Жанр: Электронное издание
Potop-2
... что приехал он по
поручению короля и хана. Панов ротмистров ополчения особо прошу это
запомнить, с дисциплиной у вас дела плохи!
Когда Сапега держал такие речи, один только Заглоба осмеливался,
бывало, ворчать себе под нос, все остальные сидели смирным-смирнехонько.
Так было и теперь; но вот лицо гетмана снова прояснилось, и все тоже
повеселели. Чары все чаще двигались по кругу, пир горой шел, и весь город
шумел до утра, так что стены ходили ходуном, а дым от салютов, как после
битвы, окутал весь город.
На следующий день утром Сапега отослал Анусю с Котчицем в Гродно. Из
Гродно уже давно ушел Хованский, и там жила семья воеводы.
Вскружил-таки голову бедной Анусе красавец Бабинич, и прощалась она с
ним очень нежно; но он холоден был и только в минуту прощанья сказал:
- Не будь одного лиха, что как заноза в сердце сидит, влюбился бы я в
тебя, панна, по уши.
Ануся подумала про себя, что нет такой занозы, которую, запасясь
терпеньем, нельзя было бы вытащить иглой; но робела она Бабинича, поэтому
ничего не сказала в ответ, тихо вздохнула и уехала.
ГЛАВА XXXVII
После отъезда Ануси с Котчицем стан Сапеги еще неделю простоял в
Белой. Кмициц с татарами тоже отдыхал неподалеку, в Рокитном, куда был
послан подкормить лошадей после долгого путешествия. Приехал в Белую и сам
владетель, князь кравчий, Михал Казимеж Радзивилл, богатый магнат из
несвижской линии, которая, по слухам, после одних только Кишков получила в
наследство семьдесят городов да четыреста деревень. Ничем не походил Михал
Казимеж на биржанских своих родичей. Только кичлив, может, был так же, как
они; но иной он был веры и, будучи горячим патриотом и приверженцем
законного короля, с жаром присоединился к Тышовецкой конфедерации и
всемерно ее поддерживая. Огромные его поместья были, правда, сильно
разорены в последней войне с московитами, и все же войско у князя было еще
немалое, и привел он гетману крупные подкрепления.
Но чашу весов в этой войне могло перетянуть не столько число солдат
князя кравчего, сколько то, что Радзивилл поднялся тут на Радзивилла и тем
самым действия Богуслава утратили последнюю видимость законности, стали
явно изменническими.
Вот почему Сапега с радостью встретил в своем стане князя кравчего.
Теперь он был уверен, что одолеет Богуслава, ибо превосходил его силами.
Но замысел свой он, по обыкновению, обдумывал медленно, колебался,
взвешивал и вызывал на советы офицеров.
На этих советах бывал и Кмициц. Он так возненавидел самое имя
Радзивиллов, что, увидев в первый раз князя Михала, затрясся от гнева и
злобы; но у Михала было такое красивое и приятное лицо, что одним своим
видом он располагал к себе; к тому же великие доблести, тяжкие дни,
которые он недавно пережил, защищая страну от Золотаренко и Серебрянного,
неподдельная любовь к отчизне и королю, все делало его одним из самых
достойных рыцарей своего времени. Само присутствие его в стане Сапеги,
врага дома Радзивиллов, свидетельствовало о том, что молодой князь ради
общего блага умеет жертвовать личным. Все, кто знал Михала, любили его
неизменно. И хоть пан Анджей в первую минуту отнесся к нему неприязненно,
но и он с его пылкой душой не мог устоять.
Окончательно князь покорил его сердце своими советами.
А советовал он не только идти, не теряя времени, в поход на
Богуслава, но и не вступать с князем ни в какие переговоры, а прямо
ударить на него и не давать ему отвоевывать замки, ни отдыху, ни сроку ему
не давать, воевать с ним его же средствами. В этом решении видел князь
Михал залог скорой и верной победы.
- Не может быть, чтобы и Карл Густав не двинулся в поход на нас,
поэтому нам надо поскорее развязать себе руки и поторопиться на помощь
Чарнецкому.
Так думал и Кмициц, которому уже на третий день пришлось бороться с
самим собою, чтобы победить старую привычку к своевольству и не двинуться
в поход, не дожидаясь приказа.
Но Сапега любил действовать наверняка, боялся всякого необдуманного
шага и поэтому решил подождать, пока не придут более точные донесения.
Гетман по-своему тоже был прав. Весь этот поход Богуслава в Подлясье
мог оказаться коварной уловкой, военной хитростью. Он мог быть предпринят
с малыми силами только для того, чтобы не допустить соединения войск
Сапеги с коронными войскам». Богуслав будет уходить тогда от Сапеги, не
принимая боя, чтобы только протянуть время, а Карл Густав ударит с
курфюрстом на Чарнецкого, сомнет его превосходными силами, двинется на
самого короля и задушит то дело защиты отчизны, на которое поднимался
народ, следуя славному примеру Ченстоховы.
Сапега был не только военачальником, но и державным мужем. На советах
он с такой силой излагал свои мысли, что даже Кмициц в душе принужден был
с ним соглашаться. Прежде всего надо было знать, чего держаться. Если
окажется, что набег Богуслава только военная хитрость, то против него
достаточно выставить несколько хоругвей, а со всем войском надо
устремиться к Чарнецкому, навстречу главным неприятельским силам Несколько
хоругвей гетман мог смело оставить, тем более что не все они стояли в
окрестностях Белой. Молодой пан Кшиштоф, или, как его звали, Кшиштофек
Сапега, стоял с двумя легкими хоругвями и полком пехоты в Янове;
Гороткевич с половиной отлично обученного драгунского полка, примерно
пятью сотнями охотников, да легкой панцирной хоругвью самого воеводы
действовал неподалеку от Тыкоцина. Кроме того, в Белостоке стояла
крестьянская пехота.
Этих сил было за глаза довольно, чтобы дать отпор Богуславу, если у
него не более нескольких сотен сабель
Вот почему предусмотрительный гетман во все концы разослал гонцов и
ждал вестей.
Пришли наконец и вести; но были они подобны грому, тем более что
тучи, по особому стечению обстоятельств, сошлись в один вечер.
В Белой заседал в замке совет, когда вошел дежурный офицер и подал
гетману письмо.
Не успел воевода пробежать его, как изменился в лице.
- Родич мой, - сказал он присутствующим, - разбит в Янове Богуславом.
Еле ушел!
На минуту воцарилось молчание
- Письмо написано из Бранска, - прервал молчание гетман, - когда
войско бежало в смятении, и нет в нем поэтому ни слова о силах Богуслава.
Думаю, они были значительны, коль скоро две хоругви и полк пехоты разбиты,
как сказано в письме, наголову! Впрочем, князь Богуслав мог напасть и
врасплох. Из письма это не ясно..
- Пан гетман, - обратился к Сапеге князь Михал, - я уверен, что
Богуслав хочет захватить все Подлясье, чтобы при переговорах получить его
в удельное или ленное владение. Нет сомнения, что он пришел со всеми
силами, какие только мог собрать.
- Твоя догадка, вельможный князь, нуждается в подкреплении.
- Мне нечем ее подкрепить, кроме как тем, что я знаю Богуслава. Не
думает он ни о шведах, ни о бранденбуржцах, а только о себе. Воитель он
искусный и верит в свою счастливую звезду. Он хочет захватить провинцию,
отомстить за Януша, покрыть себя славой, а для этого силы ему нужны
большие, и он ими располагает. Потому-то и надо нанести ему внезапный
удар, иначе он сам на нас ударит.
- На всякое дело нужно благословение господне, - возразил Оскерко, -
а господь благословляет нас!
- Ясновельможный пан гетман, - обратился к Сапеге Кмициц. - В
разведку надо идти. Я тут как на своре с моими татарами, спусти же нас, и
мы привезем тебе вести
Оскерко, который был посвящен в тайну и знал, кто такой Бабинич, стал
горячо его поддерживать:
- Клянусь богом, это замечательная мысль! Вот где нужно такое войско
и такой рыцарь. Если только кони отдохнули.
Тут он прервал речь, так как в комнату снова вошел дежурный офицер.
- Ясновельможный пан гетман, - обратился офицер к Сапеге, - двое
солдат из хоругви Гороткевича просят допустить их к тебе.
- Слава богу! - хлопнул себя по коленям Сапега. - Вот и вести! Пусти
их!
Через минуту вошло двое панцирников, оборванных и покрытых грязью.
- От Гороткевича? - спросил Сапега.
- Так точно.
- Где он сейчас?
- Убит, а коль жив, так неведомо где!
Воевода вскочил, но тут же снова сел и стал уже спокойно допрашивать
солдат:
- Где хоругвь?
- Разбита князем Богуславом.
- Много народу полегло?
- Всех он посек, с десяток только осталось, кого, как вот нас,
схватили да связали. Толкуют, будто и полковник ушел, но что ранен он, это
я сам видел. Мы из неволи бежали.
- Где князь на вас напал?
- Под Тыкоцином.
- Почему вы не укрылись в стенах, коль мало вас было?
- Тыкоцин взят.
Гетман закрыл рукою глаза, потер лоб.
- Много людей у Богуслава?
- Конницы тысячи четыре, да пехота, да пушки. Пехота крепко
вооружена. Конница ушла вперед и нас увела с собой, да мы благополучно
вырвались.
- Откуда вы бежали?
- Из Дрогичина.
Сапега широко раскрыл глаза.
- Ты что, пьян! Как Богуслав мог дойти уже до Дрогичина? Когда он
разбил вас?
- Две недели назад.
- И уже в Дрогичине?
- Разъезды его там. Сам он отстал, они какой-то конвой поймали,
который вел пан Котчиц.
- Котчиц сопровождал панну Борзобогатую! - воскликнул Кмициц.
Наступило еще более продолжительное молчание. Никто не брал слова
Офицеры были ошеломлены неожиданным успехом Богуслава. В душе все они
думали, что во всем повинен гетман со своим медленьем; однако никто не
смел сказать это вслух.
Но сам Сапега чувствовал, что действовал он правильно и поступал
разумно. Он первый опомнился и движением руки отослал солдат.
- Обычное это дело на войне, - сказал он офицерам, - и никого не
должно смущать. Не думайте, что мы уже потерпели поражение. Правда, жаль
хоругвей. Но стократ горший урон могла бы потерпеть отчизна, когда бы
Богуслав увлек нас за собой в дальнее воеводство. Он идет нам навстречу.
Как гостеприимные хозяева, выйдем и мы ему навстречу. - Затем он обратился
к полковникам: - Все должны быть готовы выступить по моему приказу в
поход.
- Мы готовы, - ответил Оскерко, - только коней взнуздать да трубить
сбор.
- Еще сегодня затрубим. Двинемся завтра на заре, не мешкая! Вперед с
татарами поскачет пан Бабинич и спешно привезет нам языка.
Едва заслышав этот приказ, Кмициц бросился вон и через минуту уже
мчался во весь опор в Рокитное.
Сапега тоже не стал медлить.
Ночь еще стояла, когда протяжно заиграли трубы, и конница с пехотой
стали выходить в поле, за ними длинной вереницей потянулся скрипучий обоз.
Первые заревые лучи отразились в дулах мушкетов и жалах копий.
И шли в лад полк за полком, хоругвь за хоругвью. Конница пела
тихонько утренние молитвы, а кони весело фыркали на утреннем холодке, и
солдаты сулили себе поэтому верную победу.
Сердца были полны одушевления, ибо рыцари по опыту знали, что долго
думает Сапега, и головой качает, и взвешивает со всех сторон каждый шаг,
но уж коль решит, то дело сделает, а коль двинется в поход, то побьет
врага.
В Рокитном уж и логова татар успели остыть; они ушли еще в ночь и,
верно, были уже далеко. Сапега очень удивлялся, что по дороге и допытаться
нельзя было о них, хотя вместе с охотниками в отряде было несколько сот
сабель, и он не мог пройти незамеченным.
Офицеры из числа тех, что были поопытней, надивиться не могли
искусству Кмицица, что так умело вел своих людей.
- Крадется, как волк в лозах, и, как волк, куснет, - говорили они, -
воитель он божьей милостью.
А Оскерко, который, как уже было сказано, знал, кто такой Бабинич,
говорил Сапеге:
- Не зря Хованский цену назначил за его голову. Бог пошлет победу,
кому пожелает; но одно верно, что скоро отобьем мы Богуславу охоту воевать
с нами.
- Все так, да вот жаль, что Бабинич как в воду канул, - отвечал
гетман.
Три дня и в самом деле прошло без всяких вестей. Главные силы Сапеги
дошли уже до Дрогичина, переправились через Буг и нигде не обнаружили
врага. Гетман стал беспокоиться. По показаниям панцирных солдат, разъезды
Богуслава дошли до Дрогичина, стало быть, князь, несомненно, решил
отступать. Но что могло это значить? Дознался ли Богуслав о превосходных
силах Сапеги и не отважился сразиться с ним, хотел ли увлечь гетмана
далеко на север, чтобы облегчить шведскому королю нападение на Чарнецкого
и коронных гетманов? Бабинич должен был уже взять языка и дать знак обо
всем гетману. Показания панцирных солдат о численности войск Богуслава
могли быть ошибочными, надо было во что бы то ни стало получить точные
сведения.
Между тем прошло еще пять дней, а Бабинич не давал о себе знать.
Приближалась весна. Все теплее становились дни, таяли снега. Вода
поднимала всю местность, а под нею дремали вязкие болота, страшно
затруднявшие поход. Большую часть орудий и повозок гетману пришлось
оставить в Дрогичине и дальше идти налегке. Начались лишения, и в войске
поднялся ропот, особенно среди ополченцев. В Бранске попали в самую
ростепель, так что пехота не могла уже двигаться дальше. Гетман по дороге
забирал у мужиков и мелкой шляхты лошадей и сажал на них мушкетеров.
Других подбирала легкая конница.
Но слишком далеко зашло уже войско, и гетман понимал, что ничего
больше ему не остается, как спешить вперед.
Богуслав все отступал. По дороге войско Сапеги то и дело натыкалось
на оставленные им следы: сожженные селенья, на суках повешенные. Местные
однодворцы то и дело являлись к Сапеге с вестями; но показания их были,
как всегда, сбивчивы и противоречивы. Этот видел одну хоругвь и клялся,
что, кроме одной этой хоругви, у князя нет больше войска, тот видел целых
две, тот - три, а этот такое войско, что в походе растянулось оно на целую
милю. Словом, все это были россказни, пустые разговоры людей, несведущих в
военном деле.
Там и тут шляхтичи видели и татар; но слухи о них были самые
невероятные: толковали, будто идут они не за войском князя, а впереди.
Сапега гневно посапывал, когда при нем вспоминали имя Бабинича.
- Перехвалили вы его, - говорил он Оскерко. - В недобрый час отослал
я Володыёвского, будь он здесь, давно бы у меня языков было сколько
угодно, а это ветрогон, а может статься, и того хуже! Кто его знает,
может, он и впрямь присоединился к Богуславу и идет у него впереди в
охранении!
Оскерко не знал, что и думать. Между тем прошла еще неделя; войско
прибыло в Белосток.
Это было в полдень.
Через два часа передовые посты дали знать, что приближается какой-то
отряд.
- Может, это Бабинич! - воскликнул гетман. - Ну и дам я ему жару.
Бабинич не явился. Но когда подошел отряд, в стане поднялось такое
движение, что Сапега вышел посмотреть, что случилось.
К нему со всех сторон скакали шляхтичи из разных хоругвей.
- От Бабинича! - кричали они. - Пленники! Куча! Народу взял он
пропасть!
Гетман увидел с полсотни диких наездников на охудалых, косматых
лошадях. Они окружали около трехсот пленных солдат со связанными руками и
били их сыромятными плетями. На пленников страшно было глядеть. Одна тень
осталась от людей. Окровавленные, оборванные, полунагие и полуживые
скелеты еле тащились, оставаясь ко всему равнодушными, даже к свисту
плетей, рассекавших им кожу, и к дикому вою татар.
- Что за люди? - спросил гетман.
- Войско Богуслава, - ответил один из охотников Кмицица,
сопровождавший с татарами пленников.
- Где вы их столько взяли?
- Да их половина выбилась из сил и в пути попримерла.
Но тут подошел старший татарин, вроде бы татарский вахмистр, и с
поклоном вручил Сапеге письмо Кмицица.
Сапега тотчас взломал печать и стал читать вслух:
- «Ясновельможный пан гетман!
Не слал я по сию пору ни вестей, ни языков по той причине, что не в
тылу у князя Богуслава, а впереди шел и хотел побольше взять для тебя
людей...»
Гетман прервал чтение.
- Вот дьявол! - сказал он. - Нет чтоб идти за князем, так он вперед
вырвался!
- Ах, черт его дери! - воскликнул вполголоса Оскерко.
Гетман продолжал чтение.
- «Хоть и опасное это было дело, потому разъезды вроссыпь, широко
шли, все-таки два я изрубил, никого не пощадив, и прорвался вперед, сбивши
тем князя с толку, ибо он сразу решил, что окружен и лезет прямо в
западню...»
- Так вот почему они стали неожиданно отступать! - воскликнул гетман.
- Дьявол, сущий дьявол!
Однако он снова стал читать со всевозрастающим любопытством:
- «Князь понять не мог, что случилось, совсем потерял голову и слал
разъезд за разъездом, а мы и разъезды колотили так, что ни один в целости
назад не воротился. Идя впереди, я перехватывал припасы, разрушал гати,
сносил мосты, так что войско князя подвигалось с превеликим трудом, ни
днем ни ночью не зная ни отдыха, ни сна, не кормя ни людей, ни лошадей.
Люди не смели нос показать из стана, ибо ордынцы хватали неосторожных, а
когда стан начинал засыпать, мы в лозняке такой подымали вой, что они
думали, это идет на них великая сила, и ночь напролет стояли в боевой
готовности. Князь в отчаянии, он не знает, что делать, куда направить свой
путь, а посему надлежит немедля на него обрушиться, покуда не оправился он
от испуга. Людей у князя шесть тысяч, но без малого тысячу он потерял.
Лошади у него падают. Рейтары как на подбор, и пехота хороша; но, по
божьему насланью, силы князя тают с каждым днем, и, коль настигнет их наше
войско, они рассеются. Княжеские кареты, часть запасов и ценной утвари я
захватил в Белостоке, да две пушки в придачу; но вот тяжелые пришлось
потопить. Такая злоба душит изменника князя, что совсем он расхворался и
еле сидит на коне, febris* не отпускает его ни днем, ни ночью. Панну
Борзобогатую он схватил, но на честь ее по болезни покуситься не может.
Сии вести и свидетельства об упадке духа получил я от пленников, коих
татары мои огнем пытали; коль их еще разок попытать, они все повторят.
Засим прими уверения, ясновельможный гетман, в готовности моей служить
тебе и прости, коли в чем дал промах. Ордынцы народ хороший и, видя, что
добычи много, служат усердно».
_______________
* Лихорадка (лат.).
- Ясновельможный пан! - обратился Оскерко к Сапеге. - Теперь ты уж,
верно, не так жалеешь, что нет Володыёвского, потому и он не сравнится с
этим воплощенным дьяволом.
- Чудеса, да и только! - схватился за голову Сапега. - Уж не врет ли
он?
- Слишком он горд, чтобы врать! Князю виленскому воеводе и то резал
правду в глаза, не думал, приятно тому иль неприятно его слушать. Да и все
точно так, как было с Хованским, только у Хованского войска было в
пятнадцать раз больше.
- Коли правда все это, надо немедленно наступать, - сказал Сапега.
- Пока князь не успел опомниться.
- Так едем же! Бабинич разрушает гати, так что мы успеем настигнуть
князя!
Между тем пленники, которых татары сбили перед гетманом в кучу,
завидев его, застонали, завопили, на убожество свое стали показывать и на
разных языках взывать о пощаде. Среди них были шведы, немцы и приближенные
Богуслава, шотландцы. Сапега взял их у татар, велел дать им поесть и
допросить, не пытая огнем. Показания их подтвердили справедливость слов
Кмицица. Тогда все войско Сапеги стремительно двинулось вперед.
Следующее донесение Кмицица поступило из Соколки и было кратким:
«Князь задумал обмануть наше войско: послал для виду разъезд на Щучин. сам
же с главными силами ушел в Янов и там получил подкрепление - восемьсот
человек отборной пехоты, которую привел капитан Кириц. От нас видны огни
княжеского стана. 8 Янове войско должно неделю отдохнуть. Пленники
толкуют, будто князь и бой готов принять, все еще бьет его лихорадка».
Получив это донесение, Сапега оставил последние пушки и обоз и
двинулся налегке к Соколке, где оба войска встали наконец друг против
друга. Не миновать было им сражения, ибо одни не могли уже больше
отступать, а другие преследовать. А покуда, как соперники, что после
долгого преследования должны схватиться врукопашную, лежали они, еле
переводя дух, друг против друга - и отдыхали.
Увидев Кмицица, гетман заключил его в объятия.
- А я уж серчать стал, - сказал он пану Анджею, - что ты так долго не
давал о себе знать, но вижу, ты больше сделал, чем мог я надеяться, и коль
пошлет бог нам победу, не моя, а твоя это будет заслуга. Как
ангел-хранитель вел ты Богуслава.
У Кмицица зловещие огоньки сверкнули в глазах.
- Коль я его ангел-хранитель, то должен быть и при его кончине.
- Это уж как бог рассудит, - строго сказал гетман, - а коль хочешь
ты, чтобы благословил он тебя, не личного преследуй врага, но отчизны.
Кмициц склонился в молчании; но незаметно было, чтобы красивые слова
гетмана произвели на него впечатление. Лицо его выражало неумолимую
ненависть и казалось тем более ужасным, что за время погони оно еще больше
осунулось от ратных трудов. Прежде на этом лице читались только отвага и
дерзость, теперь оно стало суровым и непреклонным. Нетрудно было
догадаться, что тот, кому этот человек в душе дал слово отомстить, должен
стеречься, будь он даже самим Радзивиллом.
Да он и мстил уже страшно. Велики были его заслуги в этом походе.
Вырвавшись вперед, он спутал князю все карты, внушил ему, что он окружен,
и принудил отступать. Затем день и ночь шел впереди. Истребляя разъезды,
не щадил пленников. В Семятичах, в Боцках, в Орле и под Бельском глухой
ночью напал на весь княжеский стан.
В Войшках, неподалеку от Заблудова, на собственной земле Радзивиллов,
как слепой вихрь налетел на квартиру самого князя, так что Богуслав,
который как раз сел обедать, чуть не попал живым в его руки и спасся
только благодаря Саковичу, ошмянскому подкоморию. Под Белостоком захватил
кареты и припасы Богуслава. Войско его изнурил, привел в смятение,
заставил голодать. Отборные немецкие пехотинцы и шведские рейтары, которых
привел с собой Богуслав, брели назад, подобные скелетам, объятые страхом и
ужасом, не зная сна. Спереди, с флангов, с тыла раздавался неистовый вой
татар и охотников Кмицица. Не успевал измученный солдат сомкнуть глаза,
как тут же принужден был хвататься за оружие. Чем дальше, тем было хуже.
Окрестная мелкая шляхта присоединялась к татарам, отчасти из
ненависти к биржанским Радзивиллам, отчасти из страха перед Кмицицем, ибо
сопротивлявшихся он карал без пощады. Так росли его силы и таяли силы
Богуслава.
К тому же Богуслав и впрямь был болен, и хотя он никогда не
предавался долго унынию и хотя астрологи, которым он слепо верил,
предсказали ему в Пруссии, что ничего дурного в этом походе с ним не
случится, однако самолюбие его как военачальника не раз бывало жестоко
уязвлено. Он, военачальник, чье имя с восторгом повторяли в Нидерландах,
на Рейне и во Франции, в этой лесной глуши бит был невидимым врагом,
каждый день без битвы терпел поражение.
Таким небывало яростным и неслыханно упорным было это преследование,
что Богуслав со свойственной ему остротой ума уже через несколько дней
догадался, что его преследует неумолимый личный враг. Князь легко узнал
его имя: Бабинич, потому что вся округа его повторяла; но имя это было ему
неизвестно. Он был бы рад свести личное знакомство с врагом и в дороге, во
время преследования, устраивал десятки и сотни засад. Все было напрасно!
Бабинич обходил западню и наносил поражение там, где его меньше всего
ожидали.
Но вот наконец оба войска столкнулись в окрестностях Соколки, где
Богуслава ждало существенное подкрепление под начальством фон Кирица,
который, не зная, где находится князь, зашел в Янов. Там и должна была
решиться судьба похода Богуслава.
Кмициц наглухо закрыл все дороги, ведшие из Янова в Соколку, Корычин,
Кужницу и Суховолю. Окрестные леса, кусты и лозы заняли татары. Письмо не
проскользнуло бы сквозь этот заслон, не прошла бы ни одна повозка с
припасом, поэтому сам Богуслав хотел дать поскорей бой, пока его войска не
съели последнего яновского сухаря.
Но человек он был ловкий, искушенный в интригах, поэтому решил
попытаться сперва начать переговоры. Он еще не знал, что Сапега в делах
такого рода намного превосходит его умом и опытом. От имени Богуслава в
Соколку явился Сакович, подкоморий и староста ошмянский, придворный князя
и личный его друг. Он привез с собою письма и полномочие на заключение
мира.
Человек богатый, впоследствии назначенный смоленским воеводой и
подскарбием Великого княжества и достигший таким путем сенаторского
звания, Сакович в ту пору был одним из самых знаменитых рыцарей в Литве и
прославился мужеством и красотой. Был он среднего роста, чернобров и
черноволос, со светло-голубыми глазами, которые смотрели с такой
удивительной и невыразимой наглостью, что, по словам Богуслава, пронзал он
взглядом, как мечом. Одевался он на иноземный манер, нарядов навез из
путешествий, которые совершил с Богуславом, говорил чуть не на всех
языках, в битве же с такой яростью бросался в самое пекло, что друзья
прозвали его отчаянным.
Но силы он был непомерной и никогда не терял присутствия духа,
поэтому изо всех переделок выходил целым и невредимым. Рассказывали, что
он мог, схватившись за задние колеса, на скаку остановить карету, пить мог
без меры. Хватив кварту сливянки, оставался трезв, будто вина и не
отведывал. В обращении с людьми был надменен, дерзок и холоден, в руках
Богуслава мягок, как воск. Чел
...Закладка в соц.сетях
