Жанр: Электронное издание
rudel
...со мной. Я лечу домой с приятным чувством, что и противнику
тоже досталось.
Каждую ночь русские самолеты совершают налеты на наш аэродром в районе
Орла. Поначалу мы живем в палатках, потом - в каменных строениях на краю
аэродрома. Рядом с палатками вырыты щели, предполагается, что мы будем
укрываться в них во время налетов. Тем не менее, некоторые из нас продолжают
спать и во время рейдов, потому что после целого дня непрерывных вылетов
хороший ночной отдых незаменим, если мы хотим быть пригодными к полетам на
следующий день. В любом случае иван обычно бомбит нас всю ночь напролет. Мой
друг, Вальтер Краус, командир третьей эскадрильи, убит во время одного из
таких налетов. Пилот-разведчик в прошлом, он прошел у меня в Граце курс
переподготовки и вскоре совершенно освоился на новом для себя поприще, став
настоящей находкой для нашего полка. Он только что стал командиром
эскадрильи и был награжден Дубовыми листьями. Мы скорбим о потере нашего
товарища и друга с чувством глубокого горя, его смерть - настоящий удар.
Сколько тяжелых ударов судьбы нам предстоит еще перенести?
Мне дают под командование третью эскадрилью. Я знаю ее как свои пять
пальцев, разве не служил я когда-то ее инженером? Хотя здесь появились новые
лица, я уже со всеми познакомился во время своих визитов в эскадрилью. Будет
нетрудно привести эскадрилью в подобающую форму, тем более что здесь
находится обер-лейтенант Беккер. Мы прозвали его Фридолин. Нет ничего, что
бы он не знал, он душа и мать наземного персонала. Медицинская служба в
руках у доктора Гадермана, он кроме того, всем друг и утешитель. Вскоре штаб
третьей эскадрильи становится настоящей семьей, в которой все приказы
отдаются и выполняются в духе настоящего сотрудничества и взаимопомощи.
Применительно к действиям в воздухе это означает, что не нужна никакая
реорганизация, поскольку в прошлом году я часто сам вел строй.
В составе эскадрильи я вскоре совершаю свой 1200-й боевой вылет. В
качестве эскорта нас сопровождает эскадрилья истребителей, к которой, по
чистому совпадению, принадлежит и знаменитый лыжник Йеневайн. В промежутках
между вылетами мы часто болтаем с ним о наших родных горах и, конечно же, о
лыжном спорте. Однажды он не возвращается из нашей совместной миссии и
отмечен в рапорте как пропавший без вести. По всей вероятности он был
подбит, затем, согласно рассказам его товарищей, передал по радио: "Получил
попадание в двигатель, лечу в направлении солнца". В то время солнце
находилось почти точно на западе. Он не мог бы выбрать более неудачного
курса, потому что после прорыва севернее от нас, в районе Болхова, Советам
удалось проделать в нашей линии фронта выступ в форме воронки, сужающейся с
востока на запад. Следовательно, если Йеневайн полетел на запад, то оказался
над центром этой воронки и приземлился на территории, занятой русскими. Если
бы он пролетел всего несколько километров к югу, то этого было бы достаточно
чтобы достичь наших позиций, поскольку воронка очень узкая. Здесь, под
Орлом, полоса неудач не прекращается. Адъютантом штаба 9-го звена является
Хернер, обладатель Рыцарского креста и один из наших старших офицеров нашей
эскадрильи. После того, как его самолет подбивают зенитки к северо-востоку
от Орла, он резко теряет высоту и падает на ничейной земле. Хернер не
появляется из кабины самолета, лежащего на склоне небольшого оврага.
Поначалу я считаю, что он совершил вынужденную посадку, хотя мне и кажется,
что он получил сильные повреждения, находясь в воздухе и когда его самолет
ударился об землю, удар оказался слишком сильным. Пролетев несколько раз над
этим местом на небольшой высоте я не смог обнаружить никакого движения в
кабине. Наш медик с помощью солдат-пехотинцев добирается до обломков, но уже
слишком поздно и экипаж спасти не удается. С собой он берет священника и
вскоре два наших товарища обретают вечный покой.
В следующие несколько дней в нашей эскадрилье почти никто не
разговаривает, летчики обмениваются самыми необходимыми словами: горечь этих
дней подавляет нас всех. То же самое - в других подразделениях. Во время
утренней атаки на важные артиллерийские позиции к востоку от Орла, группа
самолетов из первой эскадрильи летит вместе с моим вторым звеном, которым
командует капитан Якель. Он стал отличным летчиком и у него есть любимый
трюк, который он то и дело проделывает. Где бы он ни увидел вражеский
истребитель, он атакует его, хотя тот значительно превосходит пикирующий
бомбардировщик Якеля в скорости и мощи бортового оружия. Еще на Кубанском
фронте он много раз заставлял нас смеяться. Он считает, что его самолет
особенно быстрый, и при полном газе он оставляет другие самолеты далеко
позади. Этот жизнерадостный шутник часто сбивает истребители, он напоминает
мне оленя, рыскающего по лесу в поисках охотника и когда он находит одного
из них, то бросается в атаку, нагнув голову и выставив вперед рога. Он жизнь
и душа эскадрильи, ни разу не повторившись и не останавливаясь, он может
рассказывать анекдоты с девяти вечера до четырех утра. Разумеется, у него в
репертуаре и "Бонифаций Кизеветтер" и другие баллады.
В это утро он атаковал вместе с другими самолетами соседнюю батарею и
мы возвращаемся на базу. Мы находимся как раз над линией фронта, когда
кто-то кричит: "Истребители"! Я вижу их, они далеко от нас и не показывают
намерения атаковать. Якель разворачивается и затевает с ними драку. Он
сбивает одного, даже толстый Йенш, его бортстрелок, в другое время надежный
и ответственный, скорее всего глазеет по сторонам, а не перед собой. Другой
Ла-5 заходит им в хвост. Я вижу как с высоты 600 метров самолет Якеля круто
идет вниз, перевернувшись вверх колесами и взрывается от удара о землю. Я
могу только догадываться, что в жажде боя Эгберт забыл, как низко он летит и
не должен был увлекаться своими акробатическими номерами. Вот мы и его
потеряли.
Многим из нас приходит в голову одна и та же мысль: "Сейчас, когда
старики уходят один за другим, я могу точно определить когда будет моя
очередь, просто посмотрев в календарь". Каждого ждет конец, рано или поздно,
мы все ждем, а неудачи нас не покидают. Жизнь в постоянной опасности
способствует фатализму и определенной бесчувственности. Никто уже не
выпрыгивает из кровати, когда ночью на нас сыплются бомбы. Смертельно
уставшие после полетов, длящихся весь день, мы в полудреме слышим, как бомбы
взрываются где-то совсем рядом.
В зоне прорыва к северу от нас дела идут все хуже, только что возникла
угроза Кричеву, находящемуся к северо-западу от нас. Для того, чтобы тратить
меньше времени на подлет к целям и летать в Жиздринский сектор, находящийся
еще дальше к северу, мы перебазируемся на Кричевский аэродром. Бои идут в
лесах, где очень трудно что-то разглядеть с воздуха. Красным легче
маскировать свои позиции и атаковать их очень трудно. Я крайне редко вижу
внизу танки и поэтому летаю чаще в обычном бомбардировщике. Поскольку я
вступил в командование эскадрильей, противотанковая группа еще теснее
взаимодействует с другими машинами и штабная работа, как техническая, так и
тактическая, быстро приспособлена к использованию противотанковых самолетов.
Мы стоим в Кричеве недолго. Идут разговоры, что нас вскоре опять
перебросят на юг, где ситуация критическая. После нескольких вылетов в район
Брянска мы и в самом деле возвращаемся в Харьков. На этот раз мы базируемся
на аэродроме к югу от города.
11. НАЗАД К ДНЕПРУ
И здесь, на Харьковском фронте за последние несколько месяцев произошли
большие перемены. Наши дивизии полного состава были выведены и Советы
перешли в наступление. Всего через один или два дня после нашего прибытия
советские снаряды начали падать на город. На нашем аэродроме не было больших
запасов горючего или бомб, поэтому еще один перевод на другой, более
безопасный аэродром не оказался неожиданностью. Новая база находится в 150
км к югу, недалеко от деревни Димитриевка. Поскольку расстояние до фронта
оказалось довольно большим, мы пользуемся двумя аэродромами подскока, один в
Барвенково, откуда мы летаем в район Изюма, и другой, в Сталино, для полетов
на Миусский фронт. На каждом из этих аэродромов находится по небольшой
группе механиков, которые обслуживают наши самолеты после полетов. По Донцу
и Миусу созданы рубежи обороны, которые подвергаются сильным советским
атакам. Часто наш оперативный офицер назначает для нас ту же самую старую
цель: тот же самый лес, тот же овраг. Мы вскоре уже обходимся без чтения
карт и прочей чепухи. Как говорил когда-то Стин: "Мы уже большие ребята"!
Во время одного из наших первых вылетов в район Изюма кто-то вызывает
по радио: "Хеннелора!" - это мой позывной - "Это не ты тот самый парень,
который для нас "орехи колол?". Я не отвечаю и он повторяет свой вопрос
снова и снова. Неожиданно я узнаю этот голос. Это один из офицеров разведки,
с которым мы часто взаимодействовали и с дивизией которого мы всегда
достигали наилучшего взаимопонимания. Конечно, это противоречит правилам
соблюдения секретности, но я не могу не поддаться искушению и отвечаю, что я
действительно "колол для них орехи" (танки), а он сам, насколько я помню,
увлекался футболом. Он немедленно признается в этом и все развеселившиеся
экипажи, слышавшие наш разговор, пикируют навстречу яростно лающим зениткам.
Этот офицер службы разведки Люфтваффе, по фамилии Эпп, был одним из лучших
центрфорвардов венской футбольной команды. Поскольку он прикреплен к части,
находящейся в самой гуще битвы, я буду часто с ним встречаться.
Капитан Антон, принявший командование 9-1 эскадрильей после смерти
Хернера, убит на Миусе. Его самолет взорвался на выходе из пике тем же
необъяснимым образом, как это уже случалось несколько раз. Вновь погибает
один из наших "стариков", обладатель Рыцарского железного креста. Одни
экипажи погибают, на их место приходят другие, никто не задерживается
надолго - беспощадный ритм войны.
Уже чувствуется наступление осени, когда мы получаем приказ участвовать
в вылетах на Днепровский фронт, еще дальше на запад. В течение многих дней
мы вылетаем на миссии с аэродрома, находящегося к северо-западу от
Красноармейского. Здесь Советы рвутся в Донецкий промышленный район с
востока и северо-востока. По всей видимости, это крупномасштабная операция,
противник повсюду. Помимо этого они совершают беспрерывные рейды на наш
аэродром с помощью бомбардировщиков Бостон, это большая помеха, потому что
обслуживание во время налетов приходится прекращать и мы опаздываем с
вылетами. Во время этих налетов мы сидим в щелях, вырытых за самолетами и
ждем, пока иван не кончит веселиться. К счастью, наши потери в самолетах и
снаряжении относительно невелики.
Никто не говорит нам, что армейские части, проходящие мимо нашего
аэродрома, почти самые последние и иван идет за ними по пятам. Проходит
совсем немного времени и мы убеждаемся в этом сами. Мы взлетаем с западного
аэродрома и пролетая над городом, набираем высоту. Нам предстоит атаковать
вражеские войска в 40 км к северо-востоку. Находясь над другим концом города
я вижу вдали и на некотором расстоянии от шести до восьми танков, они
закамуфлированы и похожи на наши собственные машины. Тем не менее, форма их
корпусов кажется мне весьма странной. Мои размышления прерывает Хеншель:
"Давайте посмотрим на эти немецкие танки на обратном пути".
Мы летим к цели. Значительно дальше к западу я встречаюсь с сильными
вражескими частями, никакого следа немецких войск.
Мы летим обратно и видим эти танки с близкого расстояния. Это все Т-34,
- русские! Их экипажи стоят позади машин, изучая карту, по-видимому, у них
проводится инструктаж. Испуганные нашим появлением, они разбегаются и
карабкаются в свои танки. Но в этот момент мы не может ничего сделать,
потому что мы должны вначале приземлиться и пополнить амуницию. Тем
временем, Советы входят в город. Наш аэродром расположен на другой его
стороне. Через десять минут я снова взлетаю и ищу эти танки среди домов.
Когда их атакуют, танки резко поворачивают, прячутся за дома и быстро
исчезают из поля зрения. Я уничтожаю четыре из них. Куда пошли остальные?
Они могут появиться на нашем аэродроме в любую минуту. Мы не можем
эвакуировать его, поскольку часть наземного персонала находится в городе и
мы должны ждать, пока они не вернуться обратно. Только сейчас я вспоминаю,
что послал одного из наших офицеров в армейские склады, находящиеся в
восточной части города. Ему необыкновенно повезло. Позднее выяснилось, что
его автомобиль тронулся в ту самую секунду, когда Т-34 огибал угол
складского здания. Дав полный газ и плотно сжав колени, чтобы они не так
тряслись, он смог умчаться прочь целым и невредимым.
Я вылетаю еще раз. Эскадрилья не может лететь вместе со мной, иначе у
нас не хватит горючего для неизбежного перелета в Павловку. Я могу лишь
надеяться, что к моменту моего возвращения все наши люди уже соберутся на
аэродроме. После долгих поисков я замечаю два танка в западной части города
и уничтожаю их. По-видимому, они двигались в нашу сторону, чтобы выкурить
осиное гнездо "Штук". Самое время убираться прочь и успев поджечь все
неисправные самолеты, мы взлетаем. В то время как мы делаем круг над
аэродромом, чтобы построиться в боевой порядок, я вижу разрывы танковых
снарядов на окраине аэродрома. Им в конце концов удалось достичь нашей базы,
но нас уже там нет.
Компас указывает на запад северо-запад. Немного погодя мы летим над
дорогой на малой высоте. По нам открывают сильный огонь моторизованная
колонна, которая движется под охраной танков. Мы разделяемся и начинаем
кружить над машинами: советские танки и грузовики, в основном американского
производства, следовательно, это русские. Признаюсь, я озадачен, как эти
парни оказались так далеко к западу, но это могут быть только русские. Мы
набираем высоту и я отдаю приказ атаковать зенитные установки, которые
должны быть нейтрализованы в первую очередь, так чтобы мы могли начать атаки
с малой высоты без помех.
После того как мы утихомирили большую часть зениток, мы поделили
колонну на части и расстреляли ее. День медленно идет к закату, вся дорога
выглядит как огненная змея, это сплошная пробка из горящих машин и танков,
которые не сумели свернуть с дороги вправо или влево. Мы никого не пощадили,
материальные потери Советов снова велики. Но что это? Я пролетаю над тремя
или четырьмя машинами впереди колонны, на их радиаторах наши флаги. Это
грузовики немецкого производства. Из канав по обе стороны дороги вылетают
белые сигнальные ракеты. Это сигнал наших собственных войск. У меня давно не
было такого леденящего чувства в животе. Я бы охотно врезался в землю
где-нибудь прямо здесь. Могла ли эта колонна быть немецкой? Все горит. Но
почему мы подверглись такому сильному обстрелу из грузовиков? Как оказались
здесь американские автомашины? Помимо этого, я своими глазами видел бегущих
людей в коричневой форме! Пот струится по лицу, меня охватывает отупляющее
чувство паники.
Уже совсем стемнело, когда мы приземляемся в Павловке. Никто из нас не
произносит ни слова. Была ли эта колонна немецкой? Неопределенность душит
нас. Я никак не могу выяснить по телефону у армии или Люфтваффе, чья это
была колонна. К полуночи прибывают несколько солдат. Оперативный офицер
прерывает мой крайне беспокойный сон и говорит, что есть важные новости.
Наши армейские коллеги хотят поблагодарить нас за то, что мы помогли им
сбежать. Они рассказывают, что их грузовики были захвачены вражеской
колонной. Они только успели отбежать на сотню метров, чтобы укрыться от
русского огня в канавах в стороне от дороги. Именно в этот момент мы
появились на сцене и расстреляли иванов. Наши парни немедленно
воспользовались ситуацией и сумели скрыться. Это снимает с меня тяжкий груз
и я разделяю ликование наших собратьев по оружию.
Спустя некоторое время после этого случая мы оказываемся в
Днепропетровске. Аэродром находится на восточном берегу Днепра, очень далеко
от наших казарм в центре города. Для обычного русского города это место
производит хорошее впечатление, такое же, как и Харьков. Советские
бомбардировщики и штурмовики почти каждый день атакуют мосты на Днепре в
центре города. Красные надеются, что уничтожив их, они отрежут путь к
отступлению немецким войскам и сделают невозможным снабжение боеприпасами и
резервами нашей армейской группы. До сих пор мы не видели, что они добились
в своих атаках на мост какого-нибудь успеха. Но жители торжествуют. Как
только советские самолеты исчезают из виду, они бросаются к Днепру с
корзинами, потому что успели заметить, что после каждого налета на
поверхности появляется большое количество оглушенной рыбы. Похоже, столько
рыбы в городе давно не ели. Мы летаем то на северо-восток, то на юг по мере
того как Советы движутся вперед к Днепру в надежде не допустить создание
нашей линии обороны по реке и консолидировать позиции. В то же самое время
когда мы перемещаем нашу базу из Днепропетровска в Большую Костромку, в 120
километрах дальше к западу, я теряю Беккера. Он переведен в штаб
авиадивизии. Долгое время я сопротивляюсь его переводу, поскольку он
принадлежит нашему "семейному кругу", но это бесполезно и после долгих
переговоров принимается окончательное решение.
12. ВСЕ ДАЛЬШЕ НА ЗАПАД
Большая Костромка - типичная русская деревня, со всеми преимуществами и
недостатками, которые из этого проистекают. Для нас, жителей Центральной
Европы, недостатки перевешивают. Деревня сильно разбросана и состоит в
основном из глинобитных хижин, лишь немногие дома выстроены из камня.
Уличная сеть возникла сама собой, без всякого плана, это просто немощенные
проезды, которые пересекаются под самыми причудливыми углами. В плохую
погоду наши автомашины тонут в грязи по самые оси так, что их невозможно
потом вытащить. Аэродром находится на северном конце деревни, по дороге на
Апостолово, которая почти непроходима для автотранспорта. Поэтому наш
персонал не теряет времени и для того, чтобы сохранить мобильность, начинает
использовать лошадей и волов, запряженных в повозки. Экипажи часто должны
подъезжать к своим самолетам верхом на лошадях, они влезают на крыло своего
самолета прямо с седла, потому что взлетная полоса выглядит немногим лучше,
чем дороги. В этих погодных условиях она напоминает океан грязи с крошечными
островками, и если бы не широкие шины Ю-87, мы вообще не могли бы взлететь.
Наше жилье разбросано по всей деревне, штаб эскадрильи расквартирован в
здании школы на ее южном краю. Здесь у нас есть даже офицерская столовая.
Площадь перед зданием часто превращается в огромную лужу и когда она
замерзает, что иногда случается, мы играем здесь в хоккей. Эберсбах и
Фиккель никогда не упускают возможности поиграть. Недавно, тем не менее, они
несколько охладели к игре, все ноги у них в синяках. Когда погода портится,
хоккейные ворота переносят под крышу, уменьшенное хоккейное поле доставляет
больше хлопот вратарям. Мебель от хоккея не страдает, потому что ее попросту
нет.
Русские потрясены множеством мелких предметов, которые наши солдаты
возят с собой. Они думают, что все эти любительские фотографии наших домов,
наших комнат, наших девушек являются пропагандой. Приходится тратить очень
много времени чтобы убедить их, что все это подлинное, что немцы вовсе не
людоеды. Через несколько дней после нашего прилета русские подошли и
спросили, можно ли им снова повестить на стены иконы и распятия. Раньше, при
советской власти, им приходилось все это прятать из-за неодобрения сына,
дочери или комиссара. То, что мы не выдвигаем никаких возражений, по всей
видимости воодушевляет их. Мы пытаемся им объяснить, что и в наших домах
тоже есть распятия и религиозные картины, но они верят этому с большим
трудом. Спешно они водружают в "красных углах" иконы и вновь и вновь
выражают надежду, что это разрешение не будет отменено. Они живут в страхе
перед комиссарами, которые держат всю деревню под наблюдением и шпионят за
ее обитателями. Пост главного доносчика часто занимает директор школы.
В настоящее время мы живем в заколдованном царстве грязи и переживаем
вытекающие из этого трудности в снабжении, даже продовольствием. Когда я
лечу низко над Днепром, то часто вижу как и наши и русские войска кидают
ручные гранаты в воду и ловят оглушенную рыбу. Мы воюем, по Днепру проходит
линия фронта, но каждая возможность накормить войска должна быть
использована. И вот однажды я решаю попытать удачу с небольшой 50-кг бомбой.
Гослер, наш квартирмейстер, послан во главе группы нестроевых солдат к
Днепру. Перед их уходом я показываю им на карте участок реки, где
намереваюсь сбросить бомбу. Покружив немного над рекой и дождавшись, когда я
смогу опознать наших парней, я бросаю бомбу с высоты 15-20 метров. Она
падает у самого берега и после короткой задержки взрывается. Наши внизу
должно быть испуганы взрывом, потому что бросаются на землю. Несколько
догадливых рыбаков, которые занимались промыслом на середине реки с борта
какой-то древней посудины, чуть было не перевернувшейся от волны, вызванной
взрывом, быстро подплывают и начинают собирать оглушенную рыбу. Сверху я
вижу белые брюха мертвой рыбы, плавающей на поверхности. Солдаты вступают в
сражение и пытаются вытащить как можно больше рыбы. На берегу появляются
новые рыбаки и также начинают выбрасывать рыбу на отмель. Через несколько
часов после моего возвращения грузовик с рыболовной партией возвращается с
Днепра, с собой они привозят несколько центнеров рыбы. Среди улова несколько
огромных экземпляров, которые весят по 30-40 кг, в основном осетры и
разновидность речного карпа. В течение следующих десяти дней мы организуем
настоящие оргии и находим рыбную диету великолепной. Вкуснее всего
оказывается осетрина, копченая или вареная, огромные карпы также вполне
съедобны. Через пару недель с неменьшим успехом проводится вторая рыболовная
экспедиция.
Мы вылетаем на боевые задания почти каждый день и в самых разных
направлениях. К востоку и юго-востоку советские орудия, сосредоточенные у
Мелитополя, продолжают артиллерийские обстрелы нашего Никопольского
плацдарма. Среди названий на карте много немецких: Гейдельберг, Грюнталь,
Густавфельд. Здесь находятся дома немецких переселенцев, прадеды которых
осваивали этот район несколько столетий назад. К северу от нас, в районе
Запорожья, фронт поворачивает к востоку и проходит по Днепру. Еще дальше,
после того, как он пересекает реку, начинается Кременчугский сектор. За
русскими линиями остался Днепропетровск. В своей обычной манере Советы
оказывают давление в разных местах и им часто удается прорывать фронт на
небольшую глубину. Ситуация восстанавливается с помощью контратак, которые
обычно проводят бронетанковые дивизии. В промышленном центре Кривой Рог,
который расположен к северу от нас, прямо на линии фронта, находится
бетонная взлетная полоса. Но мы не можем ей пользоваться.
Однажды утром советская атака достигает Кривого Рога и нашего
аэродрома. Основной удар наносится с севера, со стороны Пятихатки. Здесь
пропадает без вести капитан Менде. Несмотря на самые отчаянные поиски мы не
можем найти нашего доброго товарища, которого поглотили бескрайние просторы
России. Ситуация здесь также восстановлена с помощью контратаки и фронт
смещается на несколько километров к востоку. Снабжение наших войск идет без
помех и мы вскоре переключаемся на мосты через Днепр. Затем нашей целью
становится группировка противника между Кременчугом и Днепропетровском.
Однажды утром, когда начинается новое наступление русских с севера, я должен
вылетать в плохую погоду. Моей задачей является получение общей картины
расположения вражеских войск и оценка шансов успешной атаки более крупными
силами. Перед вылетом мне сообщают, что одна из деревень в зоне боя все еще
удерживается нашими войсками, но их постоянно атакуют и им срочно нужна
помощь. С этой частью должен быть установлен контакт и авианаводчик уже
находится на месте.
Наша тройка идет в район цели под низкими облаками. Я слышу в наушниках
голос знакомого авианаводчика и надеюсь, что мне было приказано установить
связь именно с ним, а не с каким-то другим офицером. Я должен здесь
упомянуть, что каждый авианаводчик хочет нашей поддержки для своей
собственной дивизии. Мы вынуждены настаивать на том, чтобы нам сообщали
позывной данной части. Потребность в нас настолько велика, что для
удовлетворения всех запросов нам понадобилось бы раз в двадцать больше людей
и самолетов. Судя по голосу, со мной снова говорит футболист Эпп, но и без
его помощи я уже заметил концентрацию вражеских войск в трем километрах
впереди. Я все еще лечу над нашими позициями, как вдруг, накренив машину,
вижу всп
...Закладка в соц.сетях
