Жанр: Электронное издание
Bersen10
...али по телефону. Вряд ли что-то
знает об этом и Глебыч. Не у Северского же спрашивать, почему он забрал заявление!
"А я у нее спрошу, - вдруг подумал Колька. - Ну точно! Она же его... В общем,
ребенок у нее от него, наверное, знает, что это ему вдруг вздурилось. Или, может, родила уже,
вообще ей не до этого?"
При мысли о том, что он сегодня, даже прямо сейчас может увидеть Катю, Кольке стало
так легко и хорошо, как не стало даже от известия о прекращении уголовного дела. Конечно, он
расспросит ее, это же вполне естественно, ничего в этом нет странного! Что Катя вообще не
знает, кто он такой, и считает его случайным таксистом, а значит, придется объяснять ей, что к
чему, - об этом Колька не думал. Все-таки не настолько далеко простиралась его способность
рассчитывать каждый свой следующий шаг.
Сетчатый старинный лифт висел между этажами и не реагировал на вызов. Колька пошел
на шестой этаж пешком. Это не составляло для него никакого труда, даже наоборот, полезно
встряхнуться, а то вечно за рулем, так и брюшко отрастить недолго. В другой раз он вообще не
обратил бы внимания на такую мелочь, но сейчас обратил сразу, потому что подумал: "Как же
она на такую верхотуру поднимается?"
Он не знал, сколько раз звонить к Кате, и позвонил трижды наугад. Открыла соседка,
оказавшаяся дотошнее милицейского следователя и болтливее попугая. Благодаря этим
качествам она еще прежде, чем пустила Кольку в прихожую, выяснила, кто он такой есть - он
представился родственником из Ростова Великого, - и сообщила, что вещи у Кати уже
собраны, так что он прибыл вовремя.
- Хорошо, сообразили вы там наконец в своем Ростове! - трещала она. - А то
слыханное ли дело, девка на сносях, одна в поезде ехать собирается! А родит дорогой?
Колька не стал расспрашивать соседку, почему это Катя вдруг собирается одна в Ростов.
Он так обрадовался, что она еще здесь, что хотел только поскорей ее увидеть.
Дверь в Катину комнату была приоткрыта. Колька все-таки постучал, одновременно со
стуком вошел и плотно закрыл дверь перед носом сопровождавшей его соседки.
Катя стояла рядом с диваном, на котором лежал большой, обитый потертым дерматином
чемодан, и пыталась придавить его крышку, чтобы защелкнуть замочки. Она так была этим
занята, что не заметила Кольку. Из-под крышки то справа, то слева высовывались какие-то
тряпки, поэтому замочки защелкиваться не хотели. Катя придавливала крышку снова и снова.
По ее тяжелому дыханию было понятно, что слезы стоят у нее в горле.
Колька подошел к дивану, одной рукой надавил на крышку, а другой защелкнул замочки.
Катя нисколько не удивилась его появлению. Она села рядом с чемоданом на диван и
заплакала. Колька присел перед нею на корточки и снизу заглянул ей в глаза.
- Не плачь, - сказал он. - Ну что сделать, чтоб ты не плакала?
Катя вдруг улыбнулась сквозь слезы.
- Ничего, - сказала она. - Думаете, я для того плачу, чтобы что-нибудь выплакать?
Она сказала это с такой девчоночьей не правильностью, что Колька улыбнулся тоже.
- А для чего ты, интересно, плачешь? - спросил он. - Что случилось?
- Ничего не случилось. - Она даже головой помотала для убедительности. - Просто я
от беременности слезливая стала.
- А на вокзал тоже от беременности одна едешь? - хмыкнул он. - Дружок твой где?
"Мало я ему по морде врезал, дружку этому", - зло подумал он.
- Он думает, что я в больнице, - ответила Катя.
Всякая другая женщина послала бы Кольку подальше за такие вопросы. Но она была не
всякая другая.
- А ты, значит, смыться от него решила.
Ему стало весело от того, что она тайком уезжает от Северского.
- А вы откуда про все это знаете? - наконец спохватилась Катя. - Вы же меня просто
до дому подвозили!
- Выходит, не просто... - загадочным тоном проговорил Колька. Он еле сдерживался,
чтобы не засмеяться. - Я тебе разве не сказал, кто я?
- Сказали, - улыбнулась Катя. - Что Иван-Царевич.
- Ну так что ж ты удивляешься? Раз я Иван-Царевич, значит, мне информацию добыть -
плевое дело. Мне ее, может, Конек-Горбунок приносит.
- Так вы не таксист? - спросила Катя. - Я думала, вы по вызову приехали... Я же
такси вызвала.
- Зачем?
- Чтобы на вокзал ехать. В Ростов.
- Зачем ехать в Ростов?
- Потому что... Не надо спрашивать, - едва слышно проговорила она.
- Не буду.
Колькин голос прозвучал так же тихо. Он по-прежнему сидел на корточках перед
диваном. Катя посмотрела ему в глаза. От недавних слез взгляд ее был еще яснее, чем обычно.
"Когда же - обычно? - мелькнуло у Кольки в голове. - Я же ее второй раз в жизни
вижу!"
Ему не верилось, что это в самом деле так.
- Уехать мне надо, потому что я Игоря обманула, - глядя на Кольку этим ясным
взглядом, сказала Катя.
- В смысле? Не его, что ли, ребенок?
- Ну что вы! Разве так можно обманывать? Нет, совсем другое. Я не специально его
обманула, а как-то... Сама не понимала, что его обманываю, потому что сначала себя обманула.
Вы понимаете?
- Да.
Колька ничего не понимал, но признаться в этом, когда на тебя так смотрят такие глаза,
было невозможно.
- Я решила, что можно устроить свою жизнь. То есть это я не правильно говорю, что
решила, я ведь не умом... Но все равно... Я Игорю понравилась, конечно, так нельзя сказать,
что он меня полюбил, я же понимаю, кто он и кто я, но все-таки правда понравилась, он меня не
обманывал, я бы почувствовала. - Она говорила сбивчиво, горячо, непонятно. Но Колька
понимал теперь каждое ее слово, и не понимал даже, а чувствовал прежде, чем она это слово
произносила. - Но все-таки я ему даже не собиралась говорить, что беременная. Собиралась
домой уехать, и все. Он сам догадался. Он говорит, у меня все на лице написано. Ну куда ему
такую женщину, у которой все на лице написано? - печально улыбнулась она. - Я потому и
собиралась уехать. То есть это я тогда думала, что потому, а на самом-то деле, получается, по
другой причине. Я теперь думаю: вот мне тогда очень хотелось уехать, но ведь если бы я Игоря
любила, разве мне этого хотелось бы? Конечно, нет. Мне бы тогда и спохватиться, сразу
понять: не надо тебе с ним быть, не надо! А я... Он меня в две минуты выспросил, что
случилось, и даже не выспросил, а просто сказал: ты беременная? Хотя еще даже живота не
было видно. А потом сказал, что разведется с женой и мы сразу распишемся. Только не
говорите, что все так говорят! - воскликнула она. - Он ни в чем меня не обманывал, ни разу.
Ну, и тогда я вообще думать перестала... Обрадовалась, понимаете? Решила, что можно
устроить с ним свою жизнь. Значит, обманула его.
- Да в чем обманула-то? - удивился Колька.
- Как же - в чем? Что жизнь свою устроить собиралась, замуж за него собиралась. А
ведь так нельзя. Я же не любила его совсем! - с отчаянием воскликнула она. - Восхищалась
им, побаивалась его немножко, все для него была готова сделать... Но это же не то, от этого
ведь с мужчиной не живут. Мужчина же никогда счастливый не будет, если женщина с ним
живет, а его не любит! Хорошо, что я хоть теперь это поняла. Потому и уезжаю. Сейчас такси
придет.
Она попыталась подняться с дивана, это оказалось ей нелегко, и она машинально оперлась
рукой о Колькино плечо. Он сказал бы, что его ток прошиб от ее прикосновения, но это был
совсем не ток. От Катиной руки шла такая нежная, такая легкая волна, что Колька чуть не
заплакал.
Это была волна счастья - его счастья. И эта женщина должна была уехать в другой
город, чтобы родить ребенка от другого мужчины.
"Какое - уехать?! - Колька не то что подумал, а чуть не выкрикнул это. - За каким..,
уехать?!"
Но... Он с детства привык соображать не просто быстро, а мгновенно, притом в любой
ситуации. И с этой своей привычной мгновенностью он сообразил, что если она не уедет в
Ростов сегодня же, то завтра в дело вмешается Северский, и все будет так, как он решит. Чтобы
Северский решал Катину жизнь - от одной этой мысли у Кольки потемнело в глазах.
- Позвони, чтоб такси не приезжало, - глухо сказал он. - Я тебя сам отвезу.
- На вокзал? - обрадовалась она. - Но вам же трудно будет доехать, пробки же.
- Какой тебе теперь вокзал? В Ростов твой отвезу. Великий.
Глава 3
Две недели Галинка жила в таком состоянии, что впору намылить веревку да удавиться.
Гадать о причинах своего состояния ей не приходилось. И удивляться ему не приходилось
тоже. А каким оно должно быть после того, что произошло в палате Северского?
Нельзя сказать, что ее супружеская верность была неколебимой. Очень даже она
колебалась, и не раз. Когда мотаешься в бесконечные командировки, притом не в деревни
Большая и Малая Грязь, а во всякие необыкновенные места, то праздничная приподнятость
твоего настроения скажется обязательно. К тому же она редко ездила в эти поездки одна,
обычно это бывали групповые пресс-туры, и празднично-приподнятое настроение было у всех
участников, среди которых были не только женщины, но, разумеется, и мужчины. И встречали
эти журналистские группы на местах весьма интересные люди, среди которых тоже были
мужчины. И все мужчины без исключения обращали внимание на черноглазую блондинку, от
одного взгляда которой поднималось настроение.
Эти слова - про настроение с первого ее взгляда - сказал Галинке парень из пермской
газеты, с которым она познакомилась во время поездки на Кипр.
В первый же день журналистская группа успела объездить, а отчасти и обойти пешком
половину острова, и устали все так, что еле доплелись до лифта в отеле. Но к вечеру народ
очухался, а потом взбодрился, а потом и развеселился - и после ужина, несмотря на все его
гастрономическое изобилие, жалко было отправляться спать. Потому Галинка охотно
согласилась составить компанию пермскому журналисту Арсению, который решил прогуляться
по ночному Лимассолу.
Они слегка заплутали в переулочках старого города, но Галинку это ничуть не напугало.
Она отлично ориентировалась в любом, даже незнакомом городе и не сомневалась, что легко
найдет дорогу в отель, как только даст себе такое задание. Она даже из Гарлема однажды
выбралась, когда случайно забрела в этот милый нью-йоркский райончик, в котором
опасностью дышали каждая дверь и каждое окно, не говоря уж о населении.
А ночной Лимассол совсем не выглядел опасным, это был веселый, насквозь радостный
город. В каждом доме приютилась таверна, и в каждой таверне было полно народу, и отовсюду
доносилась музыка, а прекрасные кипрские песни, которые под эту музыку пелись, сплошь
были про любовь, только почему-то про несчастную, несмотря на всеобщее веселье.
Галинка с Арсением зашли в одну такую таверну, не поесть, конечно, а вот именно
послушать песни. Галинка пила вино "Отелло" - им уже сообщили, что история ревнивого
мавра происходила здесь, на Кипре, где Отелло трудился госслужащим, - и ей было весело до
щекотки в носу.
- Ты чего смеешься? - спросил Арсений, подливая вина в ее бокал.
- Разве я смеюсь? - удивилась Галинка.
- Вслух-то не хохочешь, но глаза смеются. Почему?
- А сама не знаю, - призналась она. - А ты знаешь, почему песни про несчастную
любовь, а от них весело?
- Потому что ты изнутри веселая, - объяснил Арсений. - Сама по себе, от природы.
- С чего ты такое решил? - удивилась она.
- Подумаешь, бином Ньютона! - хмыкнул Арсений. - Да на тебя только глянешь,
сразу настроение поднимается. Ты позитивная, - с умным видом добавил он.
Тут Галинка расхохоталась уже вслух - от веселящего вина, названного в честь
невеселого ревнивца, и веселящих песен про несчастную любовь, и даже от того, что в этой
прекрасной таверне дым сигареты, которую курил Арсений, не висел над столом, не давая
дышать, а мгновенно улетучивался невидимым облачком. Глядя на нее, Арсений расхохотался
тоже.
Легкость, которая охватила их обоих, не исчезла, и когда они возвращались пешком в
отель, и когда вспоминали номера своих комнат, чтобы взять у портье ключи, и когда
оказалось, что комнаты их находятся рядом... Сначала они болтали, стоя каждый на своем
балконе, потом Арсений перелез на Галинкин балкон, потом они целовались под виноградными
лозами, которыми этот балкон был увит... И во всем, что произошло потом, была та же
праздничная легкость, которая сопровождала весь этот долгий вечер.
Назвать это супружеской верностью у Галинки, конечно, язык не повернулся бы. Но эта
измена, и не только эта, бывали и другие истории в таком же духе, ее почему-то не беспокоила.
Да и не почему-то - она прекрасно понимала, почему.
Все это происходило с нею только от переполненности жизнью. В этих мимолетных, как
весенний ветерок, и таких же, как весенний ветерок, приятных отношениях не было никакой
корысти, поэтому они оставляли ее совесть спокойной.
А в первый же раз, когда ей было предложено обменять эти отношения на житейское
благо, она, ни секунды не раздумывая, отказалась и от блага, и от отношений.
К тому времени Галинка уже полгода вела туристическую рубрику в "Комсомольской
жизни", и это были самые интересные полгода в ее биографии. Счастье, что они наступили
именно сейчас: Колька наконец начал работать и даже решил продолжить учебу, уныние его
вроде бы слегка развеялось, во всяком случае, внешне, и она наконец могла отвлечься от
проблем его работы, учебы и настроения. А заодно и от мыслей о том, что отвлечься от всего
этого надолго, а лучше бы насовсем - невозможно, потому что... Да вот потому, что это так,
без объяснений.
Надьку пришлось отвезти к маме в Краснодар. Посидеть с ребенком до вечера, пока
невестка на работе, свекровь еще соглашалась, но брать на себя заботы о внучке на время
Галинкиных командировок отказывалась категорически.
- Хороши командировки! - возмущалась она. - Ты на какие-то там острова попусту
глазеть будешь, а я тут с дитем твоим сидеть?!
Расстаться на полгода с Надькой было жалко, но объяснять Колькиной мамаше, почему
она живет так, как считает нужным сама, Галинка не собиралась. К счастью, Колька никаких
объяснений от жены не требовал и недовольства ее работой не высказывал.
И она окунулась в эту работу, как в живительный поток. Все бурлило вокруг нее и кипело,
дальние и ближние страны кружились ярким хороводом, и то, что мужу безразлична эта
сторона ее жизни, очень скоро стало казаться не обидным, а удобным.
Она пребывала в такой эйфории от поездок, в которые ее наперебой зазывали турфирмы,
жаждавшие рекламы в газете с массовым тиражом, что поездки эти стали казаться ей само
собой разумеющимися. Можно было даже посомневаться, стоит ли ехать на Балеары, ведь уже
два раза была, правда, в этот раз обещают показать не только Майорку, но и Менорку - ладно,
поеду!
Писать она еще в школе умела так лихо, что ее сочинения читали в классе, как
увлекательнейшие новеллы. А теперь и вовсе набила руку - ее рубрика считалась самой
интересной из всех газетных рубрик по туризму.
Обычно впечатлений от каждой поездки оказывалось так много, что хватало не на одну
статью в родной газете, но и еще на пару-тройку материалов в дамском журнале, и в журнале
мужском, и в журнале путешествий... Люди ездили, ездили, ездили, объездили уже, кажется,
весь мир, а все равно им было мало, и они готовы были сорваться в новое путешествие только
потому, что прочитали о нем в случайно купленном по дороге на работу журнальчике. А
Галинка как раз и умела написать о путешествиях так, чтобы остановить даже случайный
взгляд.
Когда ее вызвал главный редактор, она решила, что он хочет отправить ее в какую-нибудь
особо важную поездку. Ну, например, приглашали его, а он не может, вот и ищет себе замену.
Главред был новый, за последний год третий, и, как большинство журналистов, Галинка еще не
успела толком с ним познакомиться.
- Читал ваши материалы, Галина Александровна, - сказал он, как только Галинка
появилась на пороге его кабинета. - Хорошо пишете, увлекательно. Но почему о всяческой
экзотике?
- А почему бы и нет? - пожала плечами Галинка.
"Правду говорят, с этим мы наплачемся", - подумала она.
Ей в самом деле уже приходилось слышать, что нового главреда поставили на эту
должность не за профессионализм, которого у него не было и быть не могло, потому что
лучшие годы своей жизни он посвятил комсомольской карьере, а за компромиссность и
управляемость. Но слушала она об этом вполуха. Ей некогда было вникать в редакционные
сплетни - и потому, что она не вылезала из командировок, и потому, что отдел у них был
хороший, дружный, и сплетни не имели отношения к их внутренней жизни.
- Наш читатель живет трудно, - сделав скорбное лицо, сказал главред. Галинке все
стало ясно. Хоть возраст ее считался юным, но демагогию она различала за версту. - Какое
дело человеку в костромской деревне, сколько стоит билет в Диснейленд? Или вот в последнем
материале вы пишете... - Он перебрал у себя на столе газеты. - Ага, вот - про загадку
Стоунхенджа. Да ведь большинство наших читателей никогда в жизни в этой вашей Англии не
были и не будут! Что им до тамошних камней?
Галинка вспомнила, как в десять лет впервые прочитала про загадку мегалитов
Стоунхенджа в журнале "Наука и жизнь" и всю ночь не могла заснуть - размышляла, кто
построил эти огромные сооружения из камней, не инопланетяне ли... Размышлять об этом ей
было гораздо интереснее, чем о школьных отметках или о ценах на творог.
Правда, она жила тогда не в костромской деревне, а в краснодарской, в военном
гарнизоне. От этой последней мысли ей стало смешно, и она улыбнулась.
- Разве я сказал что-то смешное? - обиделся главред.
"Да-а, запущенный случай!" - поняла Галинка.
От человека, который за каждой улыбкой видит желание его оскорбить, ничего хорошего
ожидать не приходится.
- Я вспомнила смешной случай из своей практики, - голосом девочки-отличницы
объяснила она. - Про краснодарскую деревню.
- Эх, Галя, - с хорошо поставленной доверительной интонацией сказал главред, -
молодая ты девчонка, способная. Тебе бы про людей писать, про их ежедневный героизм.
- Это про кого же? - не удержавшись, хмыкнула Галинка.
- Да вот хоть про женщину-мать напиши. Которая рожает учителей, врачей, великих
полководцев. И просто хороших людей, в конце концов!
Если прежнее его словоблудие еще можно было как-то терпеть, то это вывело Галинку из
себя.
- Женщина-мать, - исподлобья глядя на главреда, сказала она, - рожает также убийц,
насильников, воров в законе и просто наркоманов. Я про одну такую писала. Каждый год по
ребенку, от кого, вспомнить не может, всех в роддоме оставляет. А рожает потому, что,
говорит, для здоровья полезно.
- Что ж, бойкая, за словом в карман не лезешь. - Дешевая патетика напрочь
улетучилась из его голоса. - Короче, так, Галина. Молодая ты еще, чтоб такую рубрику вести.
Я понимаю, по пятизвездным отелям ездить дело интересное. Но табель о рангах никто пока не
отменял. Ты еще репортерских башмаков не сносила, вот и давай, трудись согласно возрасту.
Сказать, что это заявление оказалось для Галинки неожиданным, значило ничего не
сказать. Оно потрясло ее, ошеломило, ударило по голове обухом! Оно означало, что все яркое,
утоляющее неуемный интерес к жизни, все, что насыщает чувства, для нее закончилось. А
осталось... Осталось лишь всепоглощающее, какое-то кругосветное "надо", и в качестве
единственного насыщенного чувства - чувство долга в десятой степени.
Пусть все ее поездки были бегством от самой себя, пусть! Зато какое это было бегство -
полет, вихрь, вираж! И разве она виновата, что не может жить так беспросветно, как уготовили
ей семейные обстоятельства? Но и изменить свои семейные обстоятельства не может тоже...
У Галинки в глазах потемнело, когда она представила, что вся ее жизнь станет теперь
только данью обстоятельствам.
- Конечно, молодость дело хорошее, - вдруг услышала она. Теперь тон ее собеседника
был вкрадчивым, каким-то осторожным. Галинка насторожилась тоже. - И если правильно к
ней отнестись, то она может принести определенные преференции. Тем более в сочетании с
красотой.
- Например, какие? - стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, спросила она.
- Например, производственные. Если молодая девушка проявляет не свойственные ее
ровесницам способности, если она к тому же обладает не свойственной другим девушкам
приятной внешностью, то почему бы не пойти ей навстречу? Разумеется, в ее
профессиональных интересах...
Осторожным был только тон. Смысл высказывания был предельно ясен. Даже для
Галинки, хотя никто никогда не делал ей таких недвусмысленных предложений про
"преференции в профессиональных интересах".
Наверное, надо было сделать вид, что она ничего не поняла, похлопать ресничками,
изобразить наивность, радостно сказать, что сию минуту отправляется писать про
женщину-мать, которая родила учителя пения. Надо было, в конце концов, сообразить, что
такое убожество, как этот тип, не задержится надолго в этом кабинете хотя бы потому, что не
сумеет сделать газету прибыльной...
Галинка редко поступала необдуманно, но это оказался как раз тот случай.
- Если каждому давать, поломается кровать, - заявила она, глядя на главреда таким
взглядом, каким в шесть лет - как раз в те детсадовские времена, когда узнала эту
поговорочку, - смотрела на мальчишку, который пытался отобрать у нее лопатку в
песочнице. - Слышали народную мудрость?
Нет, все-таки она стала с детсадовских пор значительно солиднее! Мальчишке тому,
помнится, она тогда вдобавок к поговорочке заехала лопаткой по лбу для убедительности.
Теперь же сочла, что может ограничиться словесным убеждением.
- Дитя ты еще, Галина Александровна, - ничуть не обидевшись, снисходительно
усмехнулся главред. - Ну, дело хозяйское, была бы честь предложена. Всего наилучшего!
"Да уж я не я буду, если наихудшим обойдусь. - Всю дорогу до дому Галинка еле
сдерживала злые слезы. - Пусть тебе Сатарская дает, или кого ты там на рубрику
поставишь? - Редакционные сплетни вспоминались сами собой! - А я через неделю на
Маврикий поеду. Ты отправлять не хочешь, так найду, кто отправит. И фиг ты меня
остановишь!"
Последний раз шмыгнув носом, Галинка вытерла пробившиеся все-таки слезы и резко
притормозила у дома на Нижней Масловке.
Что ж, беззаботность кончилась. Но много ли было в ее жизни беззаботности?
Все, что происходило в следующий месяц, как будто специально было направлено на то,
чтобы довести ее до отчаяния. Уверенность, что она легко обеспечит себе привычный образ
жизни, развеялась в первые же три дня. Редакторы всех журналов, для которых она писала и
которых немедленно стала теперь обзванивать, начинали говорить кислым тоном сразу же, как
только узнавали, что Иванцова не просто хочет напечатать у них интересный материал об
острове Маврикия, а хочет поехать на этот самый Маврикий в командировку от их изданий.
"Про Маврикий мы уже писали.., пока не собираемся писать.., народ не проявляет
интереса..." - дружно отговаривались все.
Наконец Макс Срывков из журнала "Он" с присущим ему грубоватым прямодушием
объяснил:
- Галка, ты что, с дуба рухнула? Думаешь, кроме тебя, на Маврикий некому съездить? Да
главный лучше жену отправит.
- Она у него разве пишет? - удивилась Галинка.
- А зачем ей писать? Она по бутикам ходит. Вот она на Маврикии отоварится, а
материальчик, чтоб поездку отбить, потом кому-нибудь закажут. Хоть бы и тебе. Первый раз,
что ли?
Эта нехитрая схема была так понятна, что Галинке даже стыдно стало: могла бы и сама
сообразить!
Тупик, в котором она оказалась, оставшись без собственной рубрики, стал для нее
очевиден. Что с того, что она пишет о путешествиях лучше многих? Вот и будет писать по
материалам Интернета, да еще спасибо будет говорить, что ее печатают. Золотая жила, которой
является рубрика по туризму, бдительно охраняется теми, кто ее непосредственно
разрабатывает, и в посторонних талантах никто не нуждается.
Галинке казалось, что перед нею поочередно закрываются скрипучие двери - одна,
другая, третья... Тогда она еще не знала о наблюдении Булгакова: когда перед человеком одна
за другой захлопываются тринадцать дверей, то вдруг в темноте, со скрипом, приоткрывается
четырнадцатая.
Может быть, впрочем, Булгаков писал не о тринадцати дверях, а о двадцати пяти. К концу
этого бесконечного месяца Галинка была уверена, что все они закрылись перед нею наглухо и
навсегда. Оставалось только писать про женщину-мать для газеты "Комсомольская жизнь". Ну,
или о трудовом пути какого-нибудь заслуженного товарища, и это еще надо будет считать
огромным везением, потому что деньги, полученные за очередную книгу воспоминаний
бывшего партийно-советского работника, близятся к концу, а Колькина зарплата рассчитана не
на прокорм семьи, а лишь на поддержание иллюзий собственной состоятельности у ее главы.
Когда ровно через месяц Галинке позвонила незнакомая дама, представилась Ангелиной
Венедиктовной и попросила зайти к ней офис, чтобы поговорить о перспективах
сотрудничества, она решила, что речь пойдет именно об очередных мемуарах. И ушам своим не
поверила, когда при встрече выяснилось, что Ангелина Венедиктовна предлагает ей контракт
на серию путеводителей по странам Европы, Азии и обеих Америк.
Она так и сказала: Европы, Азии и обеих Америк, и Галинка глупо - конечно, от
неожиданности - ляпнула:
- Понятно, что не по Антарктиде.
- Есть еще Австралия, - с невозмутимым видом напомнила дама. - Но путеводитель
по ней у меня пока в перспективных планах. А все остальное в текущих.
Затем Ангелина сообщила, что внимательнейшим образом изучила статьи всех, кто пишет
о путешествиях, и выбрала именно Галинку, потому что путеводители намеревается издавать
нестандартные.
- Помните, Остап Бендер говорил: "Зачем вам деньги, Киса, у вас же нет фантазии"? -
сказала она. - Так вот, у моего сына она есть, поэтому он дал мне возможность реализовать
мечту профессионального культуролога: открыть издательство, в котором можно будет
публиковать не то, что рассчитано на массовый идиотизм, а совсем другие вещи. И в числе
прочих книг я буду издавать путеводители для него, для себя и для всех, у кого есть фантазия.
По-моему, вы в состоянии
...Закладка в соц.сетях
