Отто Лацис
"ВЕК РОССИИ, УРОК РОССИИ"
Почему народ и власть новой России вот уже целое десятилетие никак не могут стать партнерами, наладить между собой нормальное сотрудничество? Социологи Татьяна Кутковец и Игорь Клямкин в своей статье предложили свой ответ на этот вопрос: у власти неверное представление о народе. Вернее Ц о большинстве народа. Власть полагает, что характер народа определяет традиционная культура, привязанная к прошлому, а объективное исследование показывает, что в России преобладают люди современной политической культуры. Власть ищет политические рецепты в арсенале авторитаризма, народ предпочитает свободу. Все говорят о законности, порядке, сильном государстве, но вкладывают в эти слова разное содержание.
Логику этого рассуждения хочется продлить во времени. Протянуть линию в прошлое: откуда взялось это склонное к модернизации общественной жизни большинство, откуда Ц все еще весьма значительное традиционалистское меньшинство и откуда Ц ошибочные представления властей о соотношении двух частей народа? Тогда можно будет протянуть линию и в будущее: какая из двух описанных в статье частей народа будет увеличиваться, какая Ц уменьшаться, и что произойдет, если власти не изменят своих представлений и своей политики.
Начну с цитаты Ц пусть читатели не посетуют на ее размер, тут речь о сложных процессах:
"Во всех развитых странах нашего века происходит один и тот же процесс индустриализации города и деревни, а затем НТР Ц процесс, связанный с колоссальными перемещениями масс из деревни в город, из одного социального слоя в другой. Эти колоссальные смещения, перемещения, перемешивания неизбежно связаны с ломкой психологической и социальной.
В саморегулирующемся обществе существуют естественные регуляторы процесса Ц экономические, регуляторы политического устройства Ц демократизма, традиции, среды и т. д. Регуляторы не замедляют процесс, но тормозят его на поворотах, смягчают остроту, придают естественность течению.
Большую роль играет здесь такой фактор, как консервативное сознание среды, пересматривающееся медленно и как бы покрывающее процесс. Среда разрушается медленно, сохраняя свое нравственное ядро до тех пор, пока не сформируются новые центры нравственного тяготения. В России же традиция такова, что социальные и экономические изменения происходят не средствами среды, а средствами политики. На Западе медленнее всего разрушается среда. У нас сперва разрушают среду средствами политики и при разрушенной среде путем реформы "сверху" создают субъективную схему нового, которая так или иначе далека от подлинной, естественной общественной потребности и после этого годами и десятилетиями утрясается Ц порывисто, с колоссальной затратой и потерей общественных средств и энергии".
Написал это Давид Самойлов, который был не только замечательным поэтом, но и весьма самостоятельным социальным мыслителем. Независимость мысли несомненно требовалась для того, чтобы отбросить ничего не объясняющие стандартные рассуждения. Можно и сейчас услышать, что русский народ не такой, как все другие народы. Одни политики говорят об этом с тоской: не тот народ нам достался. Другие рассуждают в возвышенных тонах: нам общие законы развития не писаны, мы своей исконно-посконной общинной статью способны все превозмочь. Другой избитый штамп Ц рассуждения о роли общественной формации, которая будто бы определяет все на свете. Одни при этом восхваляют социализм, другие Ц капитализм, но общим для обеих сторон остается нежелание обратить главное внимание на смену цивилизаций: аграрная, сельская цивилизация уступает первенствующее место индустриальной, городской.
Про индустриализацию в СССР говорили только с определением: "социалистическая индустриализация". Старались пореже вспоминать о том, что индустриализация как массовый процесс началась в России как минимум лет за сорок до первой пятилетки Ц не позднее девяностых годов девятнадцатого века. Советские люди не знали, что в некоторые годы до Октябрьской революции Россия занимала первое место в мире не только по добыче нефти, но и по производству самолетов. Правда, невозможно было забыть, что в Западной Европе капиталистическая индустриализация произошла во всяком случае раньше нашей социалистической. Этим, наоборот, пугали: вот они-то уже индустриализовались, а мы еще не успели, а потому нас, как уверял вождь и учитель, "сомнут". Отличие социалистической индустриализации усматривалось в том, что она происходила не стихийно, как в их рыночной системе, а по плану и поэтому очень быстро.
Последнее было правдой: ни одна страна до того не развивала промышленность так быстро, как СССР. Считалось общепризнанным, что ради этой быстроты надо идти на жертвы: ведь иначе "сомнут". Долгое время под жертвами подразумевалось исключительно ограничение потребления ради роста производства. Например, введение карточного снабжения в 1929 году Ц единственный такой случай в мирное время. Лишь после смерти Сталина сказали сквозь зубы о том, что в понятие жертв входили и миллионы умерших от голода, от раскулачивания, погибшие от репрессий "враги народа". Но еще долго верили Ц многие и сейчас верят, Ц будто ускоренная индустриализация оправдывала эти жертвы. Еще позже выяснилось, что сталинское стремление "подхлестывать и подгонять страну" (это собственные слова вождя) не ускорило, а замедлило рост промышленности. Но вот о чем и сейчас почти никто не смеет подумать Ц так это о том, хороша ли вообще быстрая индустриализация, надо ли к этому стремиться. "Вы помедленнее, кони!" Ц это Высоцкий угадал много позже, в пору начала социалистической индустриализации он еще не родился.
Попросту говоря, наш особый путь индустриализации выразился, прежде всего, в том, что миллионы человеческих жизней разменяли на дополнительные миллионы тонн чугуна, угля и прочих "благ". Бесчеловечность такого выбора, в общем, осознана. Но что стало с прочими миллионами, с теми, кто остался жить в спешно индустриализованной стране? Стали они лучше, грамотнее, человечнее благодаря этой быстроте?
Самые дальновидные из большевиков догадывались о грозящей опасности, хотя вряд ли представляли себе ее масштаб. Ленина пугала проблема устойчивости правящей партии перед лицом неустойчивого (размытого войной) рабочего класса. Он надеялся решить проблему путем таких чисток и ограничений приема в партию, которые обеспечили бы преобладание в ней кадровых рабочих. Его понятие политически неустойчивых людей имеет некоторую связь с "неутрясенным народом" Давида Самойлова.
В ту пору, когда большевики об этом спорили, в 1920 году, кадровых рабочих в России было 700 тысяч, всех промышленных рабочих Ц 1,7 миллиона. А за годы первой пятилетки (продолжавшейся 4 года и 3 месяца) в народное хозяйство прибыло 12,5 миллиона новых рабочих и служащих, из них 8,5 миллиона Ц из крестьян. Но эти цифры отражают только чистый прирост Ц весь людской поток, хлеставший из деревни, был куда мощнее. В одном 1931 году в город из деревни пришли 10,8 миллиона человек, из них 6,7 миллиона ушли, 4,1 миллиона остались, чтобы превратиться в горожан. В 1932-м пришли 7,4 миллиона, остались 772 тысячи. 700 тысяч кадровых рабочих 1920 года должны были неминуемо раствориться в этом потоке.
Учтем и качество этих старых кадров: среди рабочих 1920 года более трети были, согласно переписи, неграмотными. Но культура новобранцев индустрии соотносилась с культурой старшего поколения горожан так же, как культура современного "лимитчика" соотносится с культурой коренного москвича.
Не собираюсь бросать камень в деревенского человека. Его культура не ниже городской Ц она просто другая. По многим чисто человеческим качествам деревенский человек привлекательнее городского. Во всяком случае каждый хорош на своем месте, а на чужом одинаково уязвимы те и другие. Но более или менее массовое перемещение городских людей в деревню случается в виде исторического исключения, а перемещение большинства крестьян в город Ц неотвратимая закономерность мировой истории.
Вчерашнему крестьянину, попавшему в город, применить преимущества своей сельской культуры почти негде, а на освоение городской культуры уходит жизнь целого поколения. На это время новобранец индустрии становится маргиналом, человеком без корней. Конечно, не из каждого Ваньки Жукова вырастает непременно Шариков, очень многие горожане в первом поколении по своему культурному уровню ни в чем не уступают профессору Преображенскому. Но на какое-то время город получает по меньшей мере весьма неискушенного в политике жителя. Он в большинстве случаев подвержен ксенофобии, склонен верить тем, кто обещает простые решения сложных проблем, восприимчив к теории заговора, якобы объясняющей все события Ц словом, легко становится объектом манипуляций политических мошенников. В тридцатые годы именно из таких людей по большей части состояли толпы, свято верившие каждому слову вождя и требовавшие поставить к стенке врагов народа. В начале девяностых именно такие первыми спешили в тот банк, который предлагал самые высокие проценты на вклад, а потом очень обижались, что "пирамида" лопнула. Сегодня именно такие убеждены, что все проблемы решатся, как только из Москвы удалят "лиц кавказской национальности" и прервут мораторий на смертную казнь.
Страна традиционной культуры, в которой большинство населения занято в сельском хозяйстве и живет в деревне Ц "утрясенный народ", говоря словами Давида Самойлова. Индустриальная, урбанизированная страна Ц тоже "утрясенный народ". "Неутрясенный народ" лежит между ними. Он прописан в том отрезке истории, который обычно именуют переходным периодом. Этот период пренебрежимо мал, если мы мыслим категориями вечности, это всего лишь порожек между тысячелетиями аграрной цивилизации и веками индустриальной или постиндустриальной эпохи. Но жизнь отдельного человека может уместиться в этом переходном периоде полностью, так что человек и не догадается об исторической нетипичности этого периода: других мы и не видели. Для России это был весь двадцатый век, не случайно оказавшийся веком самых больших потрясений в истории страны, весьма чувствительных не только для самой России, но и для всего мира.
Ясно, что потрясений случается тем меньше, чем медленнее происходит переход массы населения из деревни в город. При неторопливом переходе потомственные горожане в городе и потомственные крестьяне в деревне в любой момент составляют большинство. Тогда даже самые тяжелые социальные изломы (британское "овцы съели людей" вошло в историю, в литературу, в народную память) все же не влекут катастрофических последствий для всего общества: "неутрясенные" постепенно перевариваются в котле новой жизни. Но кто кого переваривает, если неутрясенные сами становятся в этом котле большинством? В нашем случае получилось именно так. То, что может быть и хорошо с точки зрения развития материального производства Ц быстрое наращивание массы производимых вещей Ц оказывается совсем нехорошо для производства духовного, для развития человека.
