Жанр: Электронное издание
Константин Бальмонт. Очерк жизни Эдгара По
...ра По неуловимые, но
осязательные указания, что он воочию видел Грецию, Италию и Францию. Но поэт
может видеть своим умственным оком все. Один из биографов Эдгара По Ганнэй
говорит: "Мне любо думать об Эдгаре По, как находящемся на Средиземном море,
с его страстной любовью к красивому, - "в годы апрельской крови", - в
климате беспрерывно роскошном и нежащем - все его восприятия чарующего,
усиленные там до волшебной напряженности". Есть смутное указание, что Эдгар
По был в это время и в Англии, оставался некоторое время в Лондоне,
познакомился с другом Шелли, Лэй-Гентом, и жил литературным заработком. Есть
продиктованное самим Эдгаром По романтическое повествование о том, что он
прибыл в некий французский порт, был вовлечен из-за какой-то дамы в ссору, а
потом и в игру стальными остриями, в каковой схватке был ранен своим
противником. Отнесенный к себе домой, он впал в лихорадку. Бедная женщина,
ухаживавшая за ним, рассказала о нем некой знатной шотландской леди, та
сжалилась над ним, приходила к нему и своими голубыми глазами внушила ему
поэму "Святые глаза". Эта шотландская леди убедила его вернуться в Америку,
а может быть, и помогла ему это сделать. В марте 1829 года, имея мало что,
кроме чемодана, нагруженного книгами и рукописями, Эдгар По прибыл в свой -
не свой дом, как раз на другой день после похорон мистрис Аллэн, которая
была единственным истинным его другом и заступницей в фальшиво к нему
относившемся доме. Мистер Аллэн не слишком был обрадован приездом своего
приемного сына, и вскоре Эдгар По снова отправился на все четыре стороны.
Это один рассказ - если следовать Ингрэму, наилучшему биографу Эдгара
По, но издавшему свое исследование в 1880 году, когда многие документы из
жизни Эдгара По еще были неизвестны. Версия Гаррисона, издавшего свою работу
в 1902-1903 году, имеет кажущуюся фактическую убедительность, но далеко не
полную. Он говорит, что в 1827 году Эдгар По зачислился в Бостон в армию
Соединенных Штатов под вымышленным именем Эдгара А. Перри. Гаррисон
ссылается на профессора Вудберри, который устанавливает этот факт через
секретаря Военного министерства Роберта Линкольна. По этим данным, которые у
Гаррисона подробно не обозначены, Эдгар По - Эдгар Перри - два года
образцово исполнял воинскую службу, получил чин сержанта-майора, повышение,
означавшее в таком возрасте большую честь и дававшееся не иначе как за
настоящие услуги, - и вскоре после смерти мистрис Аллэн, 28-го февраля 1829
года, вернулся в Ричмонд. Свидетельство полковника такого-то и капитана
такого-то, конечно, есть вещь превосходная. Представляется, однако, весьма
любопытным, каким образом у Эдгара Перри значатся в воинском описании
каштановые волосы и светлый цвет лица, так же, как рост его означен в пять
футов восемь дюймов, - когда у Эдгара По были черные волосы и очень смуглый
оливковый цвет лица, рост же его был средний и даже несколько ниже среднего.
Потом, фраза в отчете, "офицеры, под командой которых он служил, умерли",
звучит очень плачевно и напоминает весьма распространенную привычку многое
сваливать на мертвых. Я не оспариваю Гаррисона, я лишь указываю на странные
_несоразмерности_ этого _фактического_ рассказа. Затем, сам же Гаррисон,
сопоставляя образцовое поведение Эдгара Перри и невозможное поведение Эдгара
По, поступившего в 1830 году в военную школу в Вест-Пойнте и через несколько
месяцев уволенного оттуда за упорное несоблюдение дисциплины, изумляется и
говорит: "Единственное объяснение заключается в том, что или По и Перри были
различными существами, или _Бес Извращенности_ Эдгара По находился тогда в
восходящей линии, и, узнав в октябре (роковой месяц Эдгара По) о вторичном
браке мистера Аллэна, он умышленно разрушил свой превосходный рекорд и
нарочно, неподчинением дисциплине и невыполнением обязанностей, вызвал над
собою военный суд и был изгнан из школы, имея в виду заниматься
литературой". Затем Гаррисон же говорит в главе пятой, описывая промежуток
времени 1831-1836: "В этом именно пункте - от марта 1831 года до лета 1833
года - биография Эдгара По соскользает в _полумрак_ почти полной
неизвестности. Теперь, если когда-либо вообще, случились эти странствия
нового Одиссея, о которых говорит Бэруэлль, мистрис Шельтон, мистер Ингрэм,
даже мистрис Аллэн (в ее письме к полковнику Эллису), - путешествие в
Россию, французское приключение и пр., - причем рассказ о первом путешествии
Эдгар По оставил неопровергнутым в биографии его, написанной Хирстом,
повествование же о втором, как передают, он сообщил сам мистрис Шью в
исповеди, сделанной во время болезни, на предполагавшемся смертном одре.
Пробел в два с половиною года слабо освещен лишь письмом Эдгара По к
Вилльяму Гвинну, одному балтиморскому издателю, от 6-го мая 1831 года, где
говорится о втором браке мистера Аллэна, упоминается о собственном
сумасбродном поведении Эдгара По и сообщается просьба о какой-нибудь работе,
с оговоркой - "плата - наименьшее соображение". Другой просвет - просвет
весьма сомнительного свойства - дает некая "Мэри Эдгара По", к которой мы
вернемся. Чрезвычайно интересным документом из этой эпохи является также
недавно найденное следующее собственноручное письмо Эдгара По к полковнику
Тэйеру:
"Нью-Йорк, марта 10-го, 1831.
Сэр, не имея более никаких уз, которые связывали бы меня с родной моей
страной - ни надежд, ни друзей - я намереваюсь, при первой возможности,
направиться в Париж, с целью получить, через поддержку маркиза де Ла
Файэтта, назначение (если возможно) в Польскую армию.
В случае вмешательства Франции в пользу Польши это легко может быть
осуществлено - во всяком случае, это будет моим единственно выполнимым
планом действий.
Цель этого письма - почтительно попросить вас оказать мне такую помощь,
какая находится в вашей власти во исполнение моих намерений.
Свидетельство "о пребывании" в моем классе, есть все, чего я имею право
ожидать.
Что-нибудь еще - какое-нибудь письмо к какому-нибудь другу в Париже или
к маркизу - будет добротою, которой я никогда не забуду. С глубоким
почтением, ваш покорный слуга,
Эдгар А. По".
Впредь до дальнейших изысканий тайна остается тайной.
Вернемся несколько назад. В начале 1829 года, как говорит биограф
Дидье, мы находим Эдгара По в Балтиморе с рукописью небольшого томика
стихов, который через несколько месяцев был напечатан в виде тоненькой книги
in-octavo, в переплете с красными крапинками и желтым корешком. В книжке
семьдесят одна страница. На шестой посвящение: "Кто глубже всех испьет -
сюда". Заглавный листок этого сборника стихов гласит:
АЛЬ-ААРААФ
ТАМЕРЛАН
и
МАЛЫЕ ПОЭМЫ
Эдгара А. По.
Хатч и Деннинг.
1829.
Малые поэмы, за небольшим исключением, вошли в позднейшие издания
Эдгара По. Одно из этих стихотворений достопримечательно тем, что в нем,
почти дословно, встречается четырнадцать строк, которые потом были выделены
и переделаны в стихотворение, называющееся "Сон во сне", напечатанное через
год после его смерти. В связи с напечатанием этого сборника у Эдгара По
завязалась переписка с Джоном Нилом, тогда издателем "The Yankee and Boston
Literary Gazette", "Янки и Бостонской литературной газеты", имя которого
должно быть с благодарностью сохранено в памяти, ибо он первый приветствовал
юношу Эдгара По и всю жизнь относился к нему с настоящим добросердечием,
хотя не был с ним близок. Перед опубликованием своего второго томика стихов
Эдгар По послал Нилу несколько стихотворных отрывков и просил его
чистосердечно высказаться. На столбцах своей газеты издатель отвечал: "Если
Э. А. П. из Балтиморы, строки которого о небе - хотя он признается, что он
смотрит на них как на безусловно высшее, чем что-либо в общем уровне
американской поэзии, кроме двух-трех указываемых безделиц, - являются пусть
и бессмыслицей, скорей бессмыслицей изысканной, захочет отнестись к себе
справедливо, он мог бы создать красивую и, быть может, величественную поэму.
Есть добрые основания, чтобы оправдать подобную надежду в таких строках, как
эти:
Долы дымные - потоки
Теневые - и леса,
Что глядят, как небеса;
Формы их неразличимы,
С древ капели - словно дымы.
...Лунный свет,
Над деревней, над полями,
Над чертогами, везде -
Над лесами и морями,
По земле и по воде -
И над духом, что крылами
В грезе веет - надо всем,
Что дремотствует меж тем -
Их заводит совершенно
В лабиринт своих лучей.
Глубока и сокровенна,
_Глубока_, под мглой лучей,
Страсть дремоты тех теней.
У нас нет больше места для других строк".
В ответ на это слабое признание его способности создать что-нибудь
достойное, Эдгар По, проникнутый истинной признательностью, поспешил
ответить следующим письмом:
"Я молод - мне еще нет двадцати - я поэт - если глубокое почитание всей
красоты может сделать меня таковым - и хочу быть им в общепринятом смысле
слова. Я отдал бы мир, чтобы воплотить хотя бы половину тех мыслей, которые
проплывают в моем воображении. (Кстати, помните ли вы или читали ли
когда-нибудь восклицание Шелли о Шекспире: "Какое число мыслей должно было
проплыть и быть в ходу, прежде чем мог возникнуть такой автор!"). Я взываю к
вам, как к человеку, любящему ту же самую красоту, которую я обожаю -
красоту природного голубого неба и солнцем осиянной земли - не может быть
связи более сильной, чем брата с братом. И не то много, что они любят один
другого, а то, что они оба любят одного и того же отца - их чувства
привязанности всегда бегут в одном и том же направлении - по тому же самому
руслу, и не могут не смешиваться. Я праздный и с детства был праздным.
Поэтому про меня не может быть сказано, что:
"Я оставил призванье для этого праздного дела,
Долг презрел - повеленья отца не свершил"
ибо у меня нет отца - нет матери.
Я собираюсь выпустить в свет том "Поэм", большая часть которых написана
до того, как мне было пятнадцать лет. Говоря о "Небе", издатель "Янки"
говорит: "Он мог бы написать красивую, если даже не величественную, поэму" -
(самые первые слова ободрения, которые, сколько припомню, я когда-либо
слышал). Я вполне уверен, что до сих пор я еще не написал ни таковой поэмы,
ни иной - но что я могу, в этом я даю клятву - если мне дадут время. Поэмы,
подлежащие опубликованию, суть "Аль-Аарааф", "Тамерлан", одна около
четырехсот строк, другая около трехсот, с несколькими небольшими
стихотворениями, В "Аль-Аараафе" есть добрая поэзия и много
экстравагантности, выбросить которую у меня не было времени.
"Аль-Аарааф" - сказка о другом мире - о звезде, открытой Тихо-Браге,
которая появилась и исчезла так мгновенно - или, скорее, тут нет никакой
сказки. Я прилагаю отрывок о дворце главенствующего божества; как вы
увидите, я предположил, что многие из утраченных ваянии нашего мира улетели
(в духе) на звезду Аль-Аарааф - изящное место, более подходящее к их
божественности:
Высоко, на эмалевой горе,
Средь исполинских воздымаясь пастбищ,
Громада возносилася колонн,
Не бременя собою светлый воздух,
Паросский мрамор, солнца свет приняв
Закатного, двойной светил улыбкой
На волны те, что искрились внизу.
Из звезд был пол, расплавленных, что пали
Чрез черный воздух, серебря свой путь,
Серебряный рождая в смерти саван,
Теперь же устелив дворец Небес.
Верховный купол был на тех колоннах,
На них он возвышался, как венец,
Алмаз округлый был окном блестящим,
В пурпурный воздух этот круг глядел.
Но взоры серафима зрели дымность,
Туманностью тот мир окутан был:
Там был оттенок исседа-зеленый,
Который для могилы Красоты
Природа возлюбила, он таился
Вкруг архитравов, одевал карниз,
И каждый Херувим, что был изваян,
Из мраморных своих глядя жилищ,
Земным смотрел в тени глубокой ниши.
В богатом этом мире - статуй ряд,
Ахэнских, также фризы из Тадмора,
Перс_е_полиса, Б_а_льбека, из бездн
Гоморры обольстительной! О, волны
Теперь над ней - так поздно! Не спасти!
Кроме того, юный Эдгар приводит другой отрывок, о "Молчании":
Наш мир - мир слов: мы говорим "Молчанье",
Когда хотим означить мы покой,
Но это - только слово, лишь названье.
Природа - говорит. И даже рой
Созданий идеальных - с сновиденных
Воздушных крыл звук веет теневой, -
Но то не так, как в высях совершенных,
Но то не так, когда в выси немой
Проходит возглагоголание Бога,
И красный тлеет вихрь...
Кроме того, он приводит два, довольно длинные, отрывка из "Тамерлана",
и следующие строки из того безымянного стихотворения, которое, в несколько
измененном виде, возникло как его "Сон во сне":
Радость та, что сном жила -
Днем ли - ночью ли ушла -
Как виденье ли - как свет -
Что мне, раз ее уж нет? Я стою на берегу,
Бурю взглядом стерегу,
И держу в руках моих
Горсть песчинок золотых -
Как их мало! Все оне
Соскользают вниз к волне!
Сны ли это? Нет, они
Скрылись ярко, как огни,
Словно молния-змея
В миг - и так исчезну я.
Джон Нил ответно приветствовал Эдгара По и говорил, что, если другие
отрывки, со всеми их недостатками, так же ценны, автор "заслужил стоять
высоко, очень высоко во мнении сияющего братства". Он убеждал также юного
поэта не столько опираться на свое настоящее, сколько, преследуя высокую
цель, преодолевать настоящее, упорно веруя в будущее. Истинную сердечность
отношения к Нилу Эдгар По сохранил навсегда. Аль-Аарааф - название звезды,
которая, будучи, вероятно, солнцем, одним из солнц, в последнем празднике
своего сгорания появилась внезапно на небе, достигла в несколько дней
лучезарности, превышающей блеск Юпитера, так же внезапно исчезла и более не
появлялась никогда. Аль-Аарааф - магометанский Эдем - Чистилище,
местопребывание тех, кто слишком хорош для Ада, но к Небу не подходит -
В стороне от Вечности небес -
И однако ж как вдали от Ада!
Этот сияющий мир, исполненный цветов, звуков, нежных дуновений,
красного огня сердца. Этот мир качается на золотом воздухе, как водяная
лилия на осиянной воде, оазис в пустыне благословенных, ему светят четыре
блестящие солнца.
Земного ничего - один лишь луч
(Очей красы), отброшенный цветами -
Земного ничего, лишь дрожь-напев,
Мелодия среди лесных прогалин. -
Иль голос сердца, где кипела страсть,
Звук радости, столь мирно отошедшей,
Что словно ропот в раковине он,
Как эхо должен быть и так пребудет -
О, ничего из всей земной золы -
Но вся краса - и все цветы с Любовью -
Вся красота - все пышности цветов,
Что увивают наши здесь беседки,
Украсили тот мир в дали, в дали -
Светило то бродячее зажгли.
Там растет драгоценный цветок, что сродни высочайшим звездам - пчела,
прикоснувшись к нему, пьянеет, такие там лилии, что вот ощущаешь тень меры
любви, тень Сафо; рассветы белогрудые в бальзамическом воздухе, подобные
преступной красоте, наказанной и тем более прекрасной; цветы, что своим
благовонием дышат лишь в ночь; хризантема златого Перу - подсолнечник, что
всегда обращает свой лик к солнцу и затягивает свой диск золотистою дымкой;
змееподобные алоэ, что, раскрываясь, умирают, а, умирая, дышат запахом
ванили; лотосы, с длинными, длинными стеблями, так что дотянутся до самой
поверхности воды и качаются на влаге воскипевшего потока; пурпурный, нежный
гиацинт; цветы, как чаши, которым поручено на куреньях своих возносить до
небес звуки песни. Там сбираются облаком светящимся летучие светлянки и,
сцепившись, как один златистый круг, как одна золотая огромная точка, вдруг
разлетаются как несчетные, блестящей чертой повторенной, в даль уходящие
летучие лучи. Там можно слышать звук, возникающий при смене светов, ибо
явственно слышал не раз ясновидец и слышащий звук тьмы, по мере того как она
заполняет весь горизонт. Мир достойный для девушки-ангела и ее
серафима-любовника. Там живительный гений, дух жизни в жизни, дух живой
красоты мира, тот женственный гений, который правит нескончаемой музыкой,
явственно слышимой душе в безмерном ночном молчании. Имя светлой этой тени
Лигейя. Через десять лет, или скорее, она возникнет в страстном уме как
образ красивейшей женщины, и самой любящей, и самой страстной, ибо она волей
побеждает смерть, - теперь же, в уме провидца-юноши, брошенного в мир и
более пустынного в мире, чем один-единственный цветок, качающийся на крае
срыва, над кипящим морем, что там внизу, она загорается светом теневым и
вызывает в юноше такой восторженный псалом себе:
(Из поэмы Аль-Аарааф)
Лигейя! Лигейя!
Красивый мой сон.
Ты в мыслях, - и, млея,
Рождается звон.
Твоя ль эта воля
Быть в лепетах грез?
Иль, новая доля,
Как тот Альбатрос,
Нависший на ночи,
(Как ты на ветрах),
Следят твои очи
За музыкой в снах?
Лигейя! куда бы
Ни глянул твой лик,
Все магии - слабы,
Напев - твой двойник.
И ты ослепила
Столь многих во сне -
Но милая сила
Скользить по струне -
Звук капель из тучи
Цветок обольет,
И пляшет певучий,
И ливнем поет -
И, лепет рождая,
Взрастает трава,
И музыка, тая, -
Жизнь мира, - жива.
Но дальше, вольнее,
Туда, где ручей
Под сеткой, Лигейя,
Тех лунных лучей -
К затону, где мленье,
Там греза жива,
И звезд отраженья
На нем - острова -
На бреге растенья
Глядят в водоем,
И девы-виденья
Захвачены сном -
Там дальше иные,
Что спали с пчелой,
В те сны луговые
Войди к ним мечтой -
Роса где повисла,
Склонись к ним в тиши,
Певучие числа
В их сон надыши -
И ангел вздохнет ли
В дремоте ночной,
И ангел уснет ли
Под ледяной луной -
В полях многосевных
Качая свирель,
Ты чисел напевных
Построй колыбель!
Летом 1830 года Эдгар По, ища какого-нибудь прочного положения,
поступил в Военную Академию в Вест-Пойнте, основанную в 1802 году, дабы
снабжать молодую Северо-Американскую республику надлежаще вымуштрованными
воинами. Образование и содержание там было даровым и, кроме того, каждый
кадет получал ежемесячную стипендию в двадцать восемь долларов.
Четырехлетний курс и строгая дисциплина. Как гласит официальный рапорт, в
конце концов из общего числа 204 лишь 26 кадетов ко времени рапорта
оказались без черных отметок, сопровождающих их имена. Один из товарищей
Эдгара По, товарищей не только по кадетству, но и по карцеру, Джайбсон,
говорит в своих воспоминаниях, что По в то время казался старше своих лет, у
него был усталый, измученный, недовольный взгляд, который не легко было
забыть тем, кто с ним близко соприкасался. Между прочим, его очень сердила
некая школьная шутка на его счет: кто-то, остря над его усталым видом,
сказал, что он выхлопотал для своего сына прием в школу, но сын его помер, и
вот отец поступил вместо умершего сына. Эта злая школьная шутка хорошо
рисует нам духовную разницу между Эдгаром По тех дней и его
товарищами-кадетами.
Чем, собственно, был занят Эдгар По в течение немногих месяцев своего
кадетства? Он занимался, конечно, математикой, как то полагалось, жадно
поглощал разнообразные книги, какие только можно было достать в школьной
библиотеке, поражал своих товарищей обширными сведениями по английской
литературе и читал им на память длинные отрывки из разных авторов в прозе и
в стихах, причем редко повторял, или никогда не повторял, те же самые
отрывки дважды перед одною и тою же аудиторией; писал стихотворные
"пасквили" на приставников и учителей; и вскоре, возненавидев однообразную
рутину военной дисциплины, решил бросить Военную Школу, но, так как этого он
не мог сделать законным порядком, ибо нуждался в позволении приемного отца,
Аллэна, какового тот не дал, Эдгар По, со свойственной ему систематичностью,
раз за разом не явился на перекличку, не явился на парад, не явился в
церковь, не явился тут-то, не явился туда-то, ослушался в том-то, отказался
исполнить приказание такое-то. В результате - то, чего он и хотел: он
предстал перед военным судом и был исключен из Школы, или, как гласило
постановление, "Кадет Эдгар А. По увольняется от службы Соединенным Штатам и
не будет более считаться членом Военной Академии после 6-го марта 1831
года".
Итак, Эдгар По снова был свободен, снова один, лицом к лицу с миром, и
первое, что он сделал, он напечатал новый сборник стихов. Товарищи-кадеты
все подписались на получение экземпляров этого сборника и были совершенно
разочарованы. Там были какие-то непостижимые стихи - и не было ни одной из
сатир на профессоров и прислужников!
Заглавный листок книги гласил:
ЭДГАРА А. ПО
Tout le monde a raison. - Rochefoucault.
ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ.
Опубликовано Эламом Блиссом
1831.
В сборнике 124 страницы, и посвящение гласит: "Североамериканскому
Кадетскому корпусу этот том почтительно посвящается". В виде предисловия
напечатано письмо к некому, очевидно мифическому, мистеру Б., излагающее
литературный символ веры Эдгара По, оставшийся в общих чертах неизменным на
всю его жизнь. Там есть, между прочим, следующие любопытные строки:
"Было сказано, что критический разбор какой-нибудь хорошей поэмы может
быть написан тем, что сам не поэт. Согласно с _Вашим_ и _моим_
представлением о поэзии, я чувствую, что это ложно: чем менее критик одарен
поэтически, тем менее справедлива критика, и наоборот. Ввиду этого, и так
как на свете мало людей, подобных Вам, я был бы сто
...Закладка в соц.сетях
