М.М.БАХТИН
К МЕТОДОЛОГИИ ГУМАНИТАРНЫХ НАУК

OCR: TextShare

В кн.: М.М.Бахтин. Эстетика словесного творчества.
М.: Искусство, 1979. С.361- 373, 409-412.
В квадратных скобках [] номер страницы.
Номер страницы предшествует странице.
В фигурных скобках {} текст, выделенный курсивом.
В круглых скобках () номера примечаний издателей, приведенные в конце текста.

[361]
Понимание. Расчленение понимания на отдельные акты. В действительном
реальном, конкретном понимании они неразрывно слиты в единый процесс
понимания, но каждый отдельный акт имеет идеальную смысловую
(содержательную) самостоятельность и может быть выделен из конкретного
эмпирического акта. 1. Психофизиологическое восприятие физического знака
(слова, цвета, пространственной формы). 2. {Узнание} его (как знакомого или
незнакомого). Понимание его повторимого (общего) {значения} в языке. 3.
Понимание его {значения} в данном контексте (ближайшем и более далеком). 4.
Активно-диалогическое понимание (спор-согласие). Включение в диалогический
контекст. Оценочный момент в понимании и степень его глубины и
универсальности.

Переход образа в символ придает ему смысловую {глубину} и смысловую
перспективу. Диалектическое соотношение тождества и нетождества. Образ
должен быть понят как то, что он есть, и как то, что он обозначает.
Содержание подлинного символа через опосредствованные смысловые сцепления
соотнесено с идеей мировой целокупности, с полнотой космического и
человеческого универсума. У мира есть смысл. "Образ мира, в слове явленный"
(Пастернак) (1). Каждое частное явление погружено в стихию {первоначал
бытия}.В отличие от мифа здесь есть осознание своего несовпадения со своим
собственным смыслом.

В символе есть "теплота сплачивающей тайны" (Аверинцев) (2). Момент
противопоставления {своего чужому}. Теплота любви и холод отчуждения.
Противопоставление и сопоставление. Всякая интерпретация символа сама
остается символом, но несколько рационализованным, то есть несколько
приближенным к понятию. [362]

Определение {смысла} во всей глубине и сложности его сущности. Осмысление
как открытие наличного путем узрения (созерцания) и прибавления путем
творческого созидания Предвосхищение дальнейшего растущего контекста,
отнесение к завершенному целому и отнесение к незавершенному контексту.
Такой смысл (в незавершенном контексте) не может быть спокойным и уютным (в
нем нельзя успокоиться и умереть).

Значение и смысл. {Восполняемые} воспоминания и {предвосхищенные}
возможности (понимание в далеких контекстах). При воспоминаниях мы
учитываем и последующие события (в пределах прошлого), то есть воспринимаем
и понимаем вспомянутое в контексте незавершенного прошлого. В каком виде
присутствует в сознании целое? (Платон и Гуссерль.)

В какой мере можно раскрыть и прокомментировать {смысл} (образа или
символа)? Только с помощью другого (изоморфного) смысла (символа или
образа). Растворить его в понятиях невозможно. Роль комментирования. Может
быть либо {относительная} рационализация смысла (обычный научный анализ),
либо углубление его с помощью других смыслов (философско-художественная
интерпретация). Углубление путем расширения далекого контекста (3).

Истолкование символических структур принуждено уходить в бесконечность
символических смыслов, поэтому оно и не может стать научным в смысле
научности точных наук.

Интерпретация смыслов не может быть научной, но она глубоко познавательна.
Она может непосредственно послужить практике, имеющей дело с вещами.

"... Надо будет признать символологию не ненаучной, но инонаучной формой
знания, имеющей свои внутренние законы и критерии точности" (С.С.
Аверинцев) (4).

Автор произведения присутствует только в целом произведения, и его нет ни
в одном выделенном моменте этого целого, менее же всего в оторванном от
целого содержании его. Он находится в том невыделимом моменте его, где
содержание и форма неразрывно сливаются, и больше всего мы ощущаем его
присутствие в форме. Литературоведение обычно ищет его в выделенном из
целого {содержании}, которое легко позволяет отождествить его с
автором-человеком определенного време- [363] ни, определенной биографии и
определенного мировоззрения При этом образ автора почти сливается с образом
реального человека.

Подлинный автор не может стать образом, ибо он создатель всякого образа,
всего образного в произведении. Поэтому так называемый образ автора может
быть только одним из образов данного произведения (правда, образом особого
рода). Художник часто изображает себя в картине (с краю ее), пишет и свой
автопортрет. Но в автопортрете мы {не видим} автора как такового (его
нельзя видеть); во всяком случае, не больше, чем в любом другом
произведении автора; больше всего он раскрывается в лучших картинах данного
автора. Автор-создающий не может быть создан в той сфере, в которой он сам
является создателем Это natura naturans (природа порождающая (лат.)), а не
natura naturata (природа порожденная (лат.)) (5). Творца мы видим только в
его творении, но никак не вне его.

Точные науки-это монологическая форма знания: интеллект созерцает {вещь} и
высказывается о ней. Здесь только один субъект - познающий (созерцающий) и
говорящий (высказывающийся). Ему противостоит только {безгласная вещь}.
Любой объект знания (в том числе человек) может быть воспринят и познан как
вещь. Но субъект как таковой не может восприниматься и изучаться как вещь,
ибо как субъект он не может, оставаясь субъектом, стать безгласным,
следовательно, познание его может быть только {диалогическим}. Дильтей и
проблема понимания (6). Разные виды {активности} познавательной
деятельности. Активность познающего безгласную вещь и активность познающего
другого субъекта, то есть {диалогическая} активность познающего.
Диалогическая активность познаваемого субъекта и ее степени. Вещь и
личность (субъект) как {пределы} познания. Степени вещности и личностности.
Событийность диалогического познания. Встреча. Оценка как необходимый
момент диалогического познания.

Гуманитарные науки-науки о духе-филологические науки (как часть и в то же
время общее для всех них - слово).

Историчность. Имманентность. Замыкание анализа (познания и понимания) в
один данный {текст}. Проблема [364] границ текста и контекста. Каждое слово
(каждый знак) текста выводит за его пределы. Всякое понимание есть
соотнесение данного текста с другими текстами. Комментирование.
Диалогичность этого соотнесения.

Место философии. Она начинается там, где кончается точная научность и
начинается инонаучность. Ее можно определить как метаязык всех наук (и всех
видов познания и сознания).

Понимание как соотнесение с другими текстами и переосмысление в новом
контексте (в моем, в современном, в будущем). Предвосхищаемый контекст
будущего: ощущение, что я делаю новый шаг (сдвинулся с места). Этапы
диалогического движения {понимания}: исходная точка-данный текст, движение
назад-прошлые контексты, движение вперед-предвосхищение (и начало) будущего
контекста.

Диалектика родилась из диалога, чтобы снова вернуться к диалогу на высшем
уровне (диалогу {личностей}).
Монологизм гегелевской "Феноменологии духа".
Не преодоленный до конца монологизм Дильтея.
Мысль о мире и мысль в мире. Мысль, стремящаяся объять мир, и мысль,
ощущающая себя в мире (как часть его). Событие в мире и причастность к
нему. Мир как событие (а не как бытие в его готовости). Текст живет, только
соприкасаясь с другим текстом (контекстом). Только в точке этого контакта
текстов вспыхивает свет, освещающий и назад и вперед, приобщающий данный
текст к диалогу. Подчеркиваем, что этот контакт есть диалогический контакт
между текстами (высказываниями), а не механический контакт "оппозиций",
возможный только в пределах одного текста (но не текста и контекстов) между
абстрактными элементами ({знаками} внутри текста) и необходимый только на
первом этапе понимания (понимания значения, а не смысла). За этим контактом
контакт личностей, а не вещей (в пределе). Если мы превратим диалог в один
сплошной текст, то есть сотрем разделы голосов (смены говорящих субъектов),
что в пределе возможно (монологическая диалектика Гегеля), то глубинный
(бесконечный) смысл исчезнет (мы стукнемся о дно, поставим мертвую точку).

Полное, предельное овеществление неизбежно привело бы к исчезновению
бесконечности и бездонности смысла (всякого смысла). Мысль, которая, как
рыбка в аквариуме, наталкива- [365] ется на дно и на стенки и не может
плыть больше и глубже. Догматические мысли.

Мысль знает только условные точки; мысль смывает все поставленные раньше
точки.

Освещение текста не другими текстами (контекстами), а внетекстовой вещной
(овеществленной) действительностью. Это обычно имеет место при
биографическом, вульгарно-социологическом и причинных объяснениях (в духе
естественных наук), а также и при деперсонифицированной историчности
("истории без имен" (7)). Подлинное понимание в литературе и
литературоведении всегда исторично и персонифицированно. Место и границы
так называемых реалий. {Вещи, чреватые словом}.

Единство монолога и особое единство диалога.

Чистый эпос и чистая лирика не знают оговорок. Оговорочная речь появляется
только в романе.

Влияние внетекстовой действительности на формирование художественного
видения и художественной мысли писателя (и других творцов культуры).

Особенно важное значение имеют внетекстовые влияния на ранних этапах
развития человека. Эти влияния облечены в слово (или в другие знаки), и эти
слова- слова других людей, и прежде всего материнские слова. Затем эти
"чужие слова" перерабатываются диалогически в "свои-чужие слова" с помощью
других "чужих слов" (ранее услышанных), а затем и [в] свои слова (так
сказать, с утратой кавычек), носящие уже творческий характер. Роль встреч,
видений, "прозрений", "откровений" и т. п. Отражение этого процесса в
романах воспитания или становления, в автобиографиях, в дневниках, в
исповедях и т. п. См, между прочим. Алексей Ремизов "Подстриженными
глазами. Книга узлов и закрут памяти" (8). Здесь роль рисунков как знаков
для самовыражения. Интересен с этой точки зрения "Клим Самгин" (человек как
система фраз). "Несказанное", его особый характер и роль. Ранние стадии
словесного осознания. "Подсознательное" может стать творческим фактором
лишь на пороге сознания и слова (полусловесное-полузнаковое сознание). Как
входят впечатления природы в контекст моего сознания. Они чреваты словом,
потенциальным словом. "Несказанное" как {передвигающийся предел}, как
"регулятивная идея" (в кантовском смысле) творческого сознания. Процесс
постепенного забвения авторов - носителей чужих слов. Чужие слова
становятся анонимными, при- [366] cваиваются (в переработанном виде,
конечно); сознание {монологизуется}. Забываются и первоначальные
диалогические отношения к чужим словам: они как бы впитываются, вбираются в
освоенные чужие слова (проходя через стадию "своих-чужих слов"). Творческое
сознание, монологизуясь, пополняется анонимами. Этот процесс монологизации
очень важен. Затем монологизованное сознание как одно и единое целое
вступает в новый диалог (уже с новыми внешними чужими голосами).
Монологизованное творческое сознание часто объединяет и персонифицирует
чужие слова, ставшие анонимными чужие голоса в особые символы: "голос самой
жизни", "голос природы", "голос народа", "голос бога" и т. п. Роль в этом
процессе {авторитетного слова}, которое обычно не утрачивает своего
носителя, не становится анонимным.

Стремление овеществить внесловесные анонимные контексты (окружить себя
несловесною жизнью). Один я выступаю как творческая говорящая личность, все
остальное вне меня только вещные условия, как {причины}, вызывающие и
определяющие мое слово. Я не беседую с ними-я {реагирую} на них
механически, как вещь реагирует на внешние раздражения.

Такие речевые явления, как приказания, требования, заповеди, запрещения,
обещания (обетования), угрозы, хвалы, порицания, брань, проклятия,
благословения и т. п., составляют очень важную часть внеконтекстной
действительности. Все они связаны с резко выраженной {интонацией},
способной переходить (переноситься) на любые слова и выражения, не имеющие
прямого значения приказания, угрозы и т. п.

Важен {тон}, отрешенный от звуковых и семантических элементов слова (и
других знаков). Они определяют сложную {тональность} нашего сознания,
служащую эмоционально-ценностным контекстом при понимании (полном,
смысловом понимании) нами читаемого (или слышимого) текста, а также в более
осложненной форме и при творческом создании (порождении) текста.

Задача заключается в том, чтобы {вещную} среду, воздействующую механически
на личность, заставить заговорить, то есть раскрыть в ней потенциальное
слово и тон, превратить ее в смысловой контекст мыслящей, говорящей и
поступающей (в том числе и творящей) личности. В сущности, всякий серьезный
и глубокий самоотчет-исповедь, автобиография, чистая лирика (9) и т. п. это
де- [367] лает. Из писателей наибольшей глубины в таком превращении вещи в
смысл достиг Достоевский, раскрывая поступки и мысли своих главных героев.
Вещь, оставаясь вещью, может воздействовать только на вещи же; чтобы
воздействовать на личности, она должна раскрыть свой {смысловой потенциал},
стать словом, то есть приобщиться к возможному словесно-смысловому
контексту.

При анализе трагедий Шекспира мы также наблюдаем последовательное
превращение всей воздействующей на героев действительности в смысловой
контекст их поступков, мыслей и переживаний: или это прямо слова (слова
ведьм, призрака отца и проч.), или события и обстоятельства, переведенные
на язык осмысливающего потенциального слова (10).

Нужно подчеркнуть, что здесь нет прямого и чистого приведения всего к
одному знаменателю: вещь остается вещью, а слово-словом, они сохраняют свою
сущность и только восполняются смыслом.

Нельзя забывать, что вещь и личность-{пределы}, а не абсолютные
субстанции. Смысл не может (и не хочет) менять физические, материальные и
другие явления, он не может действовать как материальная сила. Да он и не
нуждается в этом: он сам сильнее всякой силы, он меняет тотальный смысл
события и действительности, не меняя ни йоты в их действительном (бытийном)
составе, все остается как было, но приобретает совершенно иной смысл
(смысловое преображение бытия). Каждое слово текста преображается в новом
контексте.

Включение слушателя (читателя, созерцателя) в систему (структуру)
произведения. Автор (носитель слова) и {понимающий}. Автор, создавая свое
произведение, не предназначает его для литературоведа и не предполагает
специфического литературоведческого {понимания}, не стремится создать
коллектива литературоведов. Он не приглашает к своему пиршественному столу
литературоведов.

Современные литературоведы (в большинстве своем структуралисты) обычно
определяют имманентного произведению слушателя как всепонимающего,
идеального слушателя; именно такой постулируется в произведении. Это,
конечно, не {эмпирический} слушатель и не психологическое представление,
образ слушателя в душе автора. Это абстрактное идеальное образование. Ему
противо- [368] стоит такой же абстрактный идеальный автор. При таком
понимании, в сущности, идеальный слушатель является зеркальным отражением
автора, дублирующим его. Он не может внести ничего своего, ничего нового в
идеально понятое произведение и в идеально полный замысел автора. Он в том
же времени и пространстве, что и сам автор, точнее, он, как и автор, вне
времени и пространства (как и всякое абстрактное идеальное образование),
поэтому он и не может быть{другим} (или чужим) для автора, не может иметь
никакого {избытка}, определяемого другостью. Между автором и таким
слушателем не может быть никакого взаимодействия, никаких активных
драматических отношений, ведь это не голоса, а равные себе и друг другу
абстрактные понятия(11). Здесь возможны только механистические или
математизированные, пустые тавтологические абстракции. Здесь нет ни грана
персонификации.

Содержание как {новое}, форма как шаблонизированное, застывшее старое
(знакомое) содержание. Форма служит необходимым мостом к новому, еще
неведомому содержанию. Форма была знакомым и общепонятным застывшим старым
мировоззрением. В докапиталистические эпохи между формой и содержанием был
менее резкий, более плавный переход: форма была еще не затвердевшим, не
полностью фиксированным, нетривиальным содержанием, была связана с
результатами общего коллективного творчества, например с мифологическими
системами. Форма была как бы имплицитным содержанием; содержание
произведения развертывало уже заложенное в форме содержание, а не создавало
его как нечто новое, в порядке индивидуально-творческой инициативы.
Содержание, следовательно, в известной мере предшествовало произведению.
Автор не выдумывал содержание своего произведения, а только развивал то,
что уже было заложено в предании.

Наиболее стабильные и одновременно наиболее эмоциональные элементы-это
символы; они относятся к форме, а не к содержанию.

Собственно семантическая сторона произведения, то есть {значение} его
элементов (первый этап понимания), принципиально доступна любому
индивидуальному сознанию. Но его ценностно-смысловой момент (в том числе и
символы) значим лишь для индивидов, связанных [369] какими-то общими
условиями жизни (см. значение слова "символ" (12)) - в конечном счете узами
братства на высоком уровне. Здесь имеет место {приобщение}, на высших
этапах-приобщение к {высшей ценности} (в пределе абсолютной).

Значение эмоционально-ценностных восклицаний в речевой жизни народов. Но
выражение эмоционально-ценностных отношений может носить не
эксплицитно-словесный характер, а, так сказать, имплицитный характер в
{интонации}. Наиболее существенные и устойчивые интонации образуют
интонационный фонд определенной социальной группы (нации, класса,
профессионального коллектива, кружка и т. п.) В известной мере можно
говорить одними интонациями, сделав словесно выраженную часть речи
относительной и заменимой, почти безразличной. Как часто мы употребляем не
нужные нам по своему значению слова или повторяем одно и то же слово или
фразу только для того, чтобы иметь материального носителя для нужной нам
интонации.

Внетекстовый интонационно-ценностный контекст может быть лишь частично
реализован при чтении (исполнении) данного текста, но в большей своей
части, особенно в своих наиболее существенных и глубинных пластах, остается
вне данного текста как диалогизующий фон его восприятия К этому в известной
степени сводится проблема {социальной} (внесловесной) обусловленности
произведения.

Текст - печатный, написанный или устный = записанный - не равняется всему
произведению в его целом (или "эстетическому объекту"). В произведение
входит и необходимый внетекстовый контекст его. Произведение как бы окутано
музыкой интонационно-ценностного контекста, в котором оно понимается и
оценивается (конечно, контекст этот меняется по эпохам восприятия, что
создает новое звучание произведения).

Взаимопонимание столетий и тысячелетий, народов, наций и культур
обеспечивает сложное единство всего человечества, всех человеческих культур
(сложное единство человеческой культуры), сложное единство человеческой
литературы. Все это раскрывается только на уровне большого времени. Каждый
образ нужно понять и оценить на уровне большого времени. Анализ обычно
копошится на узком пространстве малого времени, то есть современности и
ближайшего прошлого и представимого - желаемого или пугающего - будущего.
Эмоциональ- [370] но-ценностные формы предвосхищения будущего в языке-речи
(приказание, пожелание, предупреждение, заклинание и т. п.), мелко
человеческое отношение к будущему (пожелание, надежда, страх); нет
понимания ценностных непредрешенности, неожиданности, так сказать,
"сюрпризности", абсолютной новизны, чуда и т. п. Особый характер
{пророческого} отношения к будущему. Отвлечение от себя в представлениях о
будущем (будущее без меня).

Время театрального зрелища и его законы. Восприятие зрелища в эпохи
наличия и господства религиозно-культовых и государственно-церемониальных
форм. Бытовой этикет в театре.

Противопоставление природы и человека. Софисты, Сократ ("Меня интересуют
не деревья в лесу, а люди в городах" (13)).

Два предела мысли и практики (поступка) или два типа отношения (вещь и
личность). Чем глубже личность, то есть ближе к личностному пределу, тем
неприложимее генерализующие методы, генерализация и формализация стирают
границы между гением и бездарностью.

Эксперимент и математическая обработка. Ставит вопрос и получает ответ -
это уже личностная интерпретация процесса естественнонаучного познания и
его субъекта (экспериментатора). История познания в ее результатах и
история познающих людей. См. Марк Блок (14).

Процесс овеществления и процесс персонализации. Но персонализация ни в
коем случае не есть субъективизация. Предел здесь не {я}, а {я} во
взаимоотношении с другими личностями, то есть {я} и {другой},{ я} и {ты}.
Есть ли соответствие "контексту" в естественных науках? Контекст всегда
персоналистичен (бесконечный диалог, где нет ни первого, ни последнего
слова) - в естественных науках объектная система (бессубъектная).

Наша {мысль} и наша {практика}, не техническая, а {моральная} (то есть
наши ответственные поступки), совершаются между двумя пределами:
отношениями к {вещи}. и отношениями к {личности}. {Овеществление} и
{персонификация}. Одни наши акты (познавательные и моральные) стремятся к
пределу овеществления, никогда его не до- [371] стигая, другие акты - к
пределу персонификации, до конца его не достигая.

{Вопрос} и {ответ} не являются логическими отношениями (категориями); их
нельзя вместить в одно (единое и замкнутое в себе) сознание; всякий ответ
порождает новый вопрос. Вопрос и ответ предполагают взаимную
вненаходимость. Если ответ не порождает из себя нового вопроса, он выпадает
из диалога и входит в системное познание, по существу безличное.

Разные хронотопы спрашивающего и отвечающего и разные смысловые миры ({я}
и {другой}). Вопрос и ответ с точки зрения третьего сознания и его
"нейтрального" мира, где все {заменимо}, неизбежно деперсонифицируются.

Различие между {глупостью} (амбивалентной) и тупостью (однозначной). Чужие
освоенные ("свои-чужие") и вечно живущие, творчески обновляющиеся в новых
контекстах, и чужие инертные, мертвые слова, {"слова-мумии"}.

Основной вопрос Гумбольдта: множественность языков (предпосылка и фон
проблематики-единство человеческого рода) (15). Это в сфере языков и их
формальных структур (фонетических и грамматических). В сфере же {речевой}
(в пределах одного и любого языка) встает проблема своего и чужого слова.

1. Овеществление и персонификация. Отличие овеществления от "отчуждения".
Два предела мышления; применение принципа дополнительности.

2. Свое и чужое слово. Понимание как превращение чужого в {"свое-чужое"}.
Принцип вненаходимости. Сложные взаимоотношения понимаемого и понимающего
субъектов, созданного и понимающего и творчески обновляющего хронотопов.
Важность добраться, углубиться до творческого ядра личности (в творческом
ядре личность продолжает жить, то есть бессмертна).

3. Точность и глубина в гуманитарных науках. Пределом точности в
естественных науках является идентификация (а = а). В гуманитарных науках
точность - преодоление чуждости чужого без превращения его в чисто свое
(подмены всякого рода, модернизация, неузнание чужого и т. п.).

Древняя стадия персонификации (наивная мифологическая персонификация).
Эпоха овеществления природы [372] и человека. Современная стадия
персонификации природы (и человека), но без потери овеществления. См.
природа у Пришвина по статье В. В. Кожинова (16). На этой стадии
персонификация не носит характера мифов, хотя и не враждебна им и
пользуется часто их языком (превращенным в язык символов).

4. Контексты понимания. Проблема {далеких контекстов}. Нескончаемое
обновление смыслов во всех новых контекстах. {Малое время} (современность,
ближайшее прошлое и предвидимое (желаемое) будущее) и большое
время-бесконечный и незавершимый диалог, в котором ни один смысл не
умирает. Живое в природе (органическое). Все неорганическое в процессе
обмена вовлекается в жизнь (только в абстракции их можно противопоставлять,
беря их отдельно от жизни).

Мое отношение к формализму: разное понимание спецификаторства;
игнорирование содержания приводит к "материальной эстетике" (критика ее в
статье 1924 года (17)); не "делание", а творчество (из материала получается
только "изделие"); непонимание историчности и смены (механистическое
восприятие смены). Положительное значение формализма (новые проблемы и
новые стороны искусства); новое всегда на ранних, наиболее творческих
этапах своего развития принимает односторонние и крайние формы.

Мое отношение к структурализму. Против замыкания в текст. Механические
категории: "оппозиция", "смена кодов" (многостильность "Евгения Онегина" в
истолковании Лотмана и в моем истолковании (18)). Последовательная
формализация и деперсонализация: все отношения носят логический (в широком
смысле слова) характер. Я же во всем слышу {голоса} и диалогические
отношения между ними. Принцип дополнительности я также воспринимаю
диалогически. Высокие оценки структурализма. Проблема "точности" и
"глубины". Глубина проникновения в {объект} (вещный) и глубина
проникновения в {субъект} (персонализм).

В структурализме только один субъект-субъект самого исследователя. Вещи
превращаются в {понятия} (разной степени абстракции); субъект никогда не
может стать понятием (он сам говорит и отвечает). Смысл персоналистичен: в
нем всегда есть вопрос, обращение и предвосхищение ответа, в нем всегда
двое (как диалоги- [373] ческий минимум). Это персонализм не
психологический, но смысловой.

Нет ни первого, ни посл

Закладка в соц.сетях