Жанр: Электронное издание
part2
...ал взад и вперед возле здания,
ежась от утреннего холодка, когда услыхал насмешливый голос.
- Приветствую ученейшего мужа, - сказал Николай Кривуш. - В
стремлении к науке ты опередил даже нашего цербера, - прибавил он,
показав на подошедшего к воротам заспанного старика, вооруженного
ржавой алебардой.
Ворота распахнулись. Георгий был смущен. После происшествия с
червонцем он не знал, как относиться к новому своему знакомому. Но,
увидев на лице Кривуша добродушную улыбку, он тоже улыбнулся и ответил
шутливо:
- Однако я вижу, пан не меньше меня стремится к науке и также
поднялся спозаранку.
- Заблуждение, юноша, заблуждение, - грустно сказал Кривуш. - Я
просто еще не ложился. Мужу науки не подобает спать по ночам, ибо, как
известно, сова Минервы* летает только ночью. (* Минерва - богиня
мудрости.)
По всклокоченной гриве и запаху винного перегара нетрудно было
понять, в каких трудах провел эту ночь Николай Кривуш.
- Итак, - продолжал Кривуш, - ты снова явился штурмовать
неприступную твердыню?
- Нет! - ответил радостно Георгий. - Сегодня я пришел не
хлопотать, а уже учиться...
- Прекрасно! - воскликнул Кривуш. - Надеюсь, мы достойно отметим
это прискорбное событие. Вот дверь, ведущая в ад, представляющийся
тебе раем. Следуй же за мной, я буду твоим Вергилием.
Пройдя по темному извилистому коридору, они вошли в круглый зал,
у стены которого возвышалась кафедра с четырьмя зажженными свечами.
Аудитория еще была пуста.
- Если не ошибаюсь, дорогой коллега, - продолжал Кривуш
прерванный разговор, - тебя удивляет, что я называю прискорбным
событие, которое кажется тебе самым счастливым в твоей жизни... А
между тем это так. Чему радоваться? Тому, что ты променял солнечные
просторы на затхлый сумрак? Три года цветущей юности ты приносишь в
жертву. Во имя чего?
- Ради чего? - удивился Георгий. - Ради науки.
- Науки?.. Неужели ты думаешь, что мудрость обитает под этими
зловещими сводами? Неужели надеешься познать науку, читая тарабарщину,
сочиненную преподобными ослами?.. Нет, не здесь жилище науки. Ищи его
среди трав и деревьев! Следи за полетом птиц и движением ветра, за
рождением и смертью живых существ! Изучай движение звезд! Прислушайся
к людской речи и песне!.. И ты узнаешь то, чего никогда не найдешь у
Фомы Аквината.
Георгий слушал эту речь, столь неожиданную в устах человека,
который казался ему беспутным и пустым гулякой. Слова Николая
заинтересовали его. Но воспитанный в беспредельном почтении к книжной
премудрости, он не мог согласиться со своим собеседником.
- Многие люди, - возразил Георгий, - живут среди природы. Но, не
обладая знаниями, почерпнутыми из книг, не могут понять ее. Я проехал
по многим дорогам и видел, как бедна и печальна жизнь селян. Нет, не
стану я хулить науку. В ней одной вижу средство к счастью людей.
В то время, как происходила эта беседа, аудитория постепенно
наполнялась. Схолары, зевая и потягиваясь, занимали места, раскрывали
записи, чинили гусиные перья. Георгий не заметил, как на кафедру
поднялся человек. Студенты встали и хором произнесли приветствие.
- Кто это? - спросил Георгий Кривуша.
Кривуш, неожиданно для Георгия, серьезно ответил:
- Тише... Это пан Ян Глоговский... - И шепотом пояснил: - Один из
немногих профессоров, кто достоин звания ученого... Тебе повезло для
начала.
Глоговский был действительно выдающимся ученым своего времени. Он
родился и жил в Кракове, но имя его было известно далеко за пределами
Польши. Подобно многим ученым той эпохи, Глоговский занимался самыми
разнообразными науками - математикой, философией, медициной. Он
обладал обширными и глубокими познаниями, внушавшими уважение каждому,
кому приходилось беседовать с ним.
Увлекался Глоговский и книгопечатанием. Лет за двадцать до
описываемого времени в Кракове начали печатать церковно-славянские
книги. Это новое дело впервые начал тогда знаменитый книгопечатник
Святополк Феоль, а продолжил его мастер Ян Галлер. Глоговский часто
бывал в его друкарне, интересовался всеми подробностями печатного
искусства и при его помощи стал сам печатать свои лекции.
Таков был человек, которого увидел на кафедре Георгий Скорина в
это первое утро своей университетской жизни. Георгий, конечно, не мог
еще знать всего этого о Глоговском, но сама мысль, что он сидит в
аудитории университета и слушает лекцию знаменитого профессора,
наполняла его таким торжественным волнением, какого еще ему не
приходилось испытывать.
Он слушал голос лектора, словно музыку, не различая слов, не
вдумываясь в их смысл. Он глядел то на вдохновенное лицо Глоговского,
озаренное отблеском свечей, то на студентов, дружно скрипевших
перьями, то на стрельчатые окна, за которыми вставал серый осенний
день.
Глоговский читал по-латыни, часто делал отступления и увлекался
пространными суждениями, переходя на польский язык. Георгий неплохо
знал и латынь, и польский язык, но к ужасу своему обнаружил, что
ничего не понимает. Он напряг все свое внимание. Он слышал и понимал
каждое слово, но смысл целого ускользал от него. Георгий пришел в
отчаяние.
"Как я заблуждался, думая, что созрел для высокой науки, -
говорил он себе. - Все эти юноши, видимо, не испытывают никакого
затруднения и свободно записывают мудрые мысли. Я же не в состоянии
постигнуть их".
Когда лекция кончилась, Николай Кривуш взглянул на грустное лицо
новичка и спросил:
- Видно, не очень развеселила тебя речь пана Глоговского? Или,
может быть, ты страдаешь зубной болью? За скромное вознаграждение я
готов исцелить тебя, как исцелял уже не однажды канцелярских писцов и
лавочников.
- Нет, - ответил Георгий, смущаясь. - Вижу я, что не понять мне
науки, оттого и печалюсь.
- Не беда! - Кривуш похлопал его по плечу. - Ведь и сам я,
признаюсь, на первой лекции хлопал ушами, что не помешало мне
впоследствии стать тем, кем я стал. Откинь же свои сомнения, и лучше
давай подумаем о том, как достойно отпраздновать твое вступление в
университет...
Выходя из аудитории, они столкнулись с Рейхенбергом. Немец сухо
поклонился Кривушу и приветливо протянул руку Георгию, поздравив его с
началом новой жизни. Горячо пожав его руку, Георгий сказал:
- Спасибо, пан, век не забуду вашей ласки.
- Надеюсь, - улыбнулся Иоганн, - надеюсь также, что не забудете и
того, что говорил вам его преосвященство пан попечитель. Вы, кажется,
нуждаетесь в жилище? Я получил для вас разрешение поселиться в бурсе*.
Завтра я навещу вас, и мы побеседуем более подробно. (* Бурсами
назывались интернаты средневековых университетов, содержавшиеся за
счет церкви или частных благотворителей, где жили бедные схолары и
некоторые из неимущих бакалавров и магистров.)
Вечером того же дня Георгий перетащил свой мешок в маленькую,
убого обставленную комнату. У стен стояли два жестких топчана. Один из
них кое-как был застлан, другой, по-видимому, еще пустовал. Георгий
подошел к окну, выходившему в университетский сад. Огромные старые
клены стояли в багряном великолепии осени. Изредка падал на землю
золотой лист. Тихо и одиноко... Георгий вздохнул. "Родина, родина, -
подумал он, - как далеко ты от меня!"
Глава II
Прошло несколько месяцев. Георгий освоился с чужим городом и
университетом. Страх и растерянность, испытанные им на первой лекции,
скоро исчезли. Он понял, что здесь, на чужбине, только собственные
силы и ум помогут ему. Злое упорство предков пробудилось в юноше.
Так некогда приходил поселенец в пущи и болота Полесья, брался за
топор и заступ, не торопясь рубил хмурые ели, выкорчевывал пни,
выжигал обширные ляды. Проходило время, и возникала низкая бревенчатая
хата, взрастали хлеба, начиналась жизнь.
Георгий трудился не разгибая спины. Каждый день на рассвете
появлялся он в аудитории и покидал ее, только когда заканчивалась
последняя лекция. По ночам, при свете воскового огарка, он переписывал
лекции в аккуратный сшиток, помещая на полях собственные размышления.
Его сосед по каморке, Вацлав Вашек, обычно крепко спал в это позднее
время, и Георгий нередко смотрел на него с завистью. Пища Георгия была
скудной, как у пустынника. Другой, наверно, давно бы свалился от
истощения, но он оказался на редкость выносливым.
В ту пору в университете наряду с сыновьями вельмож и городских
патрициев училось немало неимущих юношей. Получая в бурсе бесплатное
жилье, они должны были сами заботиться о пропитании и одежде. На
улицах университетских городов часто можно было встретить голодных и
оборванных схоларов, просивших милостыню у прохожих:
- Подайте ученому схолару ради щедрот науки будущей.
Но наш герой был горд и ни за что не опустился бы до такого
унижения. Зато он не гнушался никаким трудом и не считал зазорным за
скромную плату разгружать телеги приезжих крестьян и торговцев или
носить со складов в лавки тяжелые кипы товаров.
В учебных занятиях Георгий уделял главное внимание латыни, без
которой нельзя было обойтись в университете. Сначала он принялся за
латынь с чисто практической целью, но вскоре почувствовал к ней
большой интерес. Он с наслаждением произносил звучные стихи древних
поэтов, заучивая их наизусть. Еще большее удовольствие доставляло ему
вникать в суть сложной латинской грамматики.
С каждым днем Георгий чувствовал себя все свободнее и увереннее в
этом новом мире. Скоро лишь очень немногие схолары превосходили его в
толковании текстов. Никто не трудился так упорно, как он. Это было
оценено в студенческой среде. К Георгию стали обращаться за помощью и
советами, и он всегда охотно и приветливо помогал товарищам. Его
веселый и добрый нрав, простота в отношениях привлекали к нему многих.
С некоторыми из студентов у Георгия завязалась крепкая дружба.
Особенно подружился он со своим соседом по комнате Вацлавом
Вашеком. Это был долговязый застенчивый чех, редкой физической силы,
родом из Моравской Остравы. В Кракове у него не было ни родных, ни
друзей, и он острее Георгия ощущал свое одиночество. Успехи Вацлава в
науках были посредственны. Однако он вовсе не был глуп или не
способен. Просто ему не хватало той неиссякаемой силы духа, которая
была присуща Георгию Скорине.
Он с трудом переносил лишения, с которыми Георгий легко
примирился. С почтительным восхищением следил Вацлав за своим новым
товарищем, дивясь его упорству и способностям. Георгий быстро опередил
Вацлава в науках, но Вацлав не чувствовал к нему зависти, а радовался
успехам друга и как бы гордился ими. Георгий сознавал свое
превосходство над Вацлавом, но никогда не давал почувствовать его. Он
высоко ценил благородство, честность и возвышенный образ мыслей юного
чеха.
В свободное время они рассказывали друг другу о своем доме и
детстве, о природе и обычаях родного края или напевали вполголоса
песни. Каждый из них узнавал страну другого и находил в ней много
общего со своей родиной. От воспоминаний они переходили к мечтам.
Обычно мечтал вслух Георгий. Вашек любил следить за полетом его
воображения. Речь шла о том времени, когда, закончив учение, они
отправятся странствовать... Они обходили всю землю и видели жизнь
разных людей в холодных и жарких странах. Отправлялись в плаванье по
чудесным морям и посещали Вечный город, в котором некогда творили
замечательные поэты, ораторы, историки. Посещали родину Аристотеля и
Платона, где над лазоревыми волнами все еще высятся колонны Парфенона.
Но когда раздавался сочный храп Вашека, Георгий покидал своего
друга и продолжал путешествие один. Путь его лежал к Полоцку.
Умудренный книжной наукой, он въезжает в родной город. Никто не
узнает его, даже брат Иван и веселая, ласковая Настя. Потом все ахают,
и весть о его приезде собирает жителей Полоцка к дому Ивана Скорины.
Все хотят посмотреть на ученого мужа, сына купца Луки.
Брат Иван с гордостью принимает почести. Горожане избирают его
своим бурмистром. Потом, когда все расходятся, Иван смущенно
обращается к Георгию и просит забыть давнюю обиду. Георгий обнимает
брата и говорит:
"Никакой вины за тобой не числю. Знаю, что ты всегда хотел блага
для меня, только осмыслить не мог, что есть истинное благо".
В это время входит поседевший поп Матвей. Георгий горячо обнимает
своего первого учителя, и они долго сидят рядом, беседуют. На глазах у
старика слезы, и он говорит:
"Недаром надеялись мы на тебя. Вот каким ты вырос большим и
мудрым. Теперь мне у тебя учиться под стать... И умереть не обидно..."
Георгий кланяется ему в ответ:
"Спасибо вам, отец Матвей, за науку и ласку. Живите долгие годы,
теперь я ваш первый помощник в тяжком труде просвещения..."
Мечты обрывались... Георгий лежал молча, не зажигая свечи. Только
тлеющие в жаровне угли красноватым отблеском освещали убогую сырую
келью.
Кроме Вацлава, Георгий сблизился с некоторыми
студентами-поляками. В их числе был и Николай Кривуш. Николай обычно
проводил вечера и ночи в трактирах. Георгий же никогда не принимал
участия ни в шумных попойках, ни в ночных похождениях. Георгий любил
веселую песню, хорошую шутку, звонкий смех. Не был равнодушен и к
девичьей красе. Но сейчас было не до того. Поэтому с Кривушем он
встречался не часто. Однако, узнав его ближе, Георгий обнаружил под
маской цинизма и шутовства острый ум и доброе сердце. Он привык к
странной манере его разговора, которая смущала его вначале, и научился
отбивать иронические тирады Николая остроумными и складными шутками.
Беседы с Кривушем доставляли ему удовольствие.
Кривуш тоже привязался к новому другу. Он по-прежнему подтрунивал
над его скромностью и простодушием, но в глубине души любил Георгия.
Иначе сложились отношения с Иоганном фон Рейхенбергом. К этому
человеку Георгий с самого начала испытывал странное и сложное чувство.
Считая себя должником Иоганна, Георгий в первые дни готов был завязать
с ним тесную дружбу. Но было в этом юноше нечто такое, что охлаждало
Георгия и даже внушало смутную неприязнь.
Рейхенберг часто уезжал в свое поместье, а живя в Кракове, редко
бывал в компании студентов. Принадлежа к знатному немецкому роду,
пользующемуся большим влиянием при королевском дворе, Иоганн вращался
в кругу краковских магнатов и князей церкви. В университете он был
близок только с несколькими студентами, сыновьями польских вельмож.
Рейхенберг и его друзья показывались в аудитории редко, держались
замкнуто и высокомерно. Они не считали нужным слушать всех профессоров
и посылали мелких шляхтичей или грамотных слуг из замковой челяди
записывать лекции. В ту пору это было распространено не только в
Краковском, но и во многих других университетах Европы.
Лишь два-три раза Георгию привелось беседовать с Рейхенбергом.
Беседы эти были краткими, но ни разу не обходилось без того, чтобы
Иоганн не осведомился о том, каковы успехи Георгия в теологических
дисциплинах и не созрело ли в нем убеждение в преимуществе
католической веры. Георгий отвечал уклончиво, ссылаясь на то, что
изучение латыни и древних классиков, в которых он отстал от товарищей,
отнимает у него слишком много времени.
Георгий часто думал об этом человеке. Он знал о Рейхенберге
только то, что было известно всем, но из этого нельзя было составить
себе о нем представление. Иоганн был умен и, хотя редко бывал в
университете, несомненно, обладал знаниями. Не казался он и
бездельником, проводящим дни в праздности и развлечениях. Это был
человек деятельный и, по-видимому, занятой. Но чем он занят? Какого
рода дела и заботы беспокоили юношу, избавленного от необходимости
заработать себе на жизнь?
Рейхенберг явно не отличался ни мягкосердечием, ни добротой. К
людям "низшего круга" относился с высокомерным равнодушием. Почему же
он вдруг принял такое сердечное участие в судьбе Георгия?
Однажды в зимнее утро Георгий увидел Рейхенберга в аудитории во
время лекции Яна Глоговского. Это было необычно. Иоганн всегда избегал
посещать лекции этого профессора. Георгий же не пропускал ни одной. В
этот раз Глоговский излагал один из разделов учения Аристотеля,
трактовавший о движении, определяющем собой различные формы материи.
Георгий жадно слушал учителя и непрерывно записывал в своей тетради.
Глоговский умолк и, устало облокотившись на кафедру, спросил:
- Все ли понятно в том, что я сказал вам?
Слушатели молчали. Потом чей-то голос ответил:
- Не все понятно, пан профессор...
Глоговский поднял голову и увидел Георгия, вставшего со скамьи.
- Тебе не понятно? - спросил Глоговский.
- Мне, - ответил Георгий.
- Говори!
- Аристотель учит, что материя может принимать определенную форму
только посредством движения... Стало быть, мир постоянно изменяется...
- Так, - сказал Глоговский.
- Но мир, - продолжал Георгий, - со времен Аристотеля претерпел
множество изменений. Почему же наука до сего дня продолжает покоиться
на том, что высказано много веков назад?
Глоговский внимательно вгляделся в лицо юноши. В глазах
профессора зажегся вдохновенный огонек. Аудитория ждала в полном
молчании.
- Формы мышления отличны от форм материального мира, - сказал
Глоговский, продолжая испытующе смотреть на Георгия.
- В этом я и усматриваю противоречие. Ибо тот же греческий мудрец
учит, что душа нераздельна с телом и что в душе человеческой
отражается весь мир... - Георгий оборвал свою тираду. Как мог он так
увлечься! Как посмел противоречить этому великому ученому, перед
которым в душе преклонялся! Он густо покраснел.
Глоговский улыбнулся:
- На вопрос твой сейчас отвечать не стану. Я посвящу ему
отдельную лекцию. Вы свободны, панове. Я кончил.
Георгий собрал свои записи и вышел из аудитории. В коридоре его
окликнул Рейхенберг.
- Пан Франциск удостоился похвалы, - сказал он. - Однако истинная
мудрость заключается не в чрезмерной пытливости, а в скромности и
незыблемой вере.
- О, Ян! - ответил Георгий. - Вы правы. Я и сам раскаиваюсь в
том, что проявил нескромность, осмелившись противоречить пану
Глоговскому...
- Не о пане Глоговском речь, - возразил Иоганн. - Не следует
подвергать сомнению мысли, которые содержатся также и в творениях
отцов церкви. В них одних воплощена высшая истина. Может ли слабый
человеческий ум превзойти то, что внушено божественным откровением?
Запомните это, Франциск...
Георгий несколько опешил от этого наставления, естественного в
устах проповедника, но не светского юноши. Он хотел возразить Иоганну,
но тот опередил его:
- Впрочем, юности свойственны заблуждения. Я надеюсь, что с
течением времени вы освободитесь от них. Теперь же я прошу вас об
одной услуге...
- Охотно окажу вам любую услугу, - живо ответил Георгий.
- Видите ли, - продолжал немец, - кое-какие дела и обязанности
отнимают у меня много времени. Мне редко удается бывать здесь и потому
приходится посылать людей из свиты моего отца, чтобы записывать
лекции. Но, хоть и сведущие в латыни, они не обладают ни научными
познаниями, ни проницательным умом. Записи их не могут удовлетворить
меня...
- Вы хотите, чтобы я помог вам в этом? - спросил Георгий. - Я
очень рад, что могу оказать эту ничтожную услугу. Я буду делать для
вас отдельные записи всех лекций.
- В этом нет нужды, - остановил его Рейхенберг. - Вы будете
давать мне те записи, которые делаете для себя. Ведь вы вносите туда и
ваши собственные мысли? Не так ли?
- Да, разумеется, - подтвердил Георгий.
- Отлично, это поможет мне яснее усвоить предмет. Я знаю, вы
нуждаетесь в деньгах. Ваш труд будет щедро оплачен...
- Как! - вскрикнул Георгий. - Вы предлагаете мне плату? Неужели
вы могли думать, что я возьму у вас хоть грош? Ведь мы же друзья...
Он доверчиво и сердечно протянул руки, чтобы обнять Иоганна, но
немец отступил назад, и на лице его появилась чуть презрительная
улыбка.
- Вы еще недостаточно хорошо изучили польский язык, Францишек, -
сказал он сухо, - и не умеете выбирать выражения. Слово "друг"
означает слишком многое. Мой род происходит от Гогенштауфенов, а мой
отец - барон священной Римско-Германской империи... Вы можете стать
моим братом... во Христе. Но другом... Это другое...
Георгий стоял неподвижно, ошеломленный неожиданной обидой.
- Друг мой! - прозвучал чей-то голос, и рука легла на его плечо.
Георгий обернулся. Перед ним стоял Глоговский.
- Друг мой, - повторил он ласково, беря Георгия за руку. -
Приходи ко мне сегодня вечером, я хочу побеседовать с тобой.
Кивнув юноше, Глоговский скрылся в сумраке коридора.
Георгий снова повернулся в сторону Рейхенберга.
- Хорошо, пан Ян, - сказал он твердо и решительно. - Я обязан вам
тем, что поступил в университет, и не хочу остаться должником. Вы
будете исправно получать все мои записи...
Не ожидая ответа, он с достоинством поклонился немцу и быстро
пошел к выходу.
На этот раз Георгий, не заходя, как обычно, в торговые ряды,
отправился домой. Он был взволнован неприятным разговором с Иоганном и
обрадован приглашением Глоговского. Когда Георгий вошел в каморку, его
сосед спал, уткнувшись носом в жесткую подушку.
- Проснись, лентяй, - крикнул Георгий, принимаясь тормошить
Вашека. - Ты проспал интереснейшую из лекций.
- Это ты, Франек? - спросил Вацлав сонным голосом. - Кажется, я в
самом деле уснул.
- В этом не может быть сомнения, - смеясь, ответил Георгий. - Что
же тебе снилось, бедняга?
- Целый круг колбасы и маковая лепешка, - с грустью ответил
Вашек. - И если бы ты не поторопился, может быть, я успел бы съесть
их.
- О, чревоугодник! Почему же ты не поспешил сохранить хотя бы
кусочек для своего друга? Впрочем, я заботливее тебя. Кажется, в моем
мешке осталось несколько сухарей.
- Не ищи их, - остановил Георгия Вацлав. - Я уже их съел, чтобы
как-нибудь скоротать время.
Георгий не успел ответить, как дверь распахнулась и в каморку
вошел Николай Кривуш. Толстяк был навеселе. Он, видимо, только что
плотно пообедал. Щеки его пылали и лоснились, глаза блестели.
- Привет и слава мученикам науки! Приблизьтесь, сыны мои, я дам
свое благословение! - крикнул он громовым голосом, вынимая что-то
из-под плаща.
- Колбаса... - прошептал Вашек почти с испугом. - Целый круг
колбасы!
- И маковые лепешки! - провозгласил Кривуш, кладя на стол свои
приношения.
- Чудо! - сказал ошеломленный Георгий. - Он только что видел это
во сне. Ты поистине ясновидец, Вацлав.
- В таком случае, - сказал Кривуш, - я попрошу тебя, Вацлав, в
следующий раз увидеть во сне кабанью голову, паштет из бекасов и
небольшой бочонок старого меда. Не буду также огорчен, если тебе
приснится костер, на котором будет поджариваться его преподобие пан
ректор со своими приятелями, доминиканскими монахами.
- Где ты раздобыл эту святую пищу? - спросил Вацлав, отламывая
большой кусок колбасы.
- Проходя по торговым рядам, - важно объяснил Кривуш, - я
встретил моего старого знакомца, дядюшку Отто. Этот немец владеет
лавкой, которая снится по ночам всем краковским красавицам, как
Вацлаву колбаса и лепешки. Я обратился к нему с приветствием
по-латыни, чем, несомненно, польстил ему. "О, герр бурш, - сказал этот
индюк, набитый фаршем из червонцев. - Ви ест великий снаток латайниш.
Напишит мне айн документ..." И он попросил меня составить по-латыни
жалобу в магистрат на сборщика податей...
- И ты написал? - спросил Вашек.
- Разумеется. Мне не пришлось ломать голову. Под рукой у меня был
трактат блаженного Августина, и я добросовестно переписал оттуда две
страницы.
- Что же немец?
- Он был тронут до слез. Он вызвал свою супругу, фрау Амалию,
которая давно уже неравнодушна ко мне, как, впрочем, все особы ее пола
и возраста...
- А каков ее возраст? - поинтересовался Георгий.
- Я думаю, что она прожила в этом бренном мире немногим более
половины столетия. Фрау Амалия угостила меня отличным обедом и
снабдила на дорогу тем, что вы сумели так быстро уничтожить.
- Мне кажется, Николай, - решил похвастать Георгий, - что сегодня
я заслужил еще лучшее угощение. Пан Глоговский удостоил меня
похвалы...
- О, Франек! - воскликнул Вацлав. - Расскажи.
Георгий рассказал друзьям о событиях сегодняшнего утра.
- Какой ты смелый, Франек! - восторгался Вацлав. - Я никогда не
решился бы.
- Прекрасно, сын мой, - одобрил Кривуш. - Движение материи - это
как раз то, о чем я все время думал, унося колбасу из-под носа
лавочника...
- Погодите, - остановил их Георгий. - Это еще не все. После
лекции я говорил с Рейхенбергом.
- Не понимаю, что тебе нужно от этого спесивого немца, - сказал
Кривуш.
- На этот раз нужно не мне, а ему, - возразил Георгий. - Ведь он
помог мне поступить в университет, и я не могу быть неблагодарным.
Только не знаю еще, зачем он это сделал...
- Может быть, затем, - объяснил Кривуш, - чтобы покрасоваться
милосердием и сделать тебя своим покорным лакеем.
- Нет... я не думаю, - заметил Георгий. - Впрочем, бог с ним.
Есть новости более интересные. Пан Глоговский пригласил меня к себе на
беседу.
- Святая дева! - вскрикнул Вашек. - Как я рад за тебя, Франек.
- Если бы ты сразу сказал об этом, - почти обиженно заметил
Кривуш, - мне не пришлось бы так долго держать за пазухой это доброе
вино.
И, вынув бутылку
...Закладка в соц.сетях
