Жанр: Электронное издание
berberova
...у, видимо,
автоматически, когда вы кончили вашу фразу, моментально, - могила Ходасевича
на кладбище в Биянкуре... Это серьезно. Я всегда помню об этом месте. Я
приезжаю в Париж, на следующий день беру такси и еду туда смотреть, всё ли в
порядке, и всё в порядке бывает всегда, потому что не только я езжу туда, но и
разные другие люди. Но даже эта могила не остановила меня от переезда в
Америку. Когда я уезжала, у меня ничего не оставалось, ни дома, ни квартиры,
ничего, библиотеку и ту продала, в Нью-Йорк уехала с двумя чемоданами. Даже
эта могила меня не остановила. Вообще я не сентиментальна. И кроме того, я вам
отвечу на вопрос, который вы мне не поставили, а я его жду: "Что меня больше
всего интересует на земле?"
- "Что" или "кто"?
- "Кто" и "что" вместе. Я только одно могу сказать: люди. И когда мне из
Москвы позвонили по поводу визы и очень любезно спросили: "Нина Николаевна,
а не хотели бы вы музыку послушать хорошую, побывать на каком-либо концерте?"
- я подумала, что музыку можно слушать каждый день и здесь, а я не знаю,
приеду ли я в Россию снова, и вообще я чувствую, что мне интересно отвечать на
всякие вопросы. И я ответила: "Меня главным образом интересуют люди".
Пожалуй, не совсем точно: не только главным образом, я, собственно,
исключительно интересуюсь только людьми.
- А потом?
- А потом книгами...
- Вы встречались со многими выдающимися людьми. Кто оказал на вас
наибольшее влияние?
- Нет, я на этот вопрос не могу ответить. Книги, вероятно.
- Значит, не люди?
- Но книги, с которыми я встречалась: книги Джойса, Пруста, Кафки, книги
Андре Жида, книги современников, моих или старших современников-писателей.
Другого влияния я не чувствовала. Ну, Ходасевич, вероятно, потому что мне было
двадцать, когда ему было тридцать шесть. Конечно, он оказал на меня влияние, но
я бы особенно не придавала большого значения этому.
- Вы сказали, что для вас главное люди, а теперь получилось, что главное
все-таки книги?
- Люди не влияли, они просто интересны. Когда мне говорят: "А не хотите ли
вы поехать в Загорск? Может быть, какие-то есть места, куда бы вы хотели
поехать?" Куда? В Загорск? Зачем? Я вообще предупредила с самого начала еще,
давным-давно, год тому назад, что, если приеду, я не пойду ни на какое кладбище и
не пойду ни на какую церковь смотреть, мне это совершенно неинтересно.
- Это оригинально, потому что многие посещают прежде всего именно
могилы.
- Нет, я ни на какие могилы не пойду.
- А на могилу Пастернака?
- Нет, меня это совершенно не интересует, абсолютно!
- Могила или Пастернак?
- Могила, конечно.
Уже во взрослом состоянии я стала замечать, что русские люди считают так:
жизнь не меняется, есть основное, незыблемое. Пушкина читали мои дедушки,
Пушкина читали мои отец и мать, и я читала, и так всегда будет... Появились
ужасные вещи. "Война и мир" на восьмидесяти страницах за доллар. К экзамену
студенты покупают эту брошюрку и считают, что приобщились к Толстому. Не
помню, когда я последний раз читала Монтеня. Нет, далеко не всё живет...
- И это естественный процесс?
- Абсолютно. Мир так меняется, когда живешь так долго. Я помню эпоху до
1920-х годов, эпоху до последней большой европейской войны, тогда казалось...
Была эпоха между двумя войнами, которая совершенно смыла всё, что было в XIX
веке и в начале XX. В Европе ничего не оставалось. И теперь... Я сама не
перечитывала Пушкина сорок лет, у меня нет времени его перечитать, я знаю его
более или менее наизусть, не всё, конечно, но главное. И я не перечитываю
"Преступление и наказание", не перечитываю "Войну и мир"...
- Вы говорите, меняются времена и эпохи, а вы, пережившая уже
несколько эпох, вы иная или нет?
- Конечно.
- В каком смысле?
- Во вкусах. Прежде всего, когда я приехала в Европу с Ходасевичем, я читала
французов, немцев, читала англичан и американцев... Но от книг я стала
совершенно по-другому видеть мир и свое собственное ремесло. И вообще многое.
- А Америка вас тоже изменила?
- Уже меньше, возраст был такой, что я не была так остро восприимчива. А
потом материальные возможности не те. Я должна была с утра до вечера работать,
а вечером до одиннадцати часов ходить в школу английского языка, иначе я бы
пропала.
- А у вас есть сейчас предчувствие того, что, приехав в Советский Союз
на две недели, вы станете снова иной?
- Конечно. Это вполне вероятно, не хочу хвастать, но это большое счастье, что
в своем возрасте я могу меняться. Значит, какие-то клеточки еще не умерли. Вы,
кстати, навели меня сейчас на эту мысль. Мне совсем не хочется ехать в БуэносАйрес,
мне совсем не хочется ехать в Рио-де-Жанейро, говорят, красивые места, ну
и пусть они существуют, я им зла не желаю, но ехать туда не хочу! Меня Москва и в
особенности Ленинград привораживают, притягивают. Но, знаете, приезжающие
из России обдают меня время от времени холодной водой. Вы будете очень
разочарованы Ленинградом, говорят они, это провинциальный город, очень
консервативный (намекают, по-видимому, на "Память"). Я не очаровываюсь и не
разочаровываюсь, я просто хочу увидеть то, что я не видела столько времени,
услышать русскую речь, которой была лишена, для писателя это очень много
значит. И речь эта, по-видимому, другая, не та, которой говорили мои деды и
родители, нет, и даже в эмиграции, но все-таки русская речь.
- Вы написали одну из самых принципиальных, а может быть, самых
скандальных книг нашего времени, книгу о масонах "Люди и ложи". Я хочу
спросить вас: вы думаете о ее публикации в Советском Союзе?
- О, я хочу! Ведь в книге нет никакой двусмысленности, Боже упаси. С 1930-х
годов я записываю ритуалы масонов. Мой второй муж, Николай Васильевич
Макеев, русский человек, был одно время масоном, потом он прекратил это дело,
соскучился с ними, с ними не было особенно интересно. Я вспоминала, кого из
масонов я знала, вспоминала факты, которые открывали на прошлое глаза. И когда
я решилась, то пустилась во все тяжкие, поехала в Париж, прямо пришла в
Национальную библиотеку на второй этаж в рукописный отдел и сказала: "Можно
ли мне посмотреть масонские архивы?" Меня осмотрели с ног до головы и
сказали: "Приходите завтра в 9 часов утра, мы вам дадим ответ". Они моментально
кинулись проверять, кто я, и увидели в каталоге все мои книги, вероятно, кое-кому
позвонили. Когда я пришла, в мое распоряжение были предоставлены два или три
ящика и пустая комната. Меня интересовали только люди, только имена. И тогда я
поняла, что мне и все эти обряды, ритуалы, конечно, очень интересны: как
называть чашу, как называть председателя и т. д. Масонство XX века -
потрясающе интересно, оно связано с европейским масонством, не с шотландским,
когда все знают, кто масон, кто не масон, а с тайным обществом, с Францией. И в
верности Франции масоны давали клятву.
- Как вы работали над книгой? Кроме архива, чем еще пользовались?
- Архивы были такие, что прямо умереть. Когда я их открыла, то совершенно
онемела. Что я там нашла? Вы знаете, что А.Ф.Керенский, М.И.Терещенко и
другие министры были масонами, кроме П.Н.Милюкова? И они от французского
масонства шли. "Гранд Ореан" - "Великий Восток" французский их благословил
на открытие лож и на процветание масонства в России. Они дали масонскую
клятву, которая по уставу превышает все остальные - клятву мужа и жены, клятву
родине.
Они дали клятву - никогда не бросать Францию. И потому Керенский не
заключил мира.
- Кто из масонов, описываемых вами, сегодня жив?
- Никого не осталось, никого. Даже самый младший, из которого я
высасывала кое-какие интересные факты, масон Григорий Яковлевич Орансон,
умер здесь, в Америке, вероятно, перед тем, как я начала писать. Он знал, что я
работаю над масонством, но уже был при смерти...
- Нина Николаевна, для меня было открытием, что упомянутый вами в
книге Владимир Сосинский, которого я знал, - он умер два года назад, после
возвращения прожил в СССР почти тридцать лет, - состоял в ложе.
- Да, Сосинский был женат на дочери Виктора Чернова Ариадне ЧерновойКолбасиной.
А я и не знала, быть может, он и был последний из масонов? А может
быть, кто-нибудь еще из моего поколения, кому восемьдесят девять или девяносто,
доживает свой век в какой-нибудь богадельне?..
- Вы считаете, что историей, обществом движут какие-то теневые
правительства, тайные заговоры?
- Нет, всё тайное делается в конце концов явным. Сейчас уже этого ничего
нет, думаю, что мода прошла на масонов.
- У нас сегодня гласность, и печать пишет обо всем. Так вот, один
человек мне сказал заговорщически: "Ты заметил, что когда Горбачев стал
генсеком, то первый визит иностранной делегации был с Мальты. Так что
Горбачев-то - масон!"
- Это так глупо, просто стыдно за человека, который так думает. Во-первых,
Горбачев никак не мог быть масоном, потому что в Советском Союзе всех масонов
уничтожили и никакого тайного общества, как вы сами понимаете, в Москве быть
не могло. Затем, что такое мальтийцы? Мальтийского ордена не существует с XVIII
века. Николай I запретил масонство, и оно весь XIX век не существовало вообще.
Вместо того, чтобы врать всё это и выдумывать, почему бы не поехать и не
посмотреть, что делается в западных архивах? В Гуверовском архиве покопаться, в
Парижской Национальной библиотеке...
- Вы наверняка знаете, что члены общества "Память" считают, что во
всех наших бедах виноваты евреи и масоны, что русский народ не виноват в
том, что произошло при Сталине и Брежневе. А другие считают, что во
многом виноват именно народ, допустивший чудовищные преступления.
- Смотря как относиться к роли интеллигенции... Если считать, как считали
очень многие, что интеллигенция ничего не может сделать с народом, что народ
такой косный, такой безграмотный, а безграмотный потому, что Николай II
запрещал им грамоту преподавать. Девяносто процентов крестьянского населения
было необразованным. Николай II и его министры всё время палки в колеса
втыкали, чтобы мужика не учить, чтобы сына его и внука не учить грамоте, пускай,
дескать, вот так и живет народ на черном хлебе. Так что если это предположить,
тогда русская интеллигенция виновата, потому что мужик не мог всё равно ничего
сделать в 1930-х годах, недостаточно времени прошло после революции.
А если считать, что русский народ имеет чувства и мысли, не животное
безграмотное, а очень даже способный народ, тогда с этим нельзя согласиться. Но
я сужу со стороны. Я думаю, что все-таки это были интриги невероятных
преступников и разбойников, которые вокруг Сталина сидели. Не то что народ,
даже интеллигенция не была допущена к делам государства. Если уж Горький
ничего не мог сделать, что взять с других? В своей книге "Железная женщина" я не
могла сказать, потому что недостаточно была уверена, но теперь это уже
опубликовано и стало известно, что моя героиня, любовница Горького ЗакревскаяБенкендорф-Будберг,
была двойным агентом: она ГПУ доносила о Европе и
английской разведке о том, что делалось в Советском Союзе. Очень хочу, чтобы
моя книга вышла в России, потому что тогда кончится легенда, что во всем
виноваты евреи. Среди масонов были разные люди, немало было евреев, но еще
больше - армян. Два брата моего отца, племянники, мои двоюродные братья -
все были масоны. Папа не был, и я не знаю почему. Очевидно, его это не
интересовало.
- Как же все-таки вас допустили до таких секретов?
- Да, мне повезло. После того, как я поработала, архивы закрыли опять,
окончательно закрыли, вероятно, на 200 лет... Вы знаете, интерес к этой теме
огромный. Когда стало известно, что я пишу книгу о масонстве, меня просили:
"Нина Николаевна, пожалуйста, впишите моего дедушку". Я говорила: "А вы
уверены, что он масон?" - "Да-да-да, мы точно знаем, он был масон".
- А почему вы полагаете, что книга не может выйти у нас?
- Конечно, это было бы событием, потому что в истории масонства XX века
нет никакого особого проеврейства.
- А вам известно, что ваши книги тайными путями, контрабандно,
нередко с риском, привозили в Советский Союз?
- О да! И мне это приятно. Мне сообщили, что экземпляры моего "Курсива"
зачитывались до дыр.
- Сколько книг вами написано, Нина Николаевна?
- Немного. Я бы сказала так, один том ранних рассказов, которые называются
"Биянкурские праздники". Я была единственным автором в эмиграции, который
писал об эмигрантском пролетариате. И я сама жила тогда с Ходасевичем в
Биянкуре - это предместье, где заводы Рено. И очень многие чины белой армии,
не только солдаты, но и офицеры, работали там, обзаводились женами, рожали
детей, дети ходили в школу. Муж работал, а жена становилась швеей или шляпы
делала... Недавно я перечитала эти рассказы и сказала себе: "Гордиться нечем, но
и краснеть не от чего". Рассказы прежде всего интересны тем, что о пролетариате
эмиграции ничего не известно. И потом, есть какая-то невидимая связь моих
персонажей с советскими людьми того времени.
Итак, том "Биянкурских праздников", далее том длинных повестей 1940-1950-х
годов, немножко 1930-х годов. Два тома "Курсив мой", один том "Железной
женщины", один том статей, "Чайковский" - это уже семь томов. "Бородин" -
восемь, два маленьких томика стихов... Пожалуй, всё.
- Почти 10 томов!
- Но это максимум. Наберется еще том статей.
- Какую из ваших книг вы считаете главной?
- Конечно, "Курсив"!
- Ваш архив хранится в нескольких местах. Нельзя ли сделать так, чтобы
хотя бы часть его была на родине?
- Конечно, есть возможность кое-что отправить на родину, но не сейчас,
потому что у меня нет гарантии, что это всё не сожгут. Я не могу сказать, что
вообще ничего не выйдет из перестройки. Я уверена, что выйдет, и уже вышло, и
вышло довольно много. Живой пример - я сама, решившая посетить родину. Но я
могу сделать другое, то, что вам не приходит в голову. Я могу сделать серьезную
бумагу, с тем чтобы советские ученые, литературоведы могли быть допущены к
архиву после моей смерти.
- А сейчас нельзя попасть в ваш архив?
- Я могу дать вам, Феликс Николаевич, хоть сейчас письменное разрешение.
Пока я жива...
- Спасибо, Нина Николаевна! А какова судьба вашей библиотеки? И что
она собой представляет? Она для работы?
- Нет. Зачем же библиотеку иметь? В Америке никто не имеет такой
библиотеки. Покупают только исключительные книги. Или они исключительны,
если вы знаете, что библиотека их не приобретает, или они исключительны,
потому что они для вас нужны, вы хотите, чтобы они у вас были, просто такая
человеческая жадность - иметь. На самом деле, конечно, у меня не было
достаточно денег, чтобы обзавестись какой-то систематической библиотекой. Но
кое-какие книги у меня есть. Вот видите, здесь целая полка набоковских книг:
английских и русских. Это я покупала, потому что мне было приятно иметь такую
коллекцию и, кроме того, потому что мне нужно было лекции читать по ним. Но
вообще говоря, в моем положении профессора - это большая роскошь покупать
книги и иметь собственную библиотеку. Я бы сказала, что это делают профессора
очень многие, может быть, даже и большинство, но я не могла этого делать.
- А книги, которые вам дарил Владислав Ходасевич, другие ваши
знаменитые спутники, сохранились?
- О! Они все здесь. Борис Зайцев есть, Иван Бунин, может быть, есть, а может
быть, и нет, не помню... Конечно, Ходасевича книги есть дарственные, но я,
вероятно, как профессионал сама не очень ценю это. Какая разница, читать
бунинский экземпляр, подписанный "Дорогой Нине", или читать его в
библиотеке? Это, между прочим, расстраивало моих родителей, что я ничего не
коллекционировала. "Саша коллекционирует бабочек, Маша коллекционирует
цветочки, а ты ничего. Заводи гербарий", - говорили мне домашние. А я не
хотела. Очевидно, такого таланта во мне нет.
- А что такое для вас советский читатель?
- Советский читатель? Видите ли, я по старой русской привычке все-таки
думаю о читателе литературы как об интеллигенте. Правда, мои книги - это не
крестьянская литература, не рабочая литература, это всё интеллигентская
литература. Но я вам скажу такую вещь: все, кого я здесь встречала, кто приехал
сюда в последние пятнадцать лет, - это был великий сход, тут же и еврейство,
армянство, много русских... И вот я не помню человека, который бы не сказал: "А я
читал ваш "Курсив". Все читали. Для меня это интеллигенция, советский читатель,
который знает меня в России.
- В последнее время у нас возрос интерес к Зинаиде Гиппиус и Дмитрию
Мережковскому, с которыми вы, конечно, общались. Как вы считаете,
достойно ли внимания их творчество для советского читателя?
- Еще как! Они достойны, и их надо печатать. Как исторический документ, а
не как сегодняшний день. На сегодняшний день их идеология совершенно не
годится. Они были бы в ужасе, если бы они посмотрели на Францию, Россию или
на Америку сейчас. Ничего не осталось от прежнего. И Пушкина в XXI веке не
будет, как французы не читают дивных поэтов XVI века. Гиппиус и Мережковский
так же не годятся, как если бы я на себя пыталась надеть обувь пятилетнего
младенца. Но исторически то, что они делали в литературе и в искусстве, это очень
интересно. Мережковский - чудная русская фигура. Как они оба тосковали по
России!..
- А как вы относитесь к поэзии Гиппиус?
- Она была замечательным лирическим поэтом. Вообще русским читателям
надо еще многое вернуть. Надо бы издать антологию зарубежных русских поэтов,
включая, естественно, и Дальний Восток - Харбин, Шанхай, там было два или
три талантливых поэта, в Париже было человек пять. Я бы рекомендовала
Смоленского, Георгия Иванова, Ладинского.
- Каковы ваши отношения с третьей эмиграцией?
- Я ее недостаточно знаю, хотя лично знаю очень многих, но я их очень мало
читала, потому что я уже до такой степени занята, что и на письмо трудно
ответить, не то что читать большие романы. Читала Войновича. Он такой милый
сам, мне приятный как личность, я не хочу сказать о нем плохого слова, но его
роман... этот последний "Москва 2042" о XXI веке я едва дочитала...
- Как вы восприняли присуждение Иосифу Бродскому Нобелевской
премии?
- Большой поэт, но не прозаик, и по-английски я его считаю большим поэтом,
хотя американцы этого не считают. Слависты, которых я знаю, считают, что он
замечательный русский поэт. А я чувствую, что он замечателен и по-русски, и поанглийски.
Я вообще его английскому языку прямо диву даюсь. Так великолепно
может сочинять стихи. Когда получил Нобелевскую премию, это для нас всех была
радостная весть.
- Вы считаете, эта премия - подлинная заслуга или везенье,
обстоятельства?
- Конечно, она заслуженна. Давали премию иногда совершенно не тем людям,
давали Ромену Роллану, которого уже пятьдесят лет ни один француз не читает!
Кстати, как человек он был необыкновенно противный, а не только как писатель,
бездарный, под конец жизни опьяненный своей славой и нобелевскими
привилегиями...
Но Бродскому желаю всякого благополучия, я страшно рада была, когда он
получил премию. Это был чудный день, мы все друг другу звонили!..
Прощаясь после долгого разговора, Нина Николаевна сказала с юмором, что ее
приезд в Россию - это всё равно что "Писемский воскреснет!" Я ответил:
"Быть может, не знаю..." И вспомнил четыре строки, написанные Берберовой
давным-давно: "Я говорю: я не в изгнанье, я не ищу земных путей. Я не в изгнанье,
я - в посланье, легко мне жить среди людей". Возвращение к нам эмиграции -
это посланье нам же из нашего прошлого. Так примем с достоинством
посланников. Не унижая и не унижаясь.
Август 1989 г.
P.S. 5 сентября 1989 года рейсом Эр-Франс из Парижа в Mocкву прилетела
Нина Николаевна Берберова. Повторяю, она не была на родине шестьдесят семь
лет.
Феликс Медведев
Источник: Н. Берберова. "Курсив мой", Автобиография.
Издательство: "Согласие", Москва, 1996.
"МОЙ УСПЕХ В МОСКВЕ - ЭТО ЧУДО"
Провожая Нину Берберову в Америку
Ее диалог с родиной, в сущности, не прерывался, хотя столько лет она жила
вдали от нее. Ни в каком сне не мыслила и не мечтала снова увидеть Ленинград,
Москву, Россию.
Вечера, приемы, посиделки... В залах сотни, тысячи людей. Тьма записок,
вопросы, вопросы, вопросы... Нина Берберова в Москве и Ленинграде.
- Мережковский никогда не смеялся. Бунин хохотал в злобе... О книгах Ирины
Одоевцевой "На берегах Невы" и на "Берегах Сены"? Бунин выведен превосходно,
есть и другие интересные страницы. Саму Ирину Владимировну не видела, не
удивляйтесь, с тридцать девятого года, помню ее тонкой, изящной блондинкой... О
Николае II? Девяносто пять процентов населения держал в темноте, не прощаю
ему, до чего довел страну... В Марине Цветаевой было что-то трагическое от
рождения. С людьми ей было страшно трудно, и с близкими, и с чужими она была
как будто с другой планеты. Для нее всё было не так. Она сама творила вокруг себя
драмы. Из-за тяжелого характера многие от нее отворачивались... Считаю, что во
всей эмиграции гением был только Набоков... Из нынешних советских писателей
не знаю почти никого. Ким? Не знаю. Татьяна Толстая? Не знаю. Петрушевская?
Не читала. Анастасия Цветаева? Не знаю... Меньшевики - это ведь только одно
поколение. Их давно уже никого нет в живых... О сталинских лагерях далеко не все
в эмиграции знали и верили, что они есть. Думали, что это всё пропаганда врагов
Сталина. Федор Раскольников явно покончил с собой, выбросился утром из окна...
А вы знаете, что Скворцов-Степанов был масон?.. Однажды А. Ремизов сказал мне:
"Россия - это сон"... Из современной музыки очень высоко ставлю и ценю
Шнитке... Одно из потрясений - письмо Лили Брик из Финляндии с
восторженными словами о "Курсиве"... Я говорила себе: "Боже мой! Это сон,
сказка - эти замечательные слова о моей книге". После этих слов всё остальное
так меня не ударяло. Как Маяковский относился к Ходасевичу? По-моему, и он, и
Лиля Юрьевна его ненавидели. Эльза Триоле от меня отворачивалась...
Совершенно случайно прочитала в журнале "Октябрь" рассказы Трапезникова. Вы
знаете, очень талантливый писатель... Возмущена некоторыми вашими
литературоведами: они приезжают в США, в архивы, и просто воруют документы,
вырезают прямо-таки варварски... Совершенно потрясена Ленинградом, его
провинциальностью - как же можно до такого довести великий город: блеклые
дома, обшарпанные, запущенные, всё заколочено, подколочено, в дверях торчат
гвозди, двери болтаются, в подъездах грязно и страшно. Не то, что было когда-то.
Конечно, люди грели душу, и их тепло, внимание ко мне не забудутся. Примирил
меня с Ленинградом вид из моей гостиницы, вид на мосты, Адмиралтейство,
залив, на растреллиевские дворцы. За один этот вид всё можно отдать... В
эмиграции мы никогда не говорили о будущем, оно было для нас темно. Но мы
ошиблись.
- Нина Николаевна, в предисловии к тому стихов Ходасевича в большой
серии "Библиотеки поэта", только что изданному у нас, написано: "22 июня
1922 года Ходасевич вместе с молодой поэтессой Берберовой покидает Россию
и через Ригу прибывает в Берлин. Начинается жизнь, полная скитаний,
поисков работы, часто почти нищенская и почти всегда трагическая". А что
было дальше, как вам жилось?
- Я думаю, что всё это чуть-чуть преувеличено. В Берлине в это время
собралось неимоверное количество русских, и мы не чувствовали себя так одиноко
и убого, как может показаться неискушенному человеку. Ходасевича, который был
уже популярен в России, все привечали. Среди издателей были его друзья. Нас
печатали, надо было только не лениться, работать. Однажды Ходасевич уговорил
меня взяться за перевод знаменитого романа де Лакло "Опасные связи". За этот
перевод я получила свой первый гонорар.
Жилось, конечно, нелегко, немецкая марка всё падала и падала и уже почти
ничего не стоила. До сих пор помню какого-то господина, стоявшего сзади меня в
очереди и с глубокомысленным видом произносившего (так и не понимаю, была
ли это шутка): "Всё очень вздорожало". Когда в магазинах уже не было ни хлеба,
ни мяса и жизнь стала невыносимой, мы переехали в Саар, где жил Горький. Я
скажу вам об одной детали, о которой я крайне редко рассказываю, но именно она
решила всё. Ходасевич всё время думал, что пройдет год, два - и мы вернемся, но
прошло три года, и истек срок действия наших так называемых красных паспортов.
Их номера были, кажется, пятнадцатый и шестнадцатый. Первый вроде бы
значился за Эренбургом. Одними из первых мы законным образом выехали из
России и таким же законным образом хотели вернуться домой. Так что, когда
Ходасевич собрался в консульство, я была спокойна и даже не хотела с ним идти. Я
была уверена, что визы нам продлят. Из консульства мы вернулись убитые: нас
известили, что паспорта выданы на три года и что мы немедленно, чуть ли не на
следующий день, должны покинуть пределы Франции. Ходасевич почувствовал,
что нам отрезают путь. И сразу же как будто по чьей-то команде перестали
приходить переводы на получение гонораров за пьесу, которая с огромным
успехом шла в Малом театре. Ходасевич был переводчиком пьесы, и деньги, до
этого регулярно высылаемые из Москвы, нас очень поддерживали. Так вот,
оказывается, был, не знаю, гласный или негласный, такой закон: не продлять
паспорта тем, кто брал его на год или два. Это только в легенде, что Ходасевич
якобы сказал: "Я эмигрант, и я не поеду в Россию"...
О первом гонораре за рассказы об эмигрантском пролетариате Нина
Берберова вспоминает так. Году в двадцать седьмом, чтобы заплатить за
квартиру, в которой жила с Ходасевичем, она стала писать для газет небольшие
рассказы о жизни простого русского люда. Прибывшие из России молодые люди
разных сословий и званий шли работать на заводы Рено. Надо было жить, и надо
было выжить. Кто-то открывал крохотную продуктовую лавчонку, кто-то
сапожную мастерскую, красильню. Так вот, после нескольких публикаций, когда ее
имя стало уже известно, один русский сапожник отказался брать с нее деньги за
починку каблуков. "Спасибо, что вы не гнушаетесь нашей жизнью", - сказал он
при этом.
- Сейчас, когда меня стали вдруг издавать и переиздава
Закладка в соц.сетях
