Жанр: Электронное издание
ИРАКЛИИ АНДРОНИКОВ
ПЕРВЫЙ РАЗ НА ЭСТРАДЕ
[Image001]
1941 год.
[Image002]
1972 год.
Основные качества моего характера с самого детства - застенчивость и
любовь к музыке. С них все и началось. Правда, в застенчивость мою теперь
уже никто не верит. И сам я иногда начинаю сомневаться, имею ли я основания
делать подобную декларацию.
Но если бы я ошибался - не было бы никакого рассказа. Ибо еще в
Тбилиси, будучи школьником, я самому себе постеснялся сознаться в том, что
больше всего на свете люблю музыку Постеснялся сознаться в этом родителям,
не сказал им, что не хочу идти в университет, а хочу в консерваторию, и в
результате этих умолчаний угодил прямо на историко-филологический факультет
Ленинградского университета. Ленинград, же - это вы знаете сами - один из
музыкальнейших городов в мире. И, естественно, получилось так, что, посещая
университетские лекции и слушая предметы филологические, я душу свою
посвятил музыке. Стал бегать на оркестровые репетиции и концерты в зал
Ленинградской филармонии, зайцем проходил в классы консерватории, накупил
себе музыкальной литературы, повел дружбу с музыкантами. И некоторые
дисциплины превзошел, а иные не превзошел - уже трудно было развить беглость
пальцев.
Но в тайных мечтах мерещилось мне красное возвышение перед дирижерским
пюпитром в филармоническом зале. Казалось, это - самое счастливое на земле
место И что стоит только подняться на эту ступеньку, повернуться к залу
спиной и взять в руку дирижерскую палочку - и вся жизнь станет ясной вперед
и назад.
У меня не было никаких оснований так далеко и так дерзко зарываться в
своих мечтаниях. Я учился все-таки не в консерватории, а в университете. К
тому же застенчивость моя не проходила. И когда я сдавал экзамены и возле
меня сидели праздные в этот момент студенты, которые пришли не сдавать, а
послушать, как отвечают другие (в наше время можно было присутствовать на
экзаменах в продолжение всей сессии и при хорошей памяти сдать предмет "с
голоса", не открывая книги), как только я понимал, что я говорю, а они
пришли слушать, как только осознавал их в ранге аудитории, а себя в качестве
выступающего, тотчас терялась связь между мозгом и языком. И язык, не
управляемый мозгом, начинал выговаривать такое, о чем я лично не имел ни
малейшего представления. Случалось, я даже замирал от неожиданности и
удивления - такие необыкновенные ответы выводил этот проклятый - то, чего я
никогда не знал и не слышал. С тех пор я понял, что, кроме других полезных
функций своих, мозг выполняет еще одну и притом очень важную - служит для
языка тормозом.
Между тем время шло, я окончил университет. Выдали мне литературный
диплом. И я поступил в Госиздат - секретарем редакция детских журналов "Еж"
и "Чиж". Были и Ленинграде такие весьма увлекательные журналы.
Жизнь моя заметно переменилась. По утрам я уже не сидел в филармоннн и
в консерваторию не ходил. А находился при должности: выписывал гонорарные
ведомости, читал корректуры, беседовал с авторами, которым следовало вернуть
иепошедшую рукопись. Но по вечерам был свободен, предоставлен самому себе и
изображал любовь к музыке всеми доступными мне средствами.
А тем временем, совершенно от меня независимо (потому что я к этому не
готовился), так получалось, что, бывая в гостях, я передавал свои
впечатления о людях не только в третьем, но и в первом лице. Уже произносил
от их лица целые монологи. Уже принимал на себя их образы. Подражал их
голосам, жестам, мимике, походке, артикуляции. Уже аклады-вал в их уста
речи, каких они никогда, может быть, не произносили, но могли бы произнести.
И стремился к тому, чтобы эти речи передавали их характеры и манеры лучше,
чем те, которые они произносили в действительности. Поэтому, когда заходила
речь обо мне, говорили: "Это тот, который "изображает"..."
И вот однажды, едучн в один музыкальный дом, где должны были на двух
роялях играть какую-то новую симфонию, я повстречался в трамвае с изнест-ным
всему Ленинграду Иваном Ивановичем Соллер-тинским. Это был талантливейший, в
ту пору совсем молодой ученый-музыковед, критик, публицист, выдающийся
филолог, театровед, историк и теоретик балета, блистательный лектор, человек
феноменальный по образованности, по уму, острословию, памяти - профессор
консерватории, преподававший, кроме того, и в Театральном институте, и в
Хореографическом училище, и в Институте истории искусств, где, между прочим,
на словесном отделении он читал курсы логики и психологии, а другое
отделение посещал как студент. А получая положенную ему преподавательскую
зарплату, в финансовой ведомости расписывался иногда как бы ошибкою
по-японски, по-арабски или по-гречески: невинная шутка человека, знавшего
двадцать шесть иностранных языков и сто диалектов!
Память у него была просто непостижимая. Если перед ним открывали книгу,
которой он никогда до этого не читал и даже видеть не мог,- он, мельком
взглянув на страницы, бегло перелистав их, возвращал, говоря: "Проверь". И
какую бы страницу ему ни назвали, - произносил наизусть! Ну, если и ошибался
порою, то в мелочах. Не удивительно, что он любил викторины, нз которых
всегда выходил победителем.
- Напомни, пожалуйста, - говорил он с быстротой пулемета голосом
несколько хрипловатым и ломким, преувеличенно четко артикулируя,- напомни,
если тебе нетрудно, что напечатано внизу двести двенадцатой страницы второго
тома собрания сочинений Николая Васильевича Гоголя и последнем издании
ОГИЗа?
- Ты что, смеешься, Иван Иванович? - отвечали ему.- Кто может с тобой
тягаться? Впрочем, сомнительно, чтобы ты сам знал наизусть страницы во всех
томах Гоголя. Двести двенадцатую во втором томе ты, может быть, помнишь. Но
уж в третьем томе двести двенадцатую тоже, наверно, не назовешь?!
- Прости меня! - выпалявал Иван Иванович. - Одну минуту... Как раз!..
Да-да!.. Вот точный текст: "Хвала вам, художник, виват, Андрей Петрович
(рецензент, как видимо, любил фами...
- Прости, Иван Иванович. А что такое "фами"?
- "Фами", - отвечал он небрежно, как будто это было в порядке вещей,-
"фами" - это первая половина слова "фамильярность". Только "льярность" идет
уже на двести тринадцатой!
Те, кто любит и знает искусство, помнят Соллер-тинского и будут помнить
его всегда - в уже не говорю о его друзьях, говорю о читателях! Без него
нельзя представить себе художественную жизнь Ленинграда 20-х - начала 40-х
годов и особенно филармонию, с которой он связал свое имя и свой талант и
где проработал пятнадцать лет. Начав с должности лектора, он стал
консультантом, потом заведовал репертуаром и, наконец, был назначен
художественным руководителем этого великолепного учреждения, которое в
высокой степени обязано Соллертинскому, ибо он воспитывал вкус публики ко
всему новому и прекрасному, направлял репертуар филармонии, самолично чуть
ли не две тысячи раз произнес вступительные слова перед концертами - в зале
филармонии и на предприятиях, куда выезжал вместе с оркестром.
Его слышали все, кто бывал в филармонии. Он был красноречив,
увлекателен, выступление его были доступны и производили огромное
впечатление своей остротою и новизной. Слышал его и я. И даже знаком был.
Но, верно, ни разу не произнес при нем ни одной фразы. Куда мне было
открывать рот! Это же был знаменитый И. И. Соллертинский. А я был никто!
Завидев его на улице, я задолго до сближения сдергивал кепку, раскланивалсв
еще издали, улыбался, откашливался - и мечтал поговорить и робел.
И вдруг здесь, в трамвае, я узнаю, что мы едем к общим знакомым, и
Соллертииский, человек необычайно доброжелательный, свободный в общении и
весьма экспансивный, завел беседу со мной, как со старым приятелем.
- Видите ли, дорогой друг,- быстро заговорил он, называя меня по
имени-отчеству, отчего я вовсе потерял разум,- я мало знаю вас лично, но у
нас много общих друзей, которые помогли мне воссоздать ваш синкретический
портрет. Сознаюсь: он производит довольно необычное впечатление. Первое, что
о вас говорят,- это, конечно, о вашей странной способности изображать ваших
добрых знакомых. Причем, говорят, вы понабрались такой храбрости и даже
наглости, что изображаете их чуть лн не им же в лицо, причем проявляете
чудеса находчивости. Так, недавно в одном доме вы изображали нашего
известного писателв, который, как водится, в этот момент отсутствовал. Все
смеялись, поскольку это было наблюдательно и крайне похоже, а речи, которые
вы вкладывали в уста отсутствующего, нн в коем случае не делали чести его
уму. И в этот момент открылась дверь, и неожиданно для всех он вошел
собственной своею персоной. И все растерялись... кроме вас! Вы же весьма
ловко присобачили какое-то медоточивое славословие к весьма резкому
сатирическому портрету, так, что ничего не подозревавший писатель от
удовольствия массировал ладонью область желудка, а все остальные удивлялись
и пожимали плечами, не в силах понять, как можно так быстро оценить
обстановку и так ловко к ней приспособиться. Это ваше весьма ценное
качество - способность импровизировать и находить общий язык с аудиторией -
мы обозначим литерой "А". Буквой "Бэ" отметим тот факт, что вы окончили
университет и, как говорится, у вас имеется некоторое образование; "Це" -
это то, что вы долгие годы посещаете филармонию и у вас много музыки на
слуху; и, наконец, "Дэ" - это то, что ваш язык подвешен, как балаболка! Все
это утверждает меня в мысли привлечь вас к нам в филармонию на работу, на
должность второго лектора, вернее, лектора-практиканта. Вы поймете сейчас,
почему. Как главный лектор я имею право держать помощника (ибо не могу же
один обслужить своим языком решительно все аудитории). И у меня в настоящее
время помощник есть - это молодой человек, который, как выяснилось, дурно
знает предмет и еще хуже говорит о нем. Основное занятие этого молодца в то
время, когда он произносит свое десятиминутное слово перед концертом,
заключается в судорожных попытках оторвать на пиджаке пуговицу. Как только
он ее оторвет, у нас появится формальный повод его уволить. И я хотел бы
взять вас на его место. Не удивляйтесь, пожалуйста! Дело в том, что у нас
слишком любят читать по бумажке и слишком не любят говорить в свободной
манере, импровизируя перед публикой, общаясь с ней, находя с ней контакт.
Между тем лектор, а тем более лектор, выступающий с эстрады нашего зала,
должен знать ораторские приемы и являть образец убеждающего и красноречивого
слова. Что же касается ныиешиего моего помощника, коего имел честь
упомянуть, ои пишет свое корявое сочинение заранее и, не имея возможности
положить перед собою на-писаииое, ибо перед ним нету кафедры, выучивает его
наизусть и помещает между лобной костью и очень серым веществом своего
мозга. От этого лицо его принимает выражение, несколько обращенное внутрь
себя, когда, закатив глаза, ои старается заглянуть под брови и в глазах его
читается ужас: "Ах, ах! Что будет, если я забыл!" О том, что в ходе беседы
лектор должен уметь перестроиться, напоминать ему бесполезно. Недавно был
запланирован симфонический утренник для ленинградских школ, точнее, для
первых классов "А" и первых классов "Б". Но по ошибке билеты попали в
Академию наук, и вместо самых маленьких пришли наши дорогие Мафусаилы. Об
этом мой помощник узнал минут за пять до концерта. И, не имея вашей
способности учесть требования новой аудитории, он рассказал академикам и
членам-корреспондентам, что скрипочка - это ящичек, на котором натянуты
кншочки, а по ним водят волосиками, и они пищат... Почтенные старцы стонали
от смеха, но это не совсем та реакция, которая нам нужна! С вашей
способностью импровизировать бояться вам нечего. Вам надо только выйти на
публику и поговорить с нею в живой и непринужденной манере. В текущем
репертуаре вы ориентированы, иаши добрые капельмейстеры, с которыми вы
дружите, отзываются о вас в весьма лестных тонах,- этим делом вы должны
овладеть с легкостью. Ну, не совсем получится в первый раз - получится во
второй... Мне кажется, что с вашей помощью мне удастся доказать, что
потрепаться - это не такое простое дело, как об этом принято думать!
Соглашайтесь, дорогой друг! Соглашайтесь! Право, это гораздо интереснее, чем
проводить время в компании каких-то мелких зверушек - я забыл, как
называются ваши журналы: кажется, "Окосевшая каракатица" и "Обалдевшая
трясогузка"?.. Ах, простите, я забыл, что это мужчины - "Еж" и "Чиж"!..
Серьезно: переходите к нам! Неужели вы не сможете объяснить публике, чем
отличается симфоиия от увертюры и на сюжет какого произведения написана
"Шехеразада" Римского-Корсакова?
Что я мог ответить ему?.. Я представил себе Большой зал филармонии -
эту эстраду, этот , красный бархат, мраморные колонны, чуть не две тысячи
слушателей!.. Нет, я понимал, что никогда в жизни не смогу выступить с такой
эстрады перед такой аудиторией! И, конечно, надо было сказать
Соллертинско-му, что никаких вступительных слов перед симфоническими
концертами я произносить не могу. Надо было сказать, что ои ошибается... Но
сказать Соллер-тинскому, что он в заблуждении? Возразить?.. Да я бы умер
скорее!.. И я подумал: предлагают тебе, дураку, поступить в филармонию.
Потом как-нибудь выяснится, что произносить вступительные слова перед
концертами ты не можешь. И пристроят тебя в библиотеку - будешь ты при
нотах. Или пошлют тебя билеты распространять. А я так любил филармонию, что
готов был пол подметать, так мечтал иметь хоть какое-нибудь причастие к
этому замечательному учреждению. Я пробормотал что-то неопределенное, стал
кланяться, благодарить, улыбался... Соллертинский воспринял эту восторженную
признательность как согласие и обещал похлопотать. А я на следующий день
сделал новый неверный шаг - подал заявление в редакцию "Ежа" и "Чижа" с
просьбой уволить от занимаемой должности. Я понимал, что надо пойти к
Соллертинскому и объясниться начистоту. Но для этого надо было набраться
храбрости, произнести перед ним целую речь. И хотя я понимал, что потом
будет хуже, но предпочитал, чтобы было хуже, только не сейчас, а потом.
В "Еже" и "Чиже" ничего не слыхали о том, что я собираюсь стать
музыкальным лектором, удивились, но от работы освободили. Я пришел домой,
сел возле телефона и стал ожидать звонка Соллертинского. Так прошло...
восемь месяцев! Я перебивался случайными работами, писал библиографические
карточки по копейке за штуку, а Соллертинский все не звонил. По афишам было
видно, что мой, так сказать, "предшественник" еше работает в филармонии и
вакансии нет. Но, накоиец, я узиал, что место освободилось, нажал на
знакомых, они напомнили обо мие Соллертинскому. И он пригласил меня в
филармонию и велел написать заявление. Мною иаписанное ему не понравилось,
он его скомкал и выбросил, а своим быстрым, четким, необычайно красивым
почерком написал от моего имени совершенно другое, в котором тонко было
замечено, что, "имея некоторое музыкальное образование, между прочим,
окончил Ленинградский университет по историко-филологическому факультету".
Прямо в бумаге не было сказано, какое музыкальное образование я получил, но
как бы и было отчасти сказано.
В первую секунду я усомнился, могу ли я подписать такую бумагу, но Иван
Иванович, тут же предложив перейти с ним на "ты", быстро меня убедил.
- Важно, ^чтоб ты написал толковое заявление и поступил в филармонию,-
горячо сказал он.- А тебе хочется написать дурацкое заявление и и е
поступить в филармонию! Учись формулировать мысли!
Я подмахнул этот текст и был зачислен в должность второго лектора с
испытательным сроком в две недели.
Исполнились все мои мечты! Но я не был счастлив! Чем ближе становился
день моего дебюта, тем я все более волновался. Дело дошло, наконец, до того,
что пришлось обратиться к известному гипнотизеру, некоему Ивану Яковлевичу.
Рассказывали, что он замечательно излечивает артистов от боязни
пространства. Что будто бы один из Онегиных, страдая агаро-фобией, опасался
упасть во время спектакля в оркестр, пятился назад и опрокидывал декорации,
И только один раз беседовал с ним мудрый доктор, как на следующем спектакле
партнеры уже держали Онегина за фалды, дабы он не сиганул в оркестр и, боже
упаси, не убил бы кого, ибо нигде не хотел петь, кроме как за суфлерской
будкой!
Я написал и вызубрил наизусть свое будущее десятиминутное слово - я
должен был говорить о Первой, до-минорной, спмфонии Танеева - и пошел к
доктору. Коль скоро оп был в кабинете одни и составлял примерно половину
аудитории, перед которой я способен был говорить не смущаясь, я сумел
кое-как произнести этот текст. Говорил я очень коряво, все время, помню,
запивался, забывал, повторял, извинялся, смеялся неизвестно чему, потирал
руки. Но все-таки до конца добраться мне удалось - ведь я знал этот текст
наизусть, как стишки. И доктор сказал, что в целом ему мое слово очень
понравилось. Понравилось потому, что он понял, на какую тему я собрался
говорить. Он не скрыл, что десятиминутный текст я произносил более получаса
и внешие это выглядело очень непрезентабельно: я все время почесывался,
облизывался, хохотал, клаиялси и при этом отступал все время назад, так что
он, доктор, должен был несколько раз возвращать меня нз угла на исходную
точку. Но больше всего его поразило, что, с трудом произнося заученные
слова, я помогал себе какими-то странными движениями левой ноги- тряс ею,
вертел, потирал носком ботинка другую ногу, а то начинал стучать ногой в
пол... Доктор сказал, что все это называется нервной распущенностью, что
надо только следить за собой... Правда, есть и другие признаки, когда
человек очень взволнован и устранить которые не в его власти.
- Горят уши,- сказал он,- сохнет во рту, на шее появляются пятна. Но
ведь это же никому не мешает. Все поймут, что выступаете вы в первый раз, и
охотно вам это волнение простят. Конечно, если я проведу с вами сеанс
гипноза, вы будете выступать спокойнее, но зато еще больше будете
волноваться перед вторым выступлением в уверенности, что сумеете
преодолевать страх только под влиянием гипноза... Но... вы понимаете сами...
И он несколько поуспокоил меня.
Однако все это касалось формы моего выступления. А содержание
беспокоило меня еще больше. Надо было получить одобреиие Иваиа Ивановича,
ведь он был мой начальник, вдохновитель и поручитель. Но посоветоваться с
ним все как-то не удавалось. Поймаю его в филармонии, говорю:
- Иван Иванович, ты не можешь послушать меня?
- Да, да, непременно, с большим интересом, но яесколько позже того!
А чего же "того"? Когда уже афиши расклеены!
Накоиец, я уловил его на хорах во время утренней репетиции и быстро
произнес первые твердо выученные фразы будущего моего слова. Иван Иванович
послушал с напряженной и недоумевающей улыбкой, перебил меня и торопливо
заговорил:
- Великолепно! Грандиозно! Потрясающе! Высокохудожественно!
Научио-популярио! И даже еще более того! Но, к сожалению, все это абсолютно
никуда не годится... Ты придумал вступительное слово, смысл которого
непонятен прежде всего самому тебе. Поэтому все этн рассуждения о ладах,
секвенциях и модуляциях надобно выкинуть, а назавтра сочинять что-нибудь
попроще и поумнее. Прежде всего ты должен ясно представлять себе: ты выйдешь
на эстраду филармонии, и перед тобой будут сидеть представители различных
коитннгентов нашего советского общества. С одной стороны будут сидеть
академики, а с другой - госиздатовские клерки, подобные самому тебе. С той
стороны тебя будут слушать рабочие гигантов-предприятий, рабочие, которые
долгие годы посещают филармонию, знают музыку, отлично в ней разбираются, с
другой - студенты первого курса консерватории, которые полагают, что они на
музыке собаку съели, тогда как они только еще приступают к этой закуске.
Всем этим лицам надо будет сообщить нечто такое, что всеми было бы понято в
равиой степени, независимо от их музыкальной подготовленности. И и думаю,
что если ты пожелаешь для' начала сообщить, что Танеев не представляет собою
плод твоей раздраженной беллетристической фантазии, а в свое время, как и
все люди, родился от отца с матерью и что это произошло в 1856 году, то уже
сегодня могу заверить тебя, что завтра решительно все поймут тебя одинаково,
а именно, что Сергей Иванович Танеев родился в тысяча восемьсот пятьдесят
шестом году и, следовательно, не мог уже родиться ии в пятьдесят седьмом, ни
в пятьдесят восьмом, нн в пятьдесят девятом, этсетера, и т. д., и т. и., и
проч. Если в конце своего выступления ты пожелаешь сообщить, что Таиеев не
состоит членом Союза композиторов только по той причине, что отошел в лучший
из миров еще в 1915 году, то это будет крайне с твоей стороны любезно. Таким
образом, ты забил два столба. Теперь натягивай веревку и двигайся от начала
к концу. Сообщи по пути, что Танеев не кастрюли паял, а в свое время писал
музыку, в том числе ту самую симфонию, которую вы, почтенные граждане,
сейчас услышите,- Первую, принадлежащую к лучшим творениям русской
симфонической классики. Если же ты при этом сумеешь ввернуть, что Танеев был
любимым учеником и ближайшим другом нашего прославленного Петра Ильича
Чайковского, что лучшие страницы танеевской музыки в чем-то перекликаются с
героикой бетховенских симфонических концепций, то это будет крайне полезно
тебе. Думаю, по этой канве мог бы произнести слово любой иднот. И я не
беспокоюсь, что ты не сможешь этого сказать!.. Но меня возмутило другое!
Зачем ты выучил свой текст наизусть, когда тебя взяли затем, чтобы ты и е
учил наизусть! Это не по-товарищески я даже отчасти подловато. Нам нужна
свободно льющаяся речь, живая, эмоциональная... Когда я увидел эти
растаращеиные глаза, сухой рот, из которого ничего не вылетает, кроме
шумного дыхания, эти чудовищные облизывания, я понял, что мы совершили
большую ошибку. Неужели ты не понимаешь, что в таком виде ты никому не
нужен? От тебя ожидают той непосредственности, с какой ты рассказываешь свои
опусы в редакциях и в салонах своих литературных друзей. Если ты думаешь,
что тебя назначат назавтра ректором Ленинградской консерватории, то ты
жестоко ошибся: место занято! И завтра ты будешь таким же дилетантом, каким
являешься сегодня. Но нам нужен человек, умеющий говорить, как говорят
наиболее ретивые слушатели в конце года на конференции, сообщая нам все, что
им заблагорассудится. Мы постоянно получаем от них записки, что-де вы,
профессионалы-музыковеды, выражаетесь слишком учено, пользуетесь специальной
терминологией... Так вот вам, товарищи публика, получите вашего выдвиженца,
Геракла Андроникова, который поговорит близким вам языком. И ты можешь
улыбнуться, провести рукою по волосам, даже отчасти симулировать
непосредственность и неопытность, развести руками, подыскивая подходящее
слово. Это нисколько меня не пугает. А этот идиотский, прости меня, вид...
механическое воспроизведение написанного... Уволь! Поди домой и придумай на
завтра что-нибудь поумнее и поживее. А главное, обойдись без помощи пера!..
Ступай!.. Нет, задержись на минуту: знаешь, ты слишком много околачиваешься
в филармонии, болтаешь с оркестрантами. Ты еще ничего не произвел, а уже
начинают поговаривать, что ты бездельник... Ты должен быть очень краток и на
праздные вопросы отвечать, прижимая к боку легкий портфель: "Простите, мне
некогда, я готовлюсь к своему выступлению!" Ступай!.. Минуту еще: сегодня
твой затылок много выразительнее твоей физиономии!.. Не забудь прийти завтра
и выступить. Минут за пятнадцать до начала приди. Говори завтра свободво,
коротко, остроумно, легко... Помни, что это нетрудно. Если так легче,-
вспомни, как я говорю... Прощай!.. И успокойся: о Танееве ты знаешь гораздо
больше, чем нужно для завтрашнего твоего опыта...
Была, наконец, еще одна причина для волнениЬ - состояние моего
гардероба. Кто-то сказал, что ладо выступать в лакированной обуви. А у меня
ее не было! Я же не выступал никогда!.. Нет, говорят, неудобно. Займите!
И я обратился к замечательному чтецу, старинному моему другу Антону
Исааковичу Шварцу:
- Антон Исааковвч, какая у вас нога?
- Я ношу сорок второй размер.
- И у меня сорок второй. Одолжите мне на один вечер ваши лакированные
ботинки.
И он одолжил пару новых, ни разу еще не надеванных концертных ботинок с
условием, что я переобуюсь сразу же после концерта - по улице в лаковой
обуви не пойду - и назавтра верну ему: вечером у него концерт, а постоянные
его ботинки в ремонте.
И вот настал день моего первого выступления. День, когда я не ел. Не
пил. Не спал. Не лежал. Не сидел. Не стоял. Не ходил. И не бегал. А в
немыслимой тоске с л о и и л с я... Хожу по квартире, стараюсь не думать о
вечере - сердечная муть. Подумаешь - сердце вскакивает в глотку, в, кажется,
кто-то жует его... Я так измучился, так исстрадался, что решил уходить в
филармонию засветло
...Закладка в соц.сетях
