Григорий Белых
"Шкидские рассказы"
Белогвардеец
Рассказы - 0
Аннотация
"Шкидские рассказы" - это яркие зарисовки из жизни интерната для беспризорных,
школы имени Ф. М. Достоевского.
Григорий Георгиевич Белых
Белогвардеец
Кончилось голодное лето девятнадцатого года. Моросил, не переставая, нудный
дождичек, с шуршаньем, струйками сбегая со стен домов. В темных переулках посвистывал
ледяной ветер.
Жались в очередях мокрые и прозябшие петербургские жители. Шепотком рассказывали:
- Двигается сам генерал Юденич, а с ним офицерские полки. Командуют офицерскими
полками латышские полковники; френчи на них англичанами пошиты, а пулеметы и танки
французы прислали, чтобы доконать большевиков...
- Где ж тут устоять?
- Юденич-то, говорят, булки с аэропланов кидает. Как увидят наши аэроплан Юденича,
бегут за ним, дерутся из-за булок...
Это был тяжелый год для Шкиды. Не было дров, не было одежды, обуви. Ничего не было.
Хлеба выдавали по четвертке на день - осьмушку утром, осьмушку вечером. Кормили
мороженой картошкой с тюленьим жиром.
В Губоно поговаривали: надо расформировать детдом. Викниксор каждый день ездил
туда, ругался, просил, требовал. Викниксор хотел сохранить школу.
В эти дни не брали в Шкиду новых воспитанников. Но однажды на шкидском дворе
появилась маленькая, худенькая женщина в потертом плюшевом жакете, а за нею, понурив
голову, плелся мальчишка в дырявых валенках и в зеленом солдатском ватнике. Маленькая
женщина пришла в канцелярию и спросила заведующего. Когда Викниксор покашливая вышел
ей навстречу, женщина торопливо вытолкнула вперед упиравшегося мальчишку и плаксиво
запричитала:
- Ради бога!.. Господин заведующий, примите сына... С голоду умираем...
- Нет! - сурово отрезал Викниксор, - не могу... Женщина тихо охнула, отшатнулась,
минуту стояла неподвижно и вдруг повалилась на колени, припав головой к ногам Викниксора.
Викниксор испуганно кряхнул, быстро отдернул ногу.
- Что за безобразие!.. Гражданка!.. - начал было он, пятясь, но видя, что женщина
подползает к нему, поспешно сказал:
- Хорошо, хорошо! Сейчас же встаньте... Мальчик остается, я поговорю...
Женщина сразу перестала плакать. Поднялась с колен, высморкалась и заговорила:
- Дай вам Бог счастья...
Но Викниксор не дал ей продолжать.
- Дежурный, ключ! - сердито крикнул он на кухню. - Открой двери.
Кончилась перемена. В четвертом отделении все уже были на местах. В ожидании урока
занимались своим делом. Джапаридзе вычерчивал на большом листе новую схему
изобретенного им вечного двигателя. Горбушка и Мамочка решали задачи. Купец продавал
Воробью дырявый валенок с оторванным голенищем.
- Купи!.. - рычал он, хватая за горло Воробья. - Ну-у?
- Куда же мне его?
- А мне куда?
Бобер, стуча кулаками по парте, распевал куплеты:
Нету хлеба, нету масла,
Электричество погасло.
Дайте свету!
У доски, задумавшись, стоял Янкель. Потом спросил:
- Какой у нас сейчас урок?
- История. Сашкец! - ответили ему.
Тогда Янкель крупно написал на доске: "Страсть не люблю уроков истории".
За дверью раздались знакомые быстрые шаги Сашкеца. Все мигом заняли свои места.
Вошел преподаватель, а за ним мальчишка в зеленом ватнике, с узенькой, похожей на
крысиную, мордочкой.
- Сядь сюда, - сказал Сашкец новенькому, указывая на пустующую последнюю парту.
Новенький сел. Сашкец быстро прошел к столу, бросил книги, поправил пенсне и поздоровался
с классом. Потом мельком оглядел комнату, заметил на доске надпись Янкеля, стер и сел за
стол.
- Приступим, товарищи, к уроку, - сказал он.
В классе сразу стало тихо. Исчезли с парт посторонние книги, Джапаридзе запрятал свои
чертежи, Янкель состроил умное лицо и, закатив глаза, замер, делая вид, что внимательно
слушает. Но потом и вправду заслушался. Рассказывал Сашкец интересно, весело. Сорок минут
прошли незаметно. Даже вздрогнули все, когда грянул звонок.
- Надеюсь, товарищи, вы хорошо запомнили? - сказал Сашкец, протирая пенсне. - На
следующем уроке буду спрашивать. Постарайтесь отвечать бодро, как и подобает шкидцам...
Ребята засмеялись.
- Держите карман шире, - хмыкнул Купец.

- Кауфман! - грозно сказал Сашкец. - Что такое? Почему я должен держать карман
шире?
- Потому что не ответят.
- А почему не ответят?
- Хлебентуса маловато! - крикнул Японец с Камчатки. - Супешник дерьмовый. Жрать
хотца!..
- С осьмушки котелок не варит, - хмыкнул Купец.
- Товарищи! - Сашкец развел руками. - Как вам не стыдно! Правительство заботится о
вас, оно отдает вам последнее: сапоги, дрова, хлеб.
- Которого нет! - крикнул Мамочка.
Снова ребята засмеялись. Каждый день ругались ребята с воспитателем, не потому, что
были очень голодны, а просто желая подразнить его.
Беззлобно ругались, по-дружески. Но сегодня спор окончился неожиданно мрачно. С
задней скамьи, заглушая смех и разговор, вдруг прозвучал незнакомый голос:
- Жиды виноваты! Оттого голод!
Тон был злой, не похожий на общий. Все с удивлением взглянули в ту сторону, откуда
был голос, и увидели новенького. Новенький, уткнувшись в засаленный ворот ватника,
исподлобья озирался по сторонам. Некоторое время ребята молча разглядывали его, потом
Янкель удивленно протянул:
- Вот так отмочил!
- Ай да парень! - усмехнулся Купец и дернул его за рукав. - Это кто же "жиды"? А?
- Все, - ответил новенький.
- И Ленин жид? - подмигивая крикнул Мамочка.
- И Ленин, - мрачно сказал новенький. Весь класс дружно захохотал.
- Довольно! - вдруг резко сказал Сашкец и, нахмурившись, спросил у новичка:
- Как звать?
- Толя Коренев, - ответил мальчишка.
- Ну так слушай! - сказал Сашкец. - У нас в школе таких вещей не говорят. А слово
"жид" забудь - понял? Я после с тобой потолкую...
Зазвенел звонок, и Бобер, неистово колотя кулаками по парте, снова запел:
Нету хлеба, нету масла!..
Мотька Цыпка был самый тихий воспитанник во втором отделении. Он не кричал и не
кувыркался вместе со всеми в переменах, никогда и ни с кем не стыкался, чтобы померяться
силами. На уроках он не швырялся жеваной бумагой, не кукарекал и не воровал карандашей с
учительского стола.
Мотька Цыпка тихо сидел за партой рядом со своим сламщиком Косаревым, и пока тот
кукарекал и швырял жеваной бумагой, Цыпка решал задачи за себя и за сламщика. Цыпка был
старостой. Он назначал дежурного и следил за уборкой.
На третий день после поступления в детдом, новенького Коренева переселили из старшего
отделения во второе. Старшие решали уже уравнения с одним неизвестным, а Коренев
только-только таблицу умножения зазубрил. Вот его и перевели.
Первый день Коренев вел себя тихо. Приглядывался к ребята. Потом успокоился. Народ
здесь был все мелкий, не похожий на старшеклассников.
- Плашкеты! - пренебрежительно сказал он своему соседу по парте. Сосед его Шамала,
толстый, розовый, губастый, прозванный так за свою прожорливость, ничего не ответил, лишь
отодвинулся на всякий случай от новенького.
На другой день Цыпка, просматривая список дежурных, увидел, что список кончился.
Цыпка хотел начинать сначала, но тут вспомнил о новеньком.
- Сегодня, - сказал Цыпка, - дежурный по классу - Коренев, новенький.
Услышав свою фамилию, Коренев поднял голову.
- Что? - спросил он. - Почему я?.. Я только что пришел и сразу дежурить?
- Список кончился, - сказал Цыпка.
- А начинай сначала.
- Я уже тебя записал, - сказал Цыпка.
- Я тебя запишу! - заорал Коренев.
Но тут весь класс вступился за Цыпку. Коренев испугался и подчинился. Весь день он
злобно косился на Цыпку и шипел в ухо Шамале:
- Выбрали старосту! Без жида не могли? Я вот ему...
Вечером Коренев и Цыпка столкнулись в пустынном коридоре второго этажа. Коренев,
усмехаясь, загородил дорогу. Цыпка остановился.
- Жид! - сказал Коренев. Цыпка промолчал.
- Зачем меня дежурить назначил?
- Надо было - и назначил, - спокойно ответил Цыпка.
- Ах надо?.. А это видел? - крикнул Коренев, показывая Цыпке кулак. - Вот как дам
сейчас...
- А ну, попробуй! - сказал кто-то сзади. Оглянулся Коренев - стоит около него
Косарев, ноги расставил, руки в карманы.
- Попробуй, - говорит, - дай.
- А сам наступает на Коренева. Косарев парнишка крепкий - попробуй стыкнись с ним.
Отодвинулся Коренев в сторону, пропустил Цыпку с Косаревым и, только когда они уже вниз
спустились, крикнул вслед:
- За жидов заступаться? Погоди, узнаешь!..

В четвертом отделении заседала редколлегия. Готовили очередной номер стенгазеты.
Японец, примостившись у печки, писал передовицу. Воробей переписывал печатными буквами
заметку. Янкель развел желтую краску и, по привычке обсасывая кисточку, выводил большие
буквы заголовка. Рядом стоял Джапаридзе и советовал:
- Внизу красненьким, а ободочки синеньким пусти...
Когда Янкель следовал его совету, Джапаридзе удовлетворенно мотал головой и чмокал
от удовольствия.
Японец с треском бросил карандаш.
- Готово! Статья есть... Весь номер посвящаем обороне Петрограда. Материалу хватит,
и в крайнем случае пустим объявленьице, извещеньице... Жаль - стишком нет.
В этот момент скрипнула дверь, и в класс вошел Коренев.
- Что надо? - зарычал на него Купец. Коренев остановился.
- Мне редактора газеты, - сказал он. Редколлегия насторожилась, Янкель задумчиво
пососал кисточку, потом, оглядев всех, ткнул пальцем на Японца.
- Вон редактор...
Тогда Коренев вынул из кармана сложенный несколько раз тетрадочный лист и подал
Японцу.
- Это что? - удивленно спросил Японец, беря лист.
- Стихотворение сочинил, напечатайте, - сказал Коренев, и прежде, чем Японец успел
развернуть лист, Коренев выскочил из класса. Редколлегия окружила Японца.
- Ну-ка, зачти, - хихикнул Воробей.
Японец скользнул глазами по листу, и мордочка его вытянулась. Сперва фыркнул, потом
выругался и наконец громко прочел:
Есть у нас в Шкиде
Еврейчик молодой,
Цыпкой прозывается,
Сволочь он такой!
Больше на листке ничего не было.
- Ай гадюка! - сказал Джапаридзе, качая головой. - Морду ему набить...
- Таких паразитов называют антисемитами, - подумав, сказал Янкель.
- Но мы все-таки напечатаем эти стишки, - вдруг сказал Японец. - Как есть, так и
пустим, только добавим комментариев, чтобы навсегда отбить охоту писать...
Крепкая была слама у Косарева с Цыпкой. Честно делились сламщики всем, что
доставали. Цыпка подсказывал Косареву на уроках, а Косарев заступался за Цыпку, и уж никто
из ребят не задевал Мотьку, да и нужды не было. Цыпка со всяким готов был поделиться
последней осьмушкой хлеба. Но с приходом Коренева плохо стало Цыпке. Как ни заступался
Косарев, все ж успевал Коренев обидеть Мотьку. То толкнет, то щипнет, морду скривит,
отплевывается:
- Пархатый - нос горбатый!..
А Кузе и Шамале, с которыми Коренев подружился, стал жаловаться:
- Заступается Косарев-то! Жид-то ему хлеб дает, чтоб заступался... Но ничего,
доберусь! - грозился он.
И вдруг слама расстроилась. Рухнула дружба, рассыпалась как карточный домик. У
Косарева пропал ножик. Хороший, с перламутровой ручкой. Долго Косарев искал, всю парту
перерыл - нет ножа. Стал у ребят спрашивать:
- Кто ножик захапал? Отдайте... Найду - хуже будет...
Но ребята молчали. Ясно - украли ножик.
- Кто же, кроме сламщика, у тебя в парте шнырит? - сказал вдруг Коренев. - С него и
спрашивай.
Косарев поглядел на Цыпку.
- Он врет, - сказал Цыпка спокойно. - Не брал я!
- Вру? - крикнул Коренев. - А кто сегодня у него утром в ящике шманал? Кто?
- Ты лазил? - хмурясь спросил Косарев. Цыпка вспыхнул:
- Ну, лазил!
- Зачем?
- Тетрадь искал...
- А заодно и ножичек, - хихикнул Коренев.
- Чего там, - сказал Кузя. - Обыскать и все...
- Правильно, обыскивай, - подхватили ребята.
Косарев минуту колебался, потом решительно оттолкнул сламщика в сторону и полез в
его парту. Он быстро выкидывал книги и тетради, зачем-то перелистывая их, после засунул в
ящик руку и долго шарил там. Ящик был пуст. Косарев покраснел и, боясь взглянуть на Цыпку,
все еще копался в ящике. Как вдруг его рука что-то нащупала. Быстро вынул предмет, взглянул
на него и тотчас зажал в ладони.
- Циркуль мой брал?
- Нет, - сказал Цыпка.
- А что это? - крикнул Косарев, выбрасывая вперед руку. На раскрытой ладони лежал
циркуль.
- Ай да сламщик! - захохотал Коренев. - А ножичек успел заначить...
- Я не брал! - вскрикнул испуганно Цыпка, но Косарев, не отвечая, сбросил на пол его
тетради и книги.
- Убирайся к черту с моей парты, - грубо сказал он.

Отряды Юденича с неслыханной быстротой подступали к Петрограду. В городе была
паника. Газеты ежедневно сообщали о новых продвижениях противника. Красная армия
отступала. Петроград вооружался, готовясь к обороне. Каждое утро Японец, выкрав из
канцелярии газету, бежал в класс читать и делать выписки для стенновки. Стенгазета вышла
удачная. Огромными буквами во весь лист были написаны последние сообщения с фронта. Весь
правый угол занимал большой красноармеец, нарисованный Янкелем, а под красноармейцем
был лозунг: "Враг у ворот! Встретим спокойно опасность!" И наконец в центре газеты была
помещена статья:
"Господин белогвардеец Толя Коренев!
В то время как Петрограду грозит опасность со стороны зарвавшихся Юденичей, -
писала газета, - у нас в школе в этот грозный час появляются такие господа, которые
занимаются белогвардейской агитацией и антисемизмом..."
В статье предлагалось второму отделению повлиять на Коренева, а в конце были
напечатаны и стишки Коренева.
- Я думаю, что мы перехватили, - говорил Воробей во время большой перемены. - Я
думаю, что теперь Коренева изобьют во втором отделении. Надо принять меры, оградить.
- Это верно, - задумчиво сказал Японец. Созвали редколлегию, чтобы обсудить, как
помочь Кореневу. Японец только что закончил обстоятельное сообщение, и уже посыпались
предложения, как неожиданно заседание было прервано. В класс с грохотом и свистом
ввалилась орава второотделенцев, впереди которых был сам Коренев, а за ним - как
адъютанты - Кузя и Шамала. Остановившись у дверей, Коренев вызывающе оглядел
газетчиков и крикнул:
- Кто писал про меня?
- А тебе что? - ответил Янкель.
- Ага! - закричал Коренев, обращаясь к своим спутникам. - Боятся говорить! Мы вот
разорвем газету!
- Я тебе дам! - заорал Воробей, вскакивая. Но Коренев не испугался.
- Попробуй! Сами скоро дадим, - нагло ответил он. - Вот узнаете, как за жидов
заступаться...
Завязалась перебранка. Но Купец, которому крики мешали читать, быстро прекратил
скандал.
- Марш, вон! - рявкнул он, выскакивая из-за парты.
Купец сгреб Коренев за шиворот и, дав ему коленкой под зад, вышвырнул из класса.
Во втором отделении был шум и тревога.
- Бьют!.. - кричал Коренев. - Коленками под зад! - и указывал на Шамалу и Кузю, -
спросите у них...
Кузя и Шамала кивали головами, подтверждали:
- Купец бил... Коленкой дрался!..
- За воришку заступаются!..
- Даешь драться! - раздавались возгласы.
- Объявим войну старшим! - крикнул кто-то, и все радостно подхватили:
- Войну старшим! Бей жидов, спасай Россию! В класс вошел Цыпка и остановился,
удивленный криками.
- Вот он! - злобно закричал Коренев. - Вон, жидюга! Из-за него все!
Коренев подскочил к Цыпке и, размахнувшись, хотел его ударить, но замялся. Взглянул
вопросительно на Косарева. Косарев равнодушно отвел глаза.
- Чего смотришь? Сунь как следует... - сказал он.
Коренев ударил Цыпку. Пыхтя, сгрудились ребята. Каждый старался ударить покрепче.
Цыпка закричал, заметался в кругу, закрываясь руками. Потом упал и пополз под парту,
подталкиваемый со всех сторон пинками.
- Хватит! - крикнул наконец кто-то.
Все остановились и переглядывались, готовые снова бить, кричать, ломать.
- Аида в зал! - крикнул Коренев.
- Лови стенгазетчиков, жидовских заступников, - закричали ребята и побежали в зал.
Второе отделение рассыпалось по школе... К мятежникам, поднявшим восстание против
старших, с радостью пристало первое отделение. Восставшие, в поисках жертв, ворвались в
верхнюю уборную, где застали за курением Горбушку и Мамочку. Выгнали их с криками и
руганью, гнали до самого класса.
- Бей! - раздавался по школе боевой клич мятежников, а чья-то проворная рука
расписывала углем по стенам уборных большие лозунги: "Бей четвертое отделение!",
"Коммунистов и жидов на веревочку!"
В столовой на полу валялись обрывки растерзанной в клочья стенгазеты.
В четвертое отделение был послан гонец с письмом. Мятежники вызывали старших на
генеральный бой в зал. Готовились к бою. Коренев, глава мятежа, выслал в коридор дозорных
поджидать старших. Все вооружались. Под рубашки навертывали полотенца - надежные
панцири от кулаков. Цыпки в классе не было. Избив напоследок, ребята выгнали его из класса,
чтобы не шпионил.
- Вот так война, - в восторге восклицал Шамала. - Как пойдем, как дадим... Знамя
надо бы...
- И верно, знамя надо, - сказал Косарев. Тут Кузя вспомнил, что около гардеробной
висят на веревках разные тряпки. Побежали трое - Косарев, Коренев и Кузя. Выбрали из
тряпок большой зеленый лоскут. Кузя принес палку от швабры.

- Хороша, - похвалил Косарев, осмотрев палку. - Только надо нарезки сделать, чтобы
флаг не сползал...
Коренев взял палку и, сев тут же на пол, достал ножик и стал строгать.
- На флаге надо лозунги написать, - говорил Коренев. - Напишем: "Бей четвертое
отделение!", "Долой советскую власть!"
- А при чем советы? - спросил Косарев.
- Что советы, что жиды - одинаково, - ответил Коренев. - Не было б советов - не
голодали бы. А почему меня матка в приют отдала? Жрать нечего было... Сама говорила: если
бы не голод, ни за что не отдала бы. Из-за жидов - голод. Мучайся тут...
- Ну это врешь.
- Не сам выдумал. У нас в квартире ученый живет, он все объяснил. Жиды как понаехали
после свободы - хлеба и не стало хватать. Обязательно напишем: "Долой советы!", -
повторил Коренев.
- Да пиши, жалко разве? - сказал Косарев и, отвернувшись, стал глядеть на Кузю.
А Кузя давно головой мотает, мигает, кривится усиленно и все на Коренева показывает,
хочет, чтоб и Косарев поглядел на него.
"Что это он?" - подумал Косарев и внимательно поглядел на Коренева. Оглядел его -
ничего не нашел. Сидит Коренев, стругает палку, прорезает ножичком колечки... а ножичек...
Тут словно ударило Косарева по башке, даже закачался от удивления...
- Ах сволочь!..
Заорал Косарев, бросился к Кореневу с кулаками.
- Стой, гад! Погоди!..
Коренев едва успел отпрыгнуть, палку выронил.
- Ты что?.. С крыши сорвался?.. - говорит он.
- Ножик! - крикнул Косарев. - Покажи ножик! Мой ножик!..
Но Коренев еще дальше отскочил, отпихнул Косарева, руку с ножиком за спину спрятал.
- Нет, врешь! - завопил Косарев. - Отдашь, гад!..
Размахнулся Косарев, ударил Коренева прямо в зубы. Взвыл Коренев, голову нагнул,
заболтал руками, как ветряная мельница, и полез на Косарева. Началась свалка. Ножичек упал
на пол. Был он с перламутровой ручкой.
Прижимая к опухшему глазу огромный царский пятак, Косарев метался по школе и у всех
спрашивал:
- Где Цыпка?
- Не знаем, - отвечали ему. За жидами не смотрим...
- Жалуется наверное у старших...
Но у старших Цыпки не было. Даже не заходил он туда.
- Сламщик! - ругал себя Косарев. - За ножик товарища продал! Сволочь!
- Долго бегал он, обыскивая все углы и закоулки. Торопился. Хотелось скорее
поговорить со сламщиком, загладить вину. Наконец нашел. Цыпка был внизу, на парадной
лестнице. Он, сгорбившись, сидел на подоконнике в холодном вестибюле и смотрел через
грязное стекло на улицу.
- Цыпка! - окликнул Косарев, едва разглядев сламщика.
Цыпка соскочил с окна и остался молча стоять. Косарев подошел.
- А я тебя искал, - заговорил он смущенно. - Везде искал...
Цыпка молчал. Тогда Косарев, набравшись духу, бухнул: - Ножик нашел! Знаешь, кто
тиснул?
- Коренев, - не то спросил, не то ответил Цыпка.
Косарев кивнул головой. Цыпка усмехнулся.
- Я же знал, - сказал он тихо. - А ты на меня...
Косарева в жар бросило, уши вдруг раскалились и, казалось, начали тлеть. Стало
стыдно...
- Я уже дрался с ним, - растерянно буркнул он. - Вот и ножик. Мне попало здорово,
но и ему всыпал...
И совсем смутился Косарев, видя, что Цыпка молчит. Весь мокрый от пота, сел рядом, не
зная, что сказать. Цыпка молчал, смотрел на улицу. Косарев заерзал на месте, потом тихонько
тронул Цыпку за плечо.
- Слышь...
- Ну?.. - отозвался Цыпка не поворачиваясь. Косарев спрыгнул с подоконника и
красный, как вареная свекла, протянул руку.
- Миримся?.. Больше не буду, - волнуясь проговорил он.
Цыпка, улыбаясь, молча пожал руку...
Всю ночь глухо грохотали орудийные выстрелы, от которых позвякивали стекла. На
темных, зловещих улицах всю ночь гремели подводы, проходили отряды красноармейцев,
гудели и хрипло лаяли запыхавшиеся автомобили. Кто-то кричал, ругался, командовал...
Утром почтальон не принес газету. Но в школе уже все знали, что Юденич взял Павловск
и Царское Село.
Уроки проходили кое-как. Воспитатели волновались, рассеянно слушали учеников и сами
готовы были вместе с ребятами ежеминутно подскакивать к окну. За обедом Викниксор
рассказал о положении на фронте и сообщил, что белые взяли Стрельну.
- Стрельну? - спросил кто-то испуганно. - Где мы были на даче?
- Да, Стрельну! - сказал Викниксор.
- Два часа ходьбы до Петрограда, - сказал Янкель. - Я сам ходил!..
- Значит через два часа придут белые? - спросил Мамочка. Ребята засмеялись.

- Дурак!.. На трамвае приедут... Трамвай за час довезет...
- А что с нами будет, если возьмут Петроград?
- Этого не будет, - твердо сказал Викниксор. - Петроград не сдадут... Петроград
будут защищать до последней возможности, а с вашей стороны нужно только одно: вы должны
делать свое дело и не волноваться...
Снова потянулись томительные, бестолковые уроки. Никто ничего не понимал, то и дело
бегали к окнам, прислушивались, разговаривали. Гулять никого не отпустили. Один Мамочка
удрал, сказав, что идет в амбулаторию на перевязку.
Наступил вечер. За окнами сразу почернело, как будто стекла залили черной краской. На
улицах не было видно ни одного огонька, и все же слышались шаги, говор, иногда звякало
железо и отчетливо долетало цоканье копыт... Где-то совсем близко бухали орудийные
выстрелы.
В четвертом отделении все были серьезны и задумчивы. Ребята сгрудились вокруг
Косарева и Цыпки. - Вот он и придумал гад, с ножичком, чтоб Цыпка влип, - рассказывал
тихо Косарев. - И бунт он затеял, сперва будто против вас, а теперь уж и против советской
власти. Вот...
Бум... бум... бум... - грохнуло где-то совсем близко. Ребята вздрогнули и ежась
переглянулись.
- Да, - задумчиво сказал Японец. - В настоящий момент, при создавшемся
напряженном положении, это... - он покрутил головой, - это контрреволюция!..
Хлопнула дверь. В класс, в пальто и шапке ворвался Мамочка. Он только что вернулся с
улицы и сразу, задыхаясь от волнения, стал рассказывать:
- У Нарвских ворот пушки в таких круглых штуках... Окопы роют...
- Где?
- Везде. У Путилова, на Обводном, около бань...
- Врешь!.. Там канализацию чинят!..
- Ну иди, сам посмотри, - говорит обиженно Мамочка. - Посмеешься, когда война на
Рижском начнется...
- А ты знаешь, что у нас делается? - сказал Воробей.
- А что?..
- Контрреволюция началась...
Мамочка так и замер, сраженный новостью, потом, вытянув шею, таинственно спросил:
- Заговор?
- Нет, не заговор, а Коренев...
И ребята рассказали о бунте во втором отделении.
- Что же делать с ним? - развел руками Мамочка. - Викниксору рассказать - из
школы Коренева выгонит...
- Не годится, - ответил Янкель. - Надо другое...
Японец поднял голову.
- Беру слово! - заявил он. - Ясно! Коренев - политический преступник... Предлагаю
устроить суд... Собрать ребят и разобраться...
Так и решили. Пока ходили за Кореневым, оставшиеся распределяли роли. Председатель
суда - Янкель, прокурор - Японец, свидетели - все. Мамочку решили поставить у дверей
класса караулить и предупреждать о воспитателе. В момент опасности Мамочка будет петь
"Чижика".
Через четверть часа пришел Коренев, вместе с ним - Кузя и Шамала и еще несколько
человек.
Прежде чем войти, Коренев подозрительно огляделся и сказал:
- Если драться будете - не пойду...
- Не бойся, - сказал Воробей. - Судить будем...
- Судить? - Коренев ухмыльнулся и, поглядев на своих ребят, спросил: - Как? А?
- Вали! - засмеялся Кузя. - Судись!
Коренев прошел в угол и сел за парту. По бокам сели Шамала и Кузя. Они
пересмеивались и подмигивали друг другу. Но старшеклассники хранили серьезное молчание.
Вот Янкель забрался за учительский стол. Рядом с ним сели Воробей и Джапаридзе. Янкель
постучал карандашом.
- Заседание суда считаю открытым! - провозгласил он. - Приступим к допросу
обвиняемого...
В компании Коренева захихикали.
- Обвиняемый Коренев, - заговорил Янкель, не обращая внимания на смех, - вы
обвиняетесь в том, что преследовали Цыпку, организовали травлю и подбили на восстание
младшие классы... Что вы скажете в свое оправдание?
- Ничего! - хмыкнул Коренев. Янкель нахмурился.
- А за что вы избили Цыпку?
- Жид!
- Почему вы его дразните жидом?
- А раз жид? - невозмутимо повторил Коренев.
Ребята засмеялись. Смеялись и Шамала с Кузей.
- Но чем же плох Цыпка? - снова спросил Янкель. - Он даже не вор, вором-то ведь ты
оказался...
- Жид! - опять сказал кривляясь Коренев и поглядел на ребят, думая, что они
засмеются, но теперь никто почему-то не улыбнулся.
Коренев забеспокоился. Он некоторое время ерзал на месте, потом вскочил.
- Ну вас к черту! - сказал он. - Аида, ребята, идем отсюда...
Но никто не поднялся. К Кореневу подошел Купец и, усаживая его силой на место, сказал:
- Успеешь, не спеши...

- Силой? - крикнул Коренев, бледнея. - Силой не пускаете... - И сел.
В классе стало тихо. В двери просовывались все новые и новые ребята. Весть о том, что
Коренева судят, разнеслась по всей школе. Коренев, уцепившись руками в скамейку, испуганно
глядел на судей...
Бум... бум... бум... - гудело за окном, и в притихшем классе выстрелы отдавались
тревожно и сурово.
- Допрос окончен, - сказал Янкель, кончая писать. - Слово прокурору.
И тотчас на середину выскочил Японец. Замахал руками, зашмыгал носом, захлебнулся в
словах:
- Товарищи!.. Допрос показал нам всем, кто такой Коренев. В настоящий момент, когда
Юденич окружает Петроград, чтобы раздавить революцию, Коренев и подобные ему
поднимают головы... Коренев - контрреволюционер... Убеждения у него не свои, но он где-то
их нахватал... Сам по себе Коренев балда и тупица...
Все засмеялись.
- Ты полегче! - крикнул Коренев.
Японец не обращая на него внимания, продолжал:
- Мы узнали из опроса свидетелей, что убеждения Коренева происходят от его мамаши,
от жильца да от уличной шпаны. Сам он ничего не понимает, но кричит: "Бей жидов!" А вы,
ребята, поддались на удочку... Пусть скажет Кузя и Шамала, чем был плох Цыпка. Ну?
Ребята молчали.
- Лягавым он не был?
- Не был...
- Жмотом не был?
- Не был...
- А за что же его били?
- Думали - вор, - сказал Кузя, виновато краснея.
- А вором-то вон оказался кто.
- А почем знали? - буркнул Шамала и, покосившись на Коренева, отодвинулся от него.
Отодвинулся и Кузя.
- Ясно! - сказал Японец. - Это нельзя так оставить... В напряженный момент, когда
наступает Юденич и вообще... Надо вынести Кореневу суровый приговор...
Японец сел на парту. В классе стало тихо. Все сидели серьезные, задумчивые. Никто не
глядел на Коренева. Даже соклассники его испуганно перешептывались и украдкой качали
головами, отрекаясь от своего вождя. Коренев понял, что погиб.
Пошептавшись с заседателями, Янкель встал, чтобы говорить, но в этот момент где-то
совсем близко загрохотало, и долго перекатывалось эхо выстрелов. Янкель присел, а все,
побледнев, замерли.
- Здорово! - выдохнул кто-то испуганно. Коренев вскочил и, хрипло хохоча,
выкрикнул:
- Испугались!.. Судите, судите!.. А завтра посмотрим... Завтра вас всех выпорют за то,
что большевиков защищаете!..
- Молчать! - рявкнул Янкель, вытаращив глаза, потом спокойнее сказал, обращаясь к
классу:
- Ребята! Предлагаю всем обсудить и выработать приговор этому гаду. Надо, чтобы...
- "Чижик, чижик, где ты был..." - запел в дверях Мамочка.
Янкель и заседатели, сорвавшись с судейских мест, кинулись к партам, все засуетились.
Доставали книги; другие, глупо моргая, стали насвистывать, да так дружно, словно стая
канареек в класс влетела.
В комнату быстро вошел Сашкец. Он улыбался.
- Товарищи! - сказал он, снимая с носа пенсне и протирая его платком. - Товарищи!
Поздравляю вас...
- С чем? - спросил Янкель. Сашкец надел пенсне.
- С победой! - сказал он весело. - Наши начали наступать...
- Ура! - пискнул Мамочка.
- Юденич разбит!..
- Ура! - крикнул Японец.
- Стрельна снова отбита Красной армией...
- Урра!.. - завопил Купец, хлопая крышкой парты, а за ним и весь класс закричал,
заорал, заверещал... И Шамала с Кузей кричали "ура".
Едва Сашкец вышел, как Янкель снова очутился за судейским столом.
- Тише!.. - закричал он, поднимая руки. - Тише! Ребята!
Все немного притихли.
- Если мы Юденича пришили, то разве забоимся такой дряни, как Коренев? - сказал
Янкель.
- Верно!.. В точку! - засмеялись ребята.
- Нечего и приговор выдумывать, - сказал Янкель. - А предлагаю на радостях просто
отвалтузить Коренева.
- Правильно! - дружно подхватили все.
- Не смейте!.. - закричал Коренев, вскакивая с парты, но ему не дали докончить, и
первый, кто шлепнул его, был его верный адъютант Шамала.
Били не очень больно, шлепками, с шутками, но Коренев все-таки кричал и плакал - от
страха.
А Японец, забравшись с ногами на парту, доканчивая протокол заседания, торопливо
записывал:

"Приговорили: слегка отвалтузить. Приговор приведен в исполнение!"
Григорий Георгиевич Белых
Коржикина затея
Целый день ровно и неустанно идет дождь. Блестят отлакированные водой крыши, трубы,
мостовая. Прохожие, уткнув носы в воротники, шлепают по воде прошлогодними калошами.
Уныло тащатся пролетки, дребезжат, кряхтят как старухи.
У ворот дома стоит кучка ребят. Их пятеро. Гавчик, Коржик, Арбуз, Цапля и Паровозик -
маленький карапуз, прозванный так за свою привычку вечно сопеть и пыхтеть.
Ребята с тоской смотрят на грязную, мокрую улицу, словно затянутую серой пеленой
дождя. Скучно. Паровозик сопит, сосредоточенно копается в носу.
- Вот и осень уже, - ворчит Гавчик.
- И лета не видели, - добавляет Коржик.
- И почему это дождик? - безучастно спрашивает Паровозик, продолжая свои раскопки.
Цапля широко и долго зевает, потягивается.
- Скучно... А я вчера в театре был... Вот весело... вдруг сообщает он, потом добавляет:
А сегодня некуда идти.
Ребята молчат. Стоят хмурые и злые. Дождь льет, пузырятся лужи, хлюпает вода в
дырявых калошах прохожих. И вдруг Коржик весело кричит:
- Нашел!
- Ур-р-а! - подхватывает Арбуз. Он, правда, ничего еще не знает, ему просто хочется
покричать.
Ребята настораживаются, и даже Паровозик на время оставляет в покое нос и
выжидательно смотрит на Коржика.
- Мы устроим театр, - говорит Коржик и видит, как ребята, разочарованные,
отворачиваются.
- Дурак! - говорит Гавчик.
- Нет, не дурак. Давай спорить, устроим! Гавчик спорить боится, фыркает, недоверчиво
спрашивает.
- Где же это устроить?
- В столовой бывшей, вот где, - говорит Коржик.
- Помещение-то пустует. Попросим управдома, он разрешит, наверно.
- Дурак, конечно, - говорит Арбуз. - Ведь там же нет ничего.
- А надо сцену?
- Сделаем.
- Из чего?
- Ага! А я знаю, из чего! - Коржик торжествующе улыбается. - Из кирпича сделаем,
вот из чего. Кирпичей много в разломанном доме. Натаскаем и сложим.
Арбуз сдается, мечтательно закатывает глаза и говорит.
- А хорошо бы! Спектакль бы устроили! Ребята, каждый по-своему, обдумывают затею
Коржика и находят уже, что театр сделать не трудно.
- Только разрешит ли управдом? Тогда Паровозик важно говорит.
- А почему это не разрешит?
- Конечно, - поддерживает Коржик - айда к управдому!
Управдома нашли на лестнице. Он только что ругался с квартирной хозяйкой,
выставившей ведро с мусором. Увидав ребят, управдом нахмурился. - Вы что тут?
Вперед выступил Коржик.
- Мы к вам, Семен Семеныч!
- Вижу... а дальше?
- Театр устроить хотим...
- Вы? Театр? - Управдом очень удивился.
Управдом протяжно свистнул, потом потрогал лоб Коржика и спросил.
- Ты здоров?
- Здоров, Семен Семеныч.
- И голова не болит?
- Нет.
- Ну и ну! Приходится верить. Где же театр будет, сцена, декорации, а?.. - спросил он,
выказывая явное любопытство.
Тогда Коржик стал говорить о пустующем помещении, о ребятах, которые скучают. Когда
же он сказал о сцене и кирпичах, управдом вдруг заинтересовался.
- Сцену из кирпичей будете делать? - спросил он. - Сами?
- Сами и сделаем.
- И кирпичи натаскаете?
- Натаскаем! - дружно ответили ребята. Семен Семеныч долго чесал затылок, так
долго, что Паровозик не на шутку встревожился, приподнялся на цыпочки, чтобы посмотреть
- нет ли чего на голове. Наконец управдом сказал.
- Так и быть! Валите, занимайте помещение, но чтоб обязательно кирпичная сцена была.
Слышите?
Он даже погрозил пальцем.
- Кирпичная обязательно.
Кубарем покатился с лестницы Коржик, а за ним и все. На дворе долго совещались, потом
разошлись по домам, чтобы с утра взяться за работу.

Когда-то на задворках стоял большой четырехэтажный дом. Потом он стал горбиться, дал
трещину и тогда пришли рабочие. Дом свалили, чтобы он не обрушился и не придавил
кого-нибудь. На месте, где стояло здание, остались груды кирпичей.
Но вот однажды утром к кирпичам подошла большая партия мальчишек. В руках у них
были ведра, мешки, корзины. Некоторое время они стояли, словно примериваясь, откуда
начать, потом вся ватага с жаром кинулась на кирпичи.
Загремели ведра, захрустели кирпичи, перелетая с места на место. Весь двор наполнился
пылью.
Кирпичи складывали в ведра и корзины и уносили. Некоторые таскали прямо на руках
туда, где должен был быть театр. Одна партия отбирала цельные кирпичи, другая их носила, а
третья, под руководством Коржика, складывала в помещении сцену.
Однако поработать пришлось больше, чем предполагалось. Три дня пыль металась по
двору, три дня горланили обеспокоенные во дворе петухи и только на четвертый день удалось
закончить сцену.
В большом пустом зале возвышалась массивная кирпичная эстрада. Ребята, довольные
результатом работ, стояли и любовались - сценой. Пришел и управдом поглядеть. Долго
улыбался, потом сказал.
- Молодцы парни! Даже удивительно, как много кирпича натаскали.
Этим же вечером был устроен совет. Обсуждался вопрос о том, что ставить. Когда
Коржик как председатель предложил желающим высказаться, вокруг заголосили. Первым
выступил сын торговца папиросами - по прозвищу Моссельпром - и заявил, что надо
поставить революционную драму, как в клубе. Его перебил Арбуз:
- Не надо! Поставим Конька Горбунка!
- Евгений Онегин!
- Тарас Бульба! - кричали ребята наперебой. Спор был долгий и жаркий. Все уже
охрипли, но ничего не добились. Как вдруг все время молчавший Паровозик мечтательно
сказал:
- "Богиню Джунглей".
- Правильно, - подхватил Арбуз и другие.
- Поставим Богиню Джунгилев.
"Богиня Джунглей", большая приключенческая картина, совсем недавно шла в соседнем
кино. Потрясающие сцены с тиграми и злодеями не испарились из памяти ребят. Когда
выяснилось, что за "Богиню Джунглей" большинство, перешли к обсуждению постановки.
Оказалось, что поставить ее очень легко.
Коржик взялся составить план, Моссельпром сделать афишу об открытии театра.
Маленькая заминка произошла при распределении ролей с ролью самой богини. Девчонок
не было, а роль самая женская. Кто-то предложил поручить эту роль жене управдома -
толстой Лукерье Мартыновне, но это предложение отклонили и решили, что сыграет Арбуз в
юбке.
На другой день с утра у ворот дома уже висел плакат, ярко размалеванный
Моссельпромом.
ВНИМАНИЕ...
Скоро состоится экстро-ординаторный спектакль.
Будет приставлен кинематограф в лицах
"БОГИНЯ ЖУНГИЛЕЙ". После конца дивертисмент...
Вся ватага собралась у плаката, любуясь работой Моссельпрома. В этот момент с заднего
двора показался Арбуз. Он был бледен. Подбежав к ребятам, он крикнул:
- Ребята! Скорее в столовку!
Почуяв недоброе, бросились к театру. Толпой ввалились в зал и замерли, потрясенные
жутким зрелищем.
Четыре печника, весело посвистывая, складывали две печки и перегородку. Они брали
кирпичи из сцены и работали, по-видимому, уже давно, так как от красивой четырехугольной
кирпичной эстрады осталось одно воспоминание. Тут же был и управдом. Ребята с отчаянием
глядели, как расправлялись печники со сценой. Управдом же будто не замечал мальчишек.
- Семен Семеныч, - крикнул Коржик. - Они ломают сцену!
Тогда управдом обернулся.
- Они не ломают, а делают, а делают они печи.
- А театр? Театр наш! Теперь управдом рассердился.
- Какой театр?! - крикнул он. - Видите, что помещение ремонтируют. Марш вон!
Шел дождь. Улица нахохлилась, сырая и холодная. Мрачно хрюкали рожки автомобилей,
звякали трамваи. Извозчики, обдавая прохожих грязью, взмахивая кнутами, озлобленно
кричали:
- Эгей, поберегись!
А у ворот дома стояла группа ребятишек. Были они печальны, как улица под дождем.
- Управдом - жулик! - вздыхал кто-нибудь изредка и снова все молчали.
- Жулик и есть. На наших спинах печки строит!
Вдруг у ворот появился высокий мужчина в бобровом пальто. В нем ребята узнали
председателя правления дома, товарища Жучкова.
Жучков, по-видимому, был в хорошем настроении и что-то весело посвистывал под нос.
Постоял, огляделся, потом посмотрел на ребят и спросил:
- Вы что это скисли, а?
- Скиснешь, - буркнул Арбуз. - Скиснешь, если управдом - жулик.
- Жулик? - спросил Жучков удивленно, - и что он вам сделал?

- Кирпичи отнял и театр, - просопел Паровозик.
Ребята вдруг разом заговорили, ругая на все корки хитрого управдома. А Жучков
улыбался, и, когда ребята кончили, засмеялся громко.
- Ох, бедняги-ребятки, - сказал он, потрепав Арбуза по плечу. Простите, что обидели!
А ведь это мы виноваты. Постановили мы отремонтировать бывшую столовую и устроить там
красный уголок. Так что уж простите нас, да и потом я думаю, что мы лучше это сделаем, а вам
останется только спектакль ставить.
- Правильно! Хорошо! - закричали ребята.
- А сцену сделаете?
- Обязательно! И занавес купим!
- То-то, - серьезно сказал Арбуз. Занавес не забудьте, а о пьесе уж мы позаботимся.
Григорий Георгиевич Белых
Лапти
В классе было холодно и тоскливо. Японец сидел за партой, поджав под себя посиневшие
босые ноги. Его трясло и корчило.
- Издохнуть можно! - кряхтел Японец, ляская зубами.
У окна стоял Купец. Надув толстые губы, он мрачно глядел на улицу, окутанную белесым
туманом. За окном тихо кружились первые легкие снежинки.
- Значит и погулять нельзя! - задумчиво бормотал Купец. - И на толкучку нельзя
сходить.
Сегодня выпал первый снег, а шкидцы ходили все еще по-летнему - босиком. Весной
сапоги отобрали у ребят. Обувь берегли к зиме. Но вот начались дожди, и наконец сегодня
выпал снег, а сапог все еще не выдавали.
- Надо скулить, чтоб Викниксор сапоги выдал! - решительно сказал Купец.
Но скулить не пришлось. Вечером, за ужином, Викниксор сообщил школе:
- Ребята! Наступили холода, босиком гулять больше не разрешаю, завтра привезут
обувь, и вы ее получите.
На другой день рано утром школьный эконом Иван Семенович уехал за обувью. Целый
день сидели ребята на подоконниках, ждали его возвращения. В четвертом часу в воротах
загрохотало, и во двор покачиваясь вкатился воз, нагруженный мешками.
- Везут!.. - прокатилось по школе. - Сапоги везут!..
Ребята высыпали во двор, окружили телегу. Рвали с воза мешки, торопились таскать. В
четверть часа все мешки были сложены в зале. На радостях никто не обратил внимания на то,
что мешки были уж очень легкие, а сапоги в них как-то странно похрустывали. В зале
собралась вся школа. Пришел Викниксор. Оглядел мешки и спросил эконома:
- Сколько тут?
- Сто пятьдесят пар, - сказал эконом. Шкидцы ахнули.
- И еще сто завтра, - добавил эконом. Шкидцы закричали "ура". Двести пятьдесят пар
на шестьдесят человек. Вот так привалило! По две с половиной пары на человека. Хватит на два
года.
- Высыпайте, - сказал Викниксор, не обращая внимания на крики ребят.
Иван Семенович развязал один мешок и, приподняв за концы, вытряхнул его. Ребята еще
теснее сдвинулись, но тотчас отпрыгнули назад. Из мешка, шурша и похрустывая, как клубок
сцепившихся пауков, медленно вывалилась куча огромных, неуклюжих лаптей. Шкидцы не
верили своим глазам. Но вот Иван Семенович вытряхнул второй мешок, потом третий. И снова
посыпались лапти. Ребята попятились назад. Уже никто не кричал "ура". Все испуганно
молчали. А эконом все сыпал и сыпал лапти, и вот уже выросла огромная шуршащая гора.
- Вот и обувь, - сказал Викниксор, нарушая тягостное молчание. - Вечером можете
получить лапти.
Это было осенью 1921 года.
- К черту лапти! - кричал Японец, стоя на парте. - Мы требуем человеческой обуви!
Не будем позорить столицу погаными лаптями...
- Правильно, - ревели старшеклассники и гремели крышками парт. - Пусть Викниксор
сам носит лапти, а нам гони сапоги!
- Шкидцы! - закричал Джапаридзе, вскакивая на стол и в исступлении топая босыми
ногами. - Не станем носить лаптей! Никто не надевай, пусть в изолятор сажают. Мы не
маленькие, нам стыдно в лаптях. Пусть лапти носят малыши, а нам подавай сапоги!
- Даешь сапоги!
- Клятву! - крикнул пронзительно Пантелеев.
- Дадим клятву всем классом ходить босиком в знак протеста!
- Даешь клятву!
Все, кто был в классе, как один подняли руки. Только Янкель, сидевший в углу, будто не
слышал и, не поднимая головы, продолжал рисовать.
Ребята переглянулись.
- А ты что же? - строго спросил Пантелеев. - Присоединяешься или нет?
- Ыгым-м, - задумчиво промычал Янкель, глядя в сторону, и не понять было, согласен
он или нет.
Утром шкидцы получали лапти. Заведывавшая гардеробом Лимонная Корочка, ругаясь с
воспитанниками, выдавала портянки, онучи, веревки для обмотки. Ребята, рассевшись на полу,
примеряли лапти. Только из четвертого отделения никто не пришел за лаптями. В четвертом
отделении на стенах были развешаны плакаты:

"ЛАПТИ - ОТРЫЖКА СТАРОГО БЫТА"
"БЕСПОЩАДНАЯ ВОЙНА ЛАПТЯМ"
Весь класс под предводительством Японца хором распевал новую песню. Японец запевал:
Шкидский люд покрыт позором!
По приказу Викниксора,
Стали лапти обувать...
И все, постукивая в такт крышками парт, хором подпевали:
И наверно будем скоро,
По приказу Викниксора,
Даже лаптем щи хлебать...
Перед самым звонком в классе появился Янкель. Он незаметно вошел и стал пробираться
к своей парте. Сначала ребята, увлекшись пением, не обратили внимания на странную
крадущуюся походку Янкеля. Случайно Японец взглянул на ноги Янкеля и остался стоять с
раскрытым ртом и вытаращенными глазами. Пение мгновенно оборвалось, и тогда в
наступившей тишине стало слышно знакомое поскрипывание. Весь класс внимательно глядел
на ноги Янкеля. Янкель был в лаптях. Застигнутый на средине класса, он остановился,
переступая с ноги на ногу, словно пол был горячий.
- Ты что же? - зловеще спросил Японец.
- Ничего, - потупившись, ответил Янкель.
- А клятва?
Янкель взглянул на Японца светлыми глазами. Янкель на минуту задумался.
- Какая клятва? Я не клялся, - сказал он.
- Предатель! - заревел Пантелеев, сидевший всегда рядом с Янкелем, и стал
выбрасывать из ящика свои книги на другую парту к Горбушке.
Начались уроки. В классе было холодно. Ребята ежились, поджимали под себя ноги и
ворчали. Только один Янкель беспечно болтал ногами, завернутыми в тряпки, словно нарочно
выставляя их на показ. Вид у Янкеля был такой счастливый, что сидевший на соседней парте
Горбушка не выдержал и, наклонившись, тихо спросил:
- Тепло в лаптях-то?
- Что надо, - усмехнулся Янкель. - Лучше, чем в сапогах.
Горбушка больше не расспрашивал. Когда наступила большая перемена, Горбушка исчез.
Вернулся он скоро, а под мышкой у него были лапти, завернутые в тряпки. Ребята только
крякнули, видя, как Горбушка старательно заматывает ноги толстыми портянками.
Кончились уроки. Те, кто получил лапти, уходили гулять. Только в четвертом отделении
скучали бунтовщики.
Янкель убрал книги, подтянул веревки на ногах и направился к дверям.
- Куда? - спросил Горбушка среди общей тишины.
- Гулять.
- Идем вместе, - усмехнулся Горбушка. - Нам можно, мы в лаптях!
Класс молча слушал их разговор. Злыми глазами следили ребята за сборами предателей.
Когда те собрались уже уходить, вдруг поднялся Джапаридзе и, не глядя на товарищей, сказал:
- Подождите меня, я тоже пойду.
- И верно! Довольно трепаться! - вдруг загудел Купец, вскакивая с места. - Идем за
лаптями, Дзе!
- И я!..
- И я! - заорали Воробей и Мамочка. Тут все, кто сидел за партами, повскакали с мест и
ринулись к двери. Класс опустел мгновенно.
- Гады! - крикнул им вслед Японец.
- Предатели! - уныло добавил Пантелеев.
Бунт кончился. Лапти надели все. Шкида преобразилась, заскрипела, зашлепала
огромными ногами.
С непривычки ходить в лаптях было тяжело. Ноги зацеплялись одна за другую, задевали
за пороги, за косяки. Лица шкидцев украсились многоцветными фонарями от ушибов. Но все
же это было лучше, чем босые ноги.
Только Японец и Пантелеев не могли примириться с новой обувью и не брали лаптей.
- Мы живем в век культуры, - ораторствовал Японец на другой день вечером. - Мы
стремимся к прогрессу, а нам дают лапти. Презренные лапти!
- Именно! Плевок прошлого, - мычал Пантелеев.
- Бескультурье и косность!
- Дрянь!
- Деревенские отбросы!
- Барахло!
В этот момент в класс вошел Викниксор. Пантелеев юркнул за парту и спрятал ноги, а
Японец, растерявшись, остался на средине комнаты. Увидев босые ноги Японца, Викниксор
нахмурился.
- Почему без обуви? - строго спросил он. Японец побледнел и испуганно залепетал:
- Я не успел получить...
- Марш в гардеробную, - скомандовал Викниксор и обратился к классу: - Вот что,
ребята, бросьте фокусы. Кого увижу босым - накажу. У кого еще нет лаптей? - спросил он,
глядя на Пантелеева.

На одну секунду Пантелеев замялся, потом дрогнувшим голосом бодро выкрикнул:
- У всех! Все получили!
После первой прогулки в новой обуви Купец помрачнел и стал задумчив.
- Что с тобой, Купа? - спрашивали ребята. - Лапти жмут?
Купец сперва отмалчивался, потом признался.
- Хреновая обувь! Тепло, ничего не говорю, можно на толкучку ходить, а только если
удирать от кого - нипочем не смыться в лаптях.
На другой день перед прогулкой он долго и старательно прилаживал лапти и только тогда
успокоился, когда лапти перестали хлябать. Тогда пошел на толкучку.
На базаре ходил по рядам, приценивался к перочинным ножам, к пугачу. После около
одного лотка остановился. Копилками залюбовался. Правда, не нужны они Купцу, но больно
красивые. Собачки, кошечки, бочонки. А торговец, видя, что парень любуется, товар
расхваливать начал:
- Купи, век благодарить будешь. Денег скопишь - трамвай купишь.
Тут кто-то подошел к торговцу, тоже стал копилку выбирать. Купцу бы уйти, а он все на
собачку смотрит. И не нужна, а занятная штука. И сам не знает, как, улучив момент, смахнул
собачку с лотка и пошел прочь не спеша. Вдруг слышит голос сзади:
- Эй, торговец! Держи мальчишку, собачку он у тебя упер.
Вздрогнул Купец, прыгнул в толпу и побежал, а сзади закричали, засуетились.
- Который? Где? Держи! Вон бежит! Побежал Купец что есть силы, выскочил на
набережную - и к мосту. Сзади крики догоняют:
- Лови! Держи!
Несется стрелой Купец, сердце колотится, а сам думает: "На кой собачку брал, только
засыпался! Добежать бы до моста, а там спасен". Быстро бежал. Крики тише стали, видно
погоня отставала. Обрадовался.
Вдруг что-то в ногах запуталось, чуть не упал. Глянул на ноги - похолодел. Это веревки
от лаптей разболтались и по ногам хлещут, а распустившаяся онуча трепыхается сзади, как
знамя. Чуть не заплакал. Выскочил на мост, на минутку присел лапоть подвязать, а совсем
близко кто-то как рявкнет:
- Ага, попался!
Рванулся Купец вперед без памяти, понесся, как заяц, скачками да зигзагами и чувствует
- легко бежать стало и уже погони не слыхать. Тогда забежал в подворотню, отдышался,
вздумал лапоть перевязывать, а лаптя нет на ноге. Испугался Купец. Нельзя в школу без лаптя
показываться, и ноге холодно. Бросил проклятую гипсовую собачку в угол, онучу кое-как
замотал и вышел. А на улице сумерки.
Потихоньку дошел обратно до моста, нигде не видно лаптя, и вдруг смотрит - лапоть
валяется посреди дороги на трамвайных рельсах. Обрадовался Купец, что все так благополучно
кончается. Бежит к лаптю, но в это время обгоняет Купца трамвай.
Купец даже не успел сообразить, что случилось. Только и видел, как что-то подпрыгнуло
под колесами. Прогрохотал мимо трамвай. Подошел Купец поближе, смотрит: лапоть на две
половинки ровно разрезан. Поднял, повертел половинки, даже сложил зачем-то, потом, тяжело
вздохнув, бросил половинки в речку на лед.
У дверей школы снял и второй лапоть. Бросил его вниз в пролет лестницы. Тихонько
открыл окно уборной и полез. Из уборной прокрался в спальню, разделся и лег.
Вечером за ужином дежурный отрапортовал Викниксору, что Кауфман заболел и лежит в
кровати.
После Викниксоровой нахлобучки Японец немедленно пошел за лаптями. Но получив
лапти, Японец не покорился. Он ругал их при всяком удобном случае, ругал самыми
последними словами, изливая на них весь яд презрения и злобы. Он издевался над лаптями, по
привычке обобщая и развертывая тему гораздо шире, так что вместе с лаптями доставалось и
лапотной Руси, и изобретателю лаптей, и даже догадливому дельцу из Губоно, который
надумал снабжать лаптями Шкиду.
И в это роковое утро, едва проснувшись, Японец, зевая, лениво выругался.
- Опять проклятые лапти обувать.
- Издевательство над человеком, - хмуро пробормотал Пантелеев, высовывая из-под
одеяла красный нос.
- Тирания, - простонал Японец, садясь на койке.
Вздохнув, он пошарил рукой под кроватью, отыскивая лапти, но лапти под руку не
попадались. Нагнулся, поглядел. Около койки лежали грязные портянки, онучи. Лаптей не
было.
- Что за черт!
- Ты что? - спросил Пантелеев, удивленно глядя на вытянувшееся лицо Японца.
Японец, не отвечая, спрыгнул на пол и исчез под койкой. Минуты две Пантелеев созерцал
синие пятки товарища, потом Японец высунул красное испуганное лицо и заорал:
- Где лапти?
Все торопились одеваться. Никто не обратил внимания на крики Японца, бегавшего по
спальне. Только Купец, сидевший на кровати, одевая лапти и завязывая веревки, участливо
советовал:
- Ты влезь на печку, может кто забросил... или под кафедрами поищи.
Японец лазал на печку, шарил под кафедрами, обыскал всю спальню - лаптей не было.
К чаю Японец пошел босой. Лапти не нашлись и после чая. На уроках сидел поджав ноги
под себя и огрызался на шутки ребят. Ногам было холодно. Привыкшие к теплым обмоткам,
они с трудом переносили холод. Потом все пошли гулять, а Японец остался в школе.

Огорченный, он слонялся по школе. На лестнице его встретил Викниксор.
Викниксор спускался вниз и что-то мурлыкал. Вдруг он смолк и остановился.
Японец поднял голову и задрожал. Викниксор грозно глядел на его ноги.
- Каналья упрямая! - гаркнул Викниксор. - Ты возьмешь лапти?..
Японец чуть не заплакал.
- Я взял, - сказал он тихо. - У меня их сперли...
- Чтобы были найдены! А то!..
И, мурлыкая, Викниксор прошел мимо уничтоженного Японца.
Скучные дни наступили для Японца. Завернули морозы. Здание школы отапливалось
плохо, и если ребятам в лаптях было сносно, то Японцу стало невтерпеж.
Разгуливая босиком, он простудился. По ночам он долго не мог согреться, трясся как
собачонка и чихал в одеяло, мешая спать товарищам.
Ребята ежедневно ходили гулять, а Японец сидел в классе да убегал от Викниксора. Но
как он ни спасался, Викниксор снова поймал его. Он долго кричал, тряс Японца за шиворот и
наконец определенно заявил:
- Чтоб завтра были лапти - или переведу в пятый разряд...
- Плохо твое дело! - сказал вечером Пантелеев. - Придется покупать лапти... Надо
наменять хлеба, и завтра дуй искать лапти, а то погибнешь...
Пантелеев горячо взялся помогать.
Японец собирал вещи для мены. Тетради, книги, карандаши, ремень, циркуль...
Пантелеев заготовил несколько объявлений и, обежав все классы, расклеил их. Ребята
внимательно читали:
Благотворительный базар состоится в четвертом отделении после ужина.
Распродается масса исключительных вещей по баснословно дешевым ценам. Осмотр
до ужина.
Реклама сделала свое дело. После ужина на имущество Японца нагрянула вся школа и
щедро платила хлебом за тетради и карандаши.
Хлеба Японец собрал фунтов десять.
На другой день, взяв напрокат у первоклассника Кузи его лапти, Японец с мешком хлеба
под мышкой двинулся на поиски лаптей.
В большом трестовском магазине обуви было малолюдно. Продавец, переставляя
коробки, спросил вошедшего Японца:
- Что угодно?
- Мне лапти, - сказал Японец. - Небольшой размер.
Продавец быстро поднял голову.
- Что? - переспросил он испуганно. - Какие лапти?
- Небольшой размер.
- Пошел вон, хулиган! - сердито закричал продавец, краснея от негодования.
Он довел Японца до дверей и сам закрыл их за ним.
Неудача не огорчила Японца. Подумав, он решил, что лапти надо искать в мелких лавках,
где продают гвозди, мыло, веревки, колбасу, керосин и пудру. Но везде над ним смеялись.
- Нет-с, молодой человек, таким товаром не торгуем.
Обойдя несколько лавок, Японец убедился, что лапти купить невозможно. Оставалась
одна надежда - на толкучку. Ведь там все можно было найти. Японец заторопился. Уже
вечерело. Лапти надо было достать во что бы то ни стало. Викниксор ждал его с лаптями.
На толкучке Японца окружили маклаки. Вырвавшись от них, Японец стал бродить в
обувных рядах. Там продавали ботинки, новые и чиненые, мужские и дамские, большие и
малые. Ботинки разных фасонов и размеров лежали горами. Лаптей не было. Японец уже не
решался и спрашивать торговцев. Было стыдно. Отчаяние заползало в сердце. Проклятые лапти
сыграли плохую шутку.
Через час, исколесив всю толкучку вдоль и поперек, Японец окончательно убедился, что
лапти найти невозможно, словно их не существовало на земле. Как будто это было нечто
дорогое, что с трудом можно было купить в первоклассных ювелирных магазинах.
И вот когда, отчаявшись, он уже решил покинуть толкучку, он увидел лапти.
В стороне от ларьков, на ступеньке парадной сидел оборванец. Оборванец курил,
спокойно рассматривая толкающихся взад и вперед торговцев, и одной рукой придерживал
лежавшую около него котомку. А на его ногах были потрепанные и грязные, но самые
настоящие лапти.
Японец бросился к оборванцу.
- Продай, - захрипел он.
Оборванец вздрогнул и, выронив папироску, схватился за котомку.
- Ну, продай, сколько хочешь? - забормотал Японец, видя, что мужик смотрит на него
испуганно.
Оборванец оправился, поднял папироску и спросил:
- Что продать-то?
- Лапти! Продай лапти!
- Аи нужда в лаптях? - усмехнулся недоверчиво оборванец.
- Нужда, - сказал Японец.
- Могу продать. Что дашь?
Японец выдернул мешок с хлебом и показал.
- Весь? - спросил оборванец, все еще не веря.
- Весь!.. Оборванец засуетился:
- А ну, давай сюда.

Он торопливо высыпал куски в котомку и стал распутывать веревки на ногах. Возился он
долго, обрывая многочисленные узлы. Японец, дрожа от нетерпения, следил за ним, чувствуя,
как радость заливает сердце. Уже не пугало хмурое лицо Викниксора. Хотелось только
поскорее держать лапти в своих руках.
- Скорее, - торопил Японец оборванца. Тот кряхтел и добродушно огрызался:
- Успеешь, не на бал ехать.
Вдруг толкучка тревожно загудела. Кто-то крикнул и побежал, и тотчас вся черная масса
лоточников и маклаков, сорвавшись с места, понеслась в разные стороны. Японец испуганно
оглянулся.
- Облава! - пронзительно закричала пробегавшая мимо баба с пирожками. Совсем
рядом соловьиной трелью заверещал свисток милиционера, откликнулся другой, и вот вся
площадь потонула в тревожных свистках. Сердце дрогнуло у Японца.
- Скорее! - крикнул он, оборачиваясь к оборванцу, и чуть не шлепнулся на мостовую.
Оборванца на ступеньке не было. Оборванец в одном лапте стрелой мчался по переулку.
Второй лапоть болтался у него вместе с котомкой, в которой лежал хлеб Японца.
- Стой, - закричал Японец, бросаясь за ним. - Стой!
Но оборванец бежал не оглядываясь, обгоняя торговок, бежал резво, как лошадь на бегах.
Вот он добежал до угла, круто завернул, помахивая котомкой. Лапоть мелькнул в последний
раз и исчез за углом.
Японец был бы рад, если бы теперь Викниксор наказал его и выдал лапти. Но Викниксор
словно забыл о нем. Шли дни, и каждый день был сплошным мучением. Японец похудел,
осунулся, перестал заниматься, а по ночам бредил лаптями. Теперь при виде разгуливающих в
лаптях ребят его одолевала тошнота. Японец не скрывая завидовал ребятам - им было тепло.
Ночью, лежа в кровати, он старался представить себе конец этой истории и не мог. И еще лежа,
он подолгу мечтал о лаптях. Выдадут ему новые скрипучие лапти с чистыми портянками, и
будет он щеголять. У ребят у всех старые, а у него новые. Но, прежде чем он их получит, будет
наказание. Сам идти к Викниксору Японец не решался. И вдруг мелькнула новая надежда
достать лапти.
Однажды в перемену к нему подошел Купец.
- Хочешь, один лапоть продам? Недорого, за две тетради.
- Куда же мне один? - спросил удивленно Японец.
- Как хочешь! - Купец надулся и отошел. А через несколько минут в коридоре
первоотделенцев Цапля тоже предложил:
- Давай свою порцию хлеба. Один лапоть достану.
Японец подумал и дал хлеба, потом побежал к Купцу.
- Неси лапоть! - крикнул он, вбегая в класс.
- Десять тетрадей, - хмуро сказал Купец, не вставая с парты.
- Неси, Купа! - возбужденно крикнул Японец. - Десять заплачу.
План Купца был прост. Отдать Японцу выброшенный когда-то на лестнице свои лапоть.
Мурлыкая он спустился по лестнице в подвал. В подвале было полутемно. Купец достал
спички. В этот момент мимо неслышно проскользнула чья-то тень Купец живо обернулся и
поймал тень за рубашку. Вытащив на лестницу упиравшегося малыша повернул его к свету.
Это был Цапля, а в руке у Цапли болтался лапоть.
Купец озверел.
- Лапти воровать, гад! - закричал он, выхватывая лапоть из рук Цапли.
Цапля заплакал. Треснув его раза два по затылку, Купец помчался наверх.
Лапоть лежал уже в парте у Японца, а довольный Купец пересчитывал тетради, когда в
класс с громким ревом ворвался Цапля.
Японец побледнел.
- Лапоть! Где лапоть?
- Отнял...
- Кто?
- Купец! - простонал Цапля.
В классе стало тихо. Ребята смотрели с выжиданием на бледного Японца. Но Японец не
закричал, не стал ругаться с Купцом, не заплакал. Только лицо его покрылось красными
пятнами. Он подошел к окну и, упершись лбом в стекло, долго смотрел на улицу
замаслившимися глазами. Потом тихо вышел из класса.
Викниксор, сидя у стола, слушал Японца. Японец рассказал все: о том, как ненавидел
лапти, о пропаже, о том, как искал, как бегал на толкучку покупать - и не нашел.
- Нет лаптей, - кончил Японец. - Переведите меня в пятый разряд и выдайте лапти.
Больше не могу.
Викниксор, улыбаясь, взял со стола папироску, закурил и сказал:
- Ну, что же! Это урок тебе. Что касается наказания, то ты уже его получил, а лапти
возьми завтра из гардеробной.
Утром весь класс знал, что Японец получает лапти. Ждали его с нетерпением. И вот он
пришел, важный и неприступный, с лаптями и свертком тряпок в руках. Торжественно
проследовал к своей парте. Сел. Долго и сосредоточенно обертывал портянки, потом надел
лапти, замотал веревки и завязал кончики бантиком. Встал, выдвинул ногу, долго любовался
ею, в умилении склонив голову на бок, потом, любовно похлопав по онуче, туго забинтованной
веревками, тихо сказал:
- Хорошо! Теплые лапти!
Григорий Георгиевич Белых
Сидорова коза

Было их сорок пионеров, вожатый, сторож Сидор и еще Сидорова коза, Марья
Васильевна.
Как переехали с весны на дачу, - устроили огород, на грядки разбили и каждому пионеру
по грядке. Рой, копай, обрабатывай! Только сторожа Сидора да Марью Васильевну обделили.
Сторожу надо дачу сторожить, некогда с грядкой возиться, а Марья Васильевна - животное
неразумное, на что ей грядка! - Так и не дали. Зато пионеры за свои грядки всерьез взялись.
Дружно заработали.
С утра до вечера с шумом и криками копошатся в огороде, будто червяки земляные.
Морковку, репу, капусту сажают, траву выпалывают, землю лопатами ворошат. Всем много
дела на огороде. На что уж глупая Марья Васильевна и та, нет-нет, да и заскочет. Остановится у
ограды, посмотрит, вильнет хвостиком куцым и подумает, ухмыльнувшись, в бороду.
- Ха-а-рошая будет капустка к осени. Были в этом же отряде два закадычных друга:
Санька - сын торговки семечками и Володька, по прозвишу Конопатый. Подружились они
потому, что оба были курильщики отчаянные и вместе, бывало, тайком курили в уборной в
клубе. Плохо стало, как на дачу переехали. В отряде запрещали курить пионерам, да и табаку не
стало. В городе у матери гривенник выклянчить можно было и папирос купить или окурков
посбирать.
А здесь - где возьмешь...
И вот раз надумали друзья:
- Давай, на своих грядках табак посеем, - сказал как-то Санька Конопатому.
- Нельзя. Ребята увидят - попадет.
- А мы тайком. Не узнают.
Санька долго соблазнял товарища, так что под конец тот согласился. Не мешкая
раздобыли в деревне семян, устроили грядку дачей в укромном уголке и ну табак растить.
Так и побежало лето в заботах о труде. Ни шибко, ни тихо, день за днем. Ходили
аккуратно ребята на табачную грядку. Пололи, поливали ее и, глядя на листики темно-зеленые,
лукаво пересмеивались.
- Покурим, значит?
- Покурим!
И никто в отряде не знал, что выращивают на потайной грядке Санька с Конопатым.
Шло время помаленьку, а там, глядь, август подошел, а за ним и осень недалеко.
Поспел табак... Хороший, пышнолистый, цветистый. Пора бы и собирать, да не тут-то
было.
Гуляла раз коза Марья Васильевна вокруг дачи вроде сторожа да и забрела в огород
пионерский. Ходит себе между грядками, от скуки листики пощипывает. То капустку
лопоухую, белобрысую хватит, то за свекольную ботву уцепится, а то просто крапиву жгучую
шершавым языком слизнет и жует себе, не морщится.
Только скучно что-то Марье Васильевне. Чувствует она, что аппетит потеряла.
Ишь ты, думает, напасть какая! И как же это я без аппетита жить буду? Не иначе, как от
однообразной пищи это.
Совсем загрустила коза. Ходит, жует лениво, о недугах козьих своих печалится и до того
ведь огорчилась, что не заметила, как вместо капусты березовую кору уписывать начала. Вот до
чего аппетит потеряла!
Побрехала Марья Васильевна с досады и прочь пошла. Только за дачу завернула, смотрит
- еще грядка, маленькая такая, скромная, словно спрятана, и прикурнула у стенки, а на ней
растет что-то. Листики так себе: неказистые, темные, с пупырышками коричневыми.
Посмотрела грустно коза и между прочим щипнула листик, потом другой. Вкусно
показалось и знакомо что-то. И вдруг вспомнила, как Сидор кормил ее махоркой - вместо
гостинца давал. Ожила тут Марья Васильевна да как навалилась, только треск идет. Жует,
торопится, а сама соображает:
- Этакое счастье! Не иначе, как Санька с Конопатым сеяли табак.
Так вкусно показалось, что всю грядку до корешков почистила, а перед последним
кустиком даже в раздумьи остановилась. Жалко очень стало, что все съела.
- Может на завтра оставить, на закуску? Стоит, размышляет, глазами - лупатками
глупыми поводит и все решить не может, да вдруг как шарахнется, как заверещит.
В раздумье-то дура не заметила, как Санька с Конопатым пришли грядку поливать.
Увидел Санька, что коза наделала, разозлился, хватил кол из изгороди да по хребту по
козлиному как хватит.
- Табак жрать, - орет, - бей ее, белобрысую дуру! Бей гадину!
Марья Васильевна от страха глаза вылупила, а сама ничего не видит. Побежала через
огород, а на встречу Конопатый. Размахнулся и камнем по козлиному лбу засветил. Только гул
пошел. Очень разозлились ребята. Загнали Сидорову козу в угол огорода, колотят чем попало и
приговаривают.
- Не воруй чужой табак! Не воруй!
От злости про все забыли, не слышат, как коза на весь огород соловьем заливается.
- Бе-да! Бе-е-да!
Услышали вопли козлиные в отряде. Сбежались ребята. Кто оттаскивать давай, кто козу
закрывают.
- За что бьете? - спрашивают. А Санька с горя да как ляпнет:
- Табак сожрала.
- Какой табак! Где?
Покраснели ребята, молчат. А вожатый Сережа Дерябкин вышел вперед и говорит хмуро:
- Темное дело. Осмотрите-ка грядки ребята! Стали смотреть ребята и нашли потаенное
место с обглоданными стволами табачными...
Ой, что тут было! Смотрит Марья Васильевна: очень разгневались пионеры на Саньку и
Конопатого. Кричат, руками машут.

- Вон их из отряда!
- Судить их!
- Нельзя так оставлять! Другие засмеют нас.
И вечером при полном сборе судили закадычных друзей-курильщиков.
Петька-стенгазетчик обвинителем был и так расписал обоих, что совсем было вышибать
решили за несоблюдение устава, но, как дошло дело до последнего слова подсудимых,
сжалились ребята. Смотрят, а Санька с Конопатым в три ручья заливаются - плачут.
- Простите, товарищи! Не будем курить! Бросим, только простите.
Так жалобно причитали сорванцы, что даже Марья Васильевна загрустила и, забыв про
помятые, бока пожалела их.
- Бе-е-дные, - говорит.
Удалился суд на совещание и, пошептавшись, вернулся с приговором. Стихли ребята и
Сережа Дерябкин читать начал:
...Принимая во внимание несознательность и первую судимость обвиняемых, суд
постановил - вынести строгое порицание Саньке и Конопатому с предупреждением...
Кроме того, суд особо постановляет от лица всего отряда горячо поблагодарить Марью
Васильевну - Сидорову козу и наградить ее двумя кочанами новой капусты за активное
содействие в борьбе с курением.
Смеялись осужденные, радуясь, что их оставили в отряде, а весь отряд сбился около козы.
Ласкают Марью Васильевну, "Марусей", "героиней" называют, а она хоть бы крошку
возгордилась. Стоит себе и только в бороду ухмыляется.
Скромная была коза!..

Закладка в соц.сетях