, материальную и духовную, всякое богатство и прочность,
всякую мощь и производительность. Он любит слабых, бедных, нищих телом
и духом не только как несчастных, помочь которым ъ значит сделать из них
сильных и богатых, т. е. уничтожить их как социальный или духовный тип,ъ
он любит их именно как идеальный тип людей. Он хочет сделать народ богатым,
но боится самого богатства, как бремени и соблазна, и верит, что все богатые
ъ злы, а все бедные ъ хороши и добры; он стремится к Мдиктатуре пролетариата»,
мечтает доставить власть народу и боится прикоснуться к власти, считает
власть злом и всех властвующих насильниками. Он хочет дать народу просвещение,
духовные блага и духовную силу, но в глубине души считает и духовное богатство
роскошью и верит, что чистота помыслов может возместить и перевесить всякое
знание и умение. Его влечет идеал простой, бесхитростной, убогой и невинной
жизни; Иванушка-дурачок, Мблаженненький», своей сердечной простотой и святой
наивностью побеждающий всех сильных, богатых и умных,ъ этот общерусский
национальный герой есть и герой русской интеллигенции. Именно потому она
и ценит в материальной, как и в духовной области одно лишь распределение,
а не производство и накопление, одно лишь равенство в пользовании благами,
а не самое обилие благ: ее идеал ъ скорее невинная, чистая, хотя бы и бедная
жизнь, чем жизнь действительно богатая, обильная и могущественная. И если
в оценке материального богатства аскетизм сталкивается с утилитаризмом
и противодействует ему, так что создается как бы состояние неустойчивого
равновесия, то в оценке богатства духовного или общей идеи культуры аскетическое
самоограничение, напротив, прямо поддерживается нигилистическим безверием
и материализмом, и оба мотива сотрудничают в обосновании отрицательного
отношения к культуре, в принципиальном оправдании и укреплении варварства.
Подводя итоги сказанному, мы можем определить классического русского
интеллигента как воинствующего монаха нигилистической религии земного благополучия.
Если в таком сочетании признаков содержатся Спротиворечия, то это ъ живые
противоречия интеллигентской души. Прежде всего интеллигент и по настроению,
и по складу жизни ъ монах. Он сторонится реальности, бежит от мира, живет
вне подлинной исторической бытовой жизни, в мире призраков, мечтаний и
благочестивой веры. Интеллигенция есть как бы самостоятельное государство,
особый мирок со своими строжайшими и крепчайшими традициями, со своим этикетом,
со своими нравами, обычаями, почти со своей собственной культурой; и можно
сказать, что нигде в России нет столь незыблемо-устойчивых традиций, такой
определенности и строгости в регулировании жизни, такой категоричности
в расценке людей и состоянии, такой верности корпоративному духу, как в
том всероссийском духовном монастыре, который образует русская интеллигенция.
И этой монашеской обособленности соответствует монашески суровый аскетизм,
прославление бедности и простоты, уклонение от всяких соблазнов суетной
и греховной мирской жизни. Но, уединившись в своем
монастыре, интеллигент не равнодушен к миру; напротив, из своего монастыря
он хочет править миром и насадить в нем свою веру; он ъ воинствующий монах,
монах-революционер. Все отношение интеллигенции к политике, ее фанатизм
и нетерпимость, ее непрактичность и неумелость в политической деятельности,
ее невыносимая склонность к фракционным раздорам, отсутствие у нее государственного
смысла ъ все это вытекает из монашески -религиозного ее духа, из того,
что для нее политическая деятельность имеет целью не столько провести в
жизнь какую-либо объективно полезную, в мирском смысле, реформу, сколько
ъ истребить врагов веры и насильственно обратить мир в свою веру. И, наконец,
содержание этой веры есть основанное на религиозном безверии обоготворение
земного, материального благополучия. Все одушевление этой монашеской армии
направлено на земные материальные интересы и нужды, на создание земного
рая сытости и обеспеченности: все трансцендентное, потустороннее и подлинно
религиозное, всякая вера в абсолютные ценности есть для нее прямой и ненавистный
враг. С аскетической суровостью к себе и другим, с фанатической ненавистью
к врагам и инакомыслящим, с сектантским изуверством и с безграничным деспотизмом,
питаемым сознанием своей непогрешимости, этот монашеский орден трудится
над удовлетворением земных, слишком Мчеловеческих» забот о Медином хлебе».
Весь аскетизм, весь религиозный пыл, вся сила самопожертвования и решимость
жертвовать другими ъ все это служит осуществлению тех субъективных, относительных
и преходящих интересов, которые только и может признавать нигилизм и материалистическое
безверие. Самые мирские дела и нужды являются здесь объектом религиозного
служения, подлежат выполнению по универсальному плану, предначертанному
метафизическими догмами и неуклонными монашескими уставами. Кучка чуждых
миру и презирающих мир монахов объявляет миру войну, чтобы насильственно
облагодетельствовать его и удовлетворить его земные материальные нужды.
Естественно, что такое скопление противоречий, такое расхождение принципиально
антагонистических мотивов, слитых в традиционном интеллигентском
умонастроении, должно было рано или поздно сказаться и своей взаимно отталкивающей
силой, так сказать, взорвать и раздробить это умонастроение. Это и произошло,
как только интеллигенции дано было испытать свою веру на живой действительности.
Глубочайший культурно-философский смысл судьбы общественного движения последних
лет именно в том и состоит, что она обнаружила несостоятельность мировоззрения
и всего духовного склада русской интеллигенции. Вся слепота и противоречивость
интеллигентской веры была выявлена, когда маленькая, подпольная секта вышла
на свет Божий, приобрела множество последователей и на время стала идейно
влиятельной и даже реально могущественной. Тогда обнаружилось прежде всего,
что монашеский аскетизм и фанатизм, монашеская нелюдимость и ненависть
к миру несовместимы с реальным общественным творчеством. Это ъ одна сторона
дела, которая до некоторой степени уже сознана и учтена общественным мнением.
Другая, по существу, более важная сторона, еще доселе не оценена в должной
мере. Это ъ противоречие между морализмом и нигилизмом, между общеобязательным,
религиозно-абсолютным характером интеллигентской веры и нигилистически-беспринципным
ее содержанием. Ибо это противоречие имеет отнюдь не одно лишь теоретическое
или отвлеченное значение, а приносит реальные и жизненно-гибельные плоды.
Непризнание абсолютных и действительно общеобязательных ценностей, культ
материальной пользы большинства обосновывают примат силы над правом, догмат
о верховенстве классовой борьбы и Мклассового интереса пролетариата», что
на практике тождественно с идолопоклонническим обоготворением интересов
партии; отсюда ъ та беспринципная, Мготтентотская» мораль, которая оценивает
дела и мысли не объективно и по существу, а с точки зрения их партийной
пользы или партийного вреда; отсюда ъ чудовищная, морально недопустимая
непоследовательность в отношении к террору правому и левому, к погромам
черным и красным, и вообще не только отсутствие, но и принципиальное отрицание
справедливого, объективного отношения к противнику (1). Но этого мало.
Как только ряды партии расстроились частью неудачами, частью притоком многочисленных,
менее дисциплинированных и более первобытно мыслящих членов, та же беспринципность
привела к тому, что нигилизм классовый и партийный сменился нигилизмом
личным или попросту хулиганским насильничеством. Самый трагический и с
внешней стороны неожиданный факт культурной истории последних лет ъ то
обстоятельство, что субъективно чистые, бескорыстные и самоотверженные
служители социальной веры оказались не только в партийном соседстве, но
и в духовном родстве с грабителями, корыстными убийцами, хулиганами и разнузданными
любителями полового разврата,ъ этот факт все же с логической последовательностью
обусловлен самым содержанием интеллигентской веры именно ее нигилизмом;
и это необходимо признать открыто, без злорадства, но с глубочайшей скорбью.
Самое ужасное в этом факте именно в том и состоит, что нигилизм интеллигентской
веры как бы сам невольно санкционирует преступность и хулиганство и дает
им возможность рядиться в мантию идейности и прогрессивности.
Такие факты, как, с одной стороны, полное бесплодие и бессилие интеллигентского
сознания в его соприкосновении с реальными силами жизни, и с другой ъ практически
обнаружившаяся нравственная гнилость некоторых его корней, не могут пройти
бесследно. И действительно, мы присутствуем при развале и разложении традиционного
интеллигентского духа; законченный и целостный, несмотря на все свои противоречия,
моральный тип русского интеллигента, как мы старались изобразить его выше,
начинает исчезать на наших глазах и существует скорее лишь идеально, как
славное воспоминание прошлого; фактически он уже утерял прежнюю неограниченную
полноту своей власти над умами и лишь редко воплощается в чистом виде среди
подрастающего ныне поколения. В настоящее время все перепуталось; социал-демократы
разговаривают о Боге, занимаются эстетикой, братаются с Ммистическими анархистами»,
теряют веру в материализм и примиряют Маркса с Махом и Ницше; в лице синдикализма
начинает приобретать популярность своеобразный мистический
социализм; Мклассовые интересы» каким-то образом сочетаются
с Мпроблемой пола» и декадентской поэзией, и лишь немногие старые представители
классического народничества 70-х годов уныло и бесплодно бродят среди этого
нестройно-пестрого смешения языков и вер, как последние экземпляры некогда
могучего, но уже непроизводительного и вымирающего культурного типа. Этому
кризису старого интеллигентского сознания нечего удивляться, и еще менее
есть основание скорбеть о нем; напротив, надо удивляться тому, что он протекает
как-то слишком медленно и бессознательно, скорее в форме непроизвольной
органической болезни, чем в виде сознательной культурно-философской перестройки;
и есть причины жалеть, что, несмотря на успехи в разложении старой веры,
новые идеи и идеалы намечаются слишком слабо и смутно, так что кризису
пока не предвидится конца.
Для ускорения этого мучительного переходного состояния необходимо одно:
сознательное уяснение тех моральных и религиозно-философских основ, на
которых зиждутся господствующие идеи. Чтобы понять ошибочность или односторонность
какой-либо идеи и найти поправку к ней, по большей части достаточно вполне
отчетливо осознать ее последние посылки, как бы прикоснуться к ее глубочайшим
корням. В этом смысле недостаточный интерес к моральным и метафизическим
проблемам, сосредоточение внимания исключительно на технических вопросах
о средствах, а не на принципиальных вопросах о конечной цели и первой причине,
есть источник живучести идейного хаоса и сумятицы. Быть может, самая замечательная
особенность новейшего русского общественного движения, определившая в значительной
мере и его судьбу, есть его философская непродуманность и недоговоренность.
В отличие, напр., от таких исторических движений, как великая английская
или великая французская революции, которые пытались осуществить новые,
самостоятельно продуманные и сотворенные философские идеи и ценности, двинуть
народную жизнь по еще непроторенным путям, открытым в глубоких и смелых
исканиях творческой политической мысли,ъ наше общественное движение руководилось
старыми мотивами, заимствованными на веру, и притом не из первоисточников,
а из вторых и третьих рук. Отсутствие самостоятельного идейного творчества
в нашем общественном движении, его глубоко консервативный в философском
смысле характер есть факт настолько всеобщий и несомненный, что он даже
почти не обращает на себя ничьего внимания и считается естественным и нормальным.
Социалистическая идея, владеющая умами интеллигенции, целиком, без критики
и проверки, заимствована ею в том виде, в каком она выкристаллизовалась
на Западе, в результате столетнего брожения идей. Корни ее восходят, с
одной стороны, к индивидуалистическому рационализму XVIII в., и с другой
ъ к философии реакционной романтики, возникшей в результате идейного разочарования
исходом великой французской революции. Веруя в Лассаля и Маркса, мы, в
сущности, веруем в ценности и идеи, выработанные Руссо и де - Местром,
Гольбахом и Гегелем, Берком и Бентамом, питаемся объедками с философского
стола XVIII и начала XIX века. И, воспринимая эти почтенные идеи, из которых
большинство уже перешагнуло за столетний возраст, мы совсем не останавливаемся
сознательно на этих корнях нашего миросозерцания, а пользуемся их
плодами, не задаваясь даже вопросом, с какого дерева сорваны последние
и на чем основана их слепо исповедуемая нами ценность. Для этого философского
бессмыслия весьма характерно, что из всех формулировок социализма подавляющее
господство над умами приобрело учение Маркса ъ система, которая, несмотря
на всю широту своего научного построения, не только лишена какого бы то
ни было философского и этического обоснования, но даже принципиально от
него отрекается (что не мешает ей, конечно, фактически опираться на грубые
и непроверенные предпосылки материалистической и сенсуалистической веры).
И поскольку в наше время еще существует стремление к новым ценностям, идейный
почин, жажда устроить жизнь сообразно собственным, самостоятельно
продуманным понятиям и убеждениям ъ этот живой духовный трепет инстинктивно
сторонится от большой дороги жизни и замыкается в обособленной личности;
или же ъ что еще хуже ъ если ему иногда удается прорваться сквозь толщу
господствующих идей и обратить на себя внимание,ъ воспринимается поверхностно,
чисто литературно, становится ни к чему не обязывающей модной новинкой
и уродливо сплетается с старыми идейными традициями и привычками мысли.
Но здесь, как и всюду, надлежит помнить проникновенные слова Ницше:
МНе вокруг творцов нового шума ъ вокруг творцов новых ценностей вращается
мир!» Русская интеллигенция при всех недочетах и противоречиях ее традиционного
умонастроения обладала доселе одним драгоценным формальным свойством: она
всегда искала веры и стремилась подчинить вере свою жизнь. Так и теперь
она стоит перед величайшей и важнейшей задачей пересмотра старых ценностей
и творческого овладения новыми. Правда, этот поворот может оказаться столь
решительным, что, совершив его, она вообще перестанет быть Минтеллигенцией»
в старом, русском, привычном смысле слова. Но это ъ к добру! На смену старой
интеллигенции, быть может, грядет Минтеллигенция» новая, которая очистит
это имя от накопившихся на нем исторических грехов, сохранив неприкосновенным
благородный оттенок его значения. Порвав с традицией ближайшего прошлого,
она может поддержать и укрепить традицию более длительную и глубокую и
через семидесятые годы подать руку тридцатым и сороковым годам, возродив
в новой форме, что было вечного и абсолютно ценного в исканиях духовных
пионеров той эпохи. И если позволительно афористически наметить, в чем
должен состоять этот поворот, то мы закончим наши критические размышления
одним положительным указанием. От непроизводительного, противокультурного
нигилистического морализма мы должны перейти к творческому, созидающему
культуру религиозному гуманизму.
Примечания:
(1) С замечательной проницательностью эта беспринципность русской интеллигенции
была уже давно подмечена покойным А. И. Эртелем и высказана в одном недавно
опубликованном частном письме от 1892 г.: МВсякий протест, если он претендует
на плодотворность, должен вытекать... из философски-религиозных убеждений
самого протестующего. Большею частью наши протестанты сами не отдают себе
отчета, почему их возмущает произвол, насилие, бесцеремонность власти,
потому что, возмущаясь этим в данном случае, они этим же самым восторгаются
в другом случае, лишь бы вместо Победоносцева был подставлен Гамбетта или
кто-нибудь в таком же роде... Основной рычаг общественного поведения должен
быть установлен без всякого отношения к Мзлобе дня», он должен определяться
не статистикой, не положением крестьянского быта, не теми или иными дефектами
государственного хозяйства и вообще политики, но философски-религиозным
пониманием своего личного назначения». МПисьма А. И. Эртеля». М. 1909,
с. 294ъ295.
Статья опубликована в книге: "Вехи. Сборник
статей о русской интеллигенции", Москва, 1909 год
Закладка в соц.сетях
