Жанр: Электронное издание
ognem_i
...ого спускалось к югу, но пан Лонгинус сразу свернул
круто, намереваясь проскользнуть между западным прудом и казацким станом.
Теперь он шел быстро, без задержек и уже, казалось, достиг границы
табора, когда новые звуки заставили его насторожиться.
Рыцарь тотчас остановился и после недолгого ожидания услышал
приближающийся топот и фырканье лошадей.
"Казацкий дозор!" - подумал он.
Тут слуха его достигли людские голоса, и он стремглав кинулся вбок, а
нащупав ногой первую же неровность почвы, упал на землю и замер,
вытянувшись во весь рост, сжимая в одной руке пистолет, а в другой меч.
Между тем всадники подъехали еще ближе и наконец совершенно с ним
поравнялись. Было так темно, что он не мог их пересчитать, зато слышал
каждое слово из разговора.
- Им тяжко, но и нам не легче, - говорил какой-то сонный голос. - А
сколько добрых молодцев грызет землю!
- Гїоїсїпїоїдїи! - отозвался другой голос. - Говорят, король
недалече... Что с нами будет?
- Хан разгневался на нашегої бїаїтїьїкїа, а татары грозятся нас
повязать, коли больше некого будет.
- И на выгонах с нашими сцепляются то и дело. Бїаїтїьїкїої заказал в
ихние коши ходить - кто пойдет, обратно не ворочается.
- Говорят, среди торговцев, что за войском идут, переодетые ляхи
есть. Чтоб уж ей конец пришел, войне этой!
- Пока только хуже стало.
- Король с ляшской ратью близко - вот он самый страх-то!
- Эх, то ли дело на Сечи - спал бы сейчас и забот не ведал, а тут
шастай по ночам, какї сїiїрїоїмїаїхїа.
- А здесь и впрямь, верно, сїiїрїоїмїаїхїиї водятся: эвон как храпят
кони.
Голоса помалу отдалялись и наконец совсем не стали слышны. Пан
Лонгинус поднялся и пошел дальше.
Зарядил дождичек, мелкий, как осенняя морось. Сделалось еще темнее.
Слева от пана Лонгина, верстах в двух, сверкнул слабенький огонек,
потом второй, третий, десятый. Теперь уже ясно было, что он на краю
табора.
Огоньки были неярки и редки - видно, в лагере все уже спали, может,
кое-где только пили либо стряпали еду на завтра.
- Благодарение господу, что я после штурма и вылазки вышел, - сказал
себе пан Лонгинус. - Устали они, должно быть, смертельно.
Едва он так подумал, вдалеке снова послышался конский топот - второй
дозор ехал навстречу.
Земля в том месте оказалась более горбиста, потому и спрятаться было
легче. Караульщики проехали так близко, что чуть не зацепили пана Лонгина.
К счастью, лошади, привыкшие к лежащим вокруг телам, не испугались.
Лонгинус пошел дальше.
На протяжении какой-нибудь тысячи шагов он еще дважды натыкался на
патрулей. Видимо, табор по всей окружности охранялся пуще глаза. Пан
Лонгинус только радовался в душе, что не встречает пеших дозоров, которые
обыкновенно выставлялись на подступах к лагерю, чтобы оповещать конную
стражу.
Но радость его была недолгой. Не прошел он и версты, как впереди, не
далее чем в десяти шагах, замаячила черная фигура. Сколь ни бесстрашен был
пан Лонгинус, однако почувствовал словно бы легкую дрожь в крестце.
Отступать или сворачивать было уже поздно. Фигура пошевелилась, должно
быть, его заприметив.
Минута растерянности была краткой, как вздох. Из тьмы раздался
приглушенный голос:
- Это ты, Василь?
- Я, - тихо ответил Лонгинус.
- Горелка есть?
- Есть.
Пан Лонгинус подошел ближе.
- Чегой-то ты такой длинный? - испуганно спросил тот же голос.
Что-то взбурлило во мраке. Короткий, мгновенно захлебнувшийся вскрик:
"Госп!.." - вырвался из уст часового, и вот уже будто треск переламываемых
костей раздался, тихое хрипенье, и казацкий стражник тяжело повалился на
землю.
Пан Лонгинус продолжал свой путь.
Но теперь он оставил прежнее направленье, так как оно, видно,
совпадало с линией караульных постов, а взял ближе к табору, рассчитывая
пройти между рядом телег и караульщиками - у них за спиною. Если второй
цепочки постов не выставлено, рассудил пан Лонгинус, в этом пространстве
ему могут встретиться лишь казаки, идущие из лагеря часовым на смену.
Конным дозорным там нечего делать.
Минуту спустя стало ясно, что второго ряда сторожевых постов нету.
Зато табор был не далее чем на расстоянии двух выстрелов из лука, - и,
странное дело, казалось, все приближался, хотя пан Лонгинус старался идти
вдоль вереницы возов.
Оказалось также, что не все в таборе спали. Подле тлеющих кое-где
костров виднелись сидящие фигуры. В одном месте костер был побольше - и
даже настолько ярок, что отблеск его чуть не упал на пана Лонгина, отчего
рыцарю снова пришлось отступить к постам, чтобы не попасть в полосу света.
Издали можно было разглядеть висящих близ огня на крестообразных столбах
волов, с которых скотобои сдирали шкуры. Изрядно людей, собравшись
кучками, наблюдало за их работой. Некоторые тихонько подыгрывали скотобоям
на сопелках. Это была часть лагеря, занятая чабанами. Следующие ряды телег
терялись во мраке.
Освещенный скупыми огнями край табора вновь как бы пододвинулся к
пану Лонгину. Поначалу эта стена была только по правую от него руку, но
вдруг он увидел ее и перед собою.
Тогда наш рыцарь остановился и задумался, что делать дальше. Он был
окружен. Обозы, татарский кош и таборы черного люда точно кольцом
обхватывали весь Збараж. Внутри этого кольца расставлены были посты и
кружили дозорные, чтобы никто не мог проскользнуть незаметно.
Положение пана Лонгинуса было ужасно. Теперь ему оставалось либо
пробираться среди телег, либо искать лазейки меж казацким станом и кошем.
Иначе можно было до рассвета бродить по кругу - разве что он бы надумал
вернуться в Збараж, но и в этом даже случае ничего не стоило попасть в
руки стражи. Однако пан Лонгин понимал, что из-за неровностей почвы возы
не могут стоять друг к другу вплотную. В их рядах должны оставаться
промежутки, и немалые, чтобы можно было не только пройти наружу, но и
конница свободно проезжала. Пан Лонгинус решил отыскать такой проход и с
этой целью еще ближе подошел к телегам. Отблески горящих там и сям костров
могли оказаться предательскими, но, с другой стороны, были ему полезны:
иначе он бы не разглядел ни телег, ни дороги между ними.
И в самом деле, затратив на поиски не больше четверти часа, он нашел
дорогу и легко ее распознал, потому что она черной лентою вилась между
возами. Костров на ней не было, да и казаки не должны были быть - чтобы не
загораживать коннице путь. Пан Лонгинус лег на живот и пополз в черную
расщелину, как змея в нору.
Прошло еще пятнадцать минут, еще полчаса, а он все полз, шепча
молитву, вверяя защите небесных сил свое тело и душу. Ему подумалось, что,
быть может, судьба всего Збаража зависит сейчас от того, проберется ли он
сквозь это ущелье, и потому просил всевышнего не только за себя, но и за
тех, кто в ту минуту молились за него в окопах.
По обеим сторонам было все спокойно. Человек не пошевельнулся, конь
не всхрапнул, пес не залаял - и пан Лонгинус вышел из табора. Теперь перед
ним чернелся густой кустарник, за которым начиналась дубрава, а за
дубравой бор, идущий до самого Топорова, а за бором король, избавление и
слава за заслуги перед людьми и богом. Что были срубленные три головы в
сравнении с этим деяньем, для которого требовалось нечто большее, нежели
твердая рука!
Пан Лонгинус сам чувствовал, сколь велико отличье, но не исполнилось
гордыни чистое его сердце, нет: точно сердце ребенка, исторгло оно слезы
благодарности.
И поднялся он, и зашагал дальше. Дозоров позади телег уже не стояло,
а если и стояли, то в малом числе, и избежать их было нетрудно. Между тем
дождь разошелся и шелестел в зарослях, заглушая шаги рыцаря. Вот когда
пригодились длинные ноги пана Лонгинуса: где другой сделал бы пять шагов,
ему одного хватало; только и трещали кусты под стопой исполина. Вереница
возов все удалялась, дубрава приближалась, а с ней приближалось спасенье.
Вот наконец и дубы! Ночь под ними черна, как в преисподней. Но оно и
лучше. Поднялся легкий ветерок, и дубы негромко шумят - можно сказать,
бормочут молитву: "Великий боже, милосердный боже, охрани этого рыцаря,
ибо се слуга твой и верный сын земли, на которой мы взросли тебе во
славу!"
Вот уже от польских окопов добрых полторы мили отделяют пана Лонгина.
Пот заливает ему чело, потому что в воздухе сделалось парно, похоже, будет
гроза, но он идет вперед, не страшась грозы, так как в сердце его
ангельские поют хоры. Дубрава редеет. Верно, сейчас покажется поляна. Дубы
зашелестели сильнее, словно желая сказать: "Погоди, среди нас тебе
безопасней", - но рыцарь не может медлить и вступает на открытую лужайку.
Один лишь стоит посреди нее дуб, но всех других больше и выше. К нему и
направляется пан Лонгинус.
Вдруг, когда до дуба остается какая-нибудь дюжина шагов, из-под
развесистых ветвей исполина выскакивают два десятка черных фигур и
кидаются к рыцарю, точно волки.
- Кто ты? Кто ты?
Язык их непонятен, на головах островерхие шапки - это татары,
конепасы, которые схоронились здесь от дождя.
В эту секунду красная молния озарила поляну, дуб, узкоглазые зверские
лица и шляхтича-великана. Дикий вопль всколыхнул воздух, и мгновенно
закипела схватка.
Словно волки на оленя, бросились татары на пана Лонгина, вцепились в
него жилистыми руками, но он только плечами повел, и нападающие все
посыпались наземь, как с дерева спелые груши. Тот же час заскрежетал в
ножнах страшный Сорвиглавец - и вот уже стон полетел к небу, вой, зов на
помощь, свист меча, умирающих хрипы, ржание испуганных лошадей, треск
ломающихся татарских сабель. Тихая поляна огласилась наижутчайшими
звуками, какие только может исторгнуть человеческая глотка.
Татары еще дважды наваливались на рыцаря всем скопом, но он успел
прислониться спиною к дубу, а спереди прикрылся бешеным круговращеньем
меча - и страшны были его удары. Трупы зачернелись у его ног - оставшиеся
в живых, охваченные паническим ужасом, отступили.
- Дїиїв! Дїиїв! - раздались дикие вопли.
И не остались без ответа. Получаса не прошло, как пешие и конные
сплошь запрудили поляну. Казаки бежали и татары, с косами, кольями,
луками, с пучками горящих лучин. Из уст в уста вперебой полетели
торопливые вопросы:
- Что такое, что приключилось?
- Дїиїв! - отвечали конепасы.
- Дїиїв! - повторяли в толпе. - Лїяїх! Дїиїв! Бей его! Живого бери!
Живого!
Пан Лонгинус двоекратно выстрелил из пистолетов, но выстрелы эти уже
не могли быть услышаны друзьями в польском стане.
Меж тем толпа надвигалась полукружьем, он же стоял в тени - исполин,
прижавшийся к дереву, - и ждал, сжимая в руке меч.
Толпа подступала все ближе. Наконец прогремели слова команды:
- Взять его!
Все до единого бросились к дубу. Крики умолкли. Те, что не могли
протолкнуться вперед, светили остальным. Людской водоворот забурлил под
деревом. Только стоны вылетали из этой заверти, и долгое время ничего
нельзя было разглядеть. Но вот вопль ужаса вырвался из груди нападающих.
Толпа рассеялась в одну минуту.
Под деревом остался лишь пан Лонгинус, а под ногами у него - груда
тел, еще содрогающихся в предсмертной агонии.
- Веревок, веревок! - раздался чей-то голос.
Верховые стремглав поскакали за веревками и мгновенно воротились.
Тотчас человек по пятнадцать здоровенных мужиков ухватили с обоих концов
длинный канат с намереньем прикрутить пана Лонгина к дубу.
Но пан Лонгин несколько раз взмахнул мечом - и мужики попадали на
землю. С тем же успехом маневр повторили татары.
Поняв, что всем скопом нападать - только мешать друг другу, и желая
во что бы то ни стало схватить великана живым, попытали удачу еще десятка
полтора смельчаков-ногайцев, но пан Лонгинус раскидал их, как вепрь
остервенелую собачью свору. Дуб, сросшийся из двух могучих стволов, имел в
середине как бы впадину, дававшую рыцарю защиту, - всякий же, кто
приближался спереди на длину меча, умирал, не издав даже вскрика.
Нечеловеческая сила Подбипятки, казалось, только возрастала с каждой
минутой.
Завидя такое, разъяренные ордынцы оттеснили казаков, и со всех сторон
понеслись дикие крики:
- У-к! У-к!..
И тут, при виде луков и доставаемых из колчанов стрел, понял пан
Подбипятка, что близится его смертный час, и начал молиться пресвятой
деве.
Сделалось тихо. Толпа притаила дыханье, ожидая, что будет дальше.
Первая стрела свистнула, когда пан Лонгинус проговорил: "Матерь
искупителя!" - и оцарапала ему висок.
Вторая стрела свистнула, когда пан Лонгинус вымолвил: "Преславная
дева!" - и застряла у него в плече.
Слова литании смешались со свистом стрел.
И когда пан Лонгинус сказал: "Утренняя звезда!", стрелы уже торчали у
него в плечах, в боку, в ногах... Кровь из раны на виске заливала глаза, и
уже словно сквозь мглу видел он татар, поляну и свиста стрел уже не
слышал. Чувствовал лишь, что слабеет, что ноги подламываются, голова
упадает на грудь... и наконец рухнул на колена.
Еще он успел сказать со стоном: "Царица ангелов!" - и то были
последние его слова на земле.
Ангелы небесные подхватили его душу и положили, словно светлую
жемчужину, к ногам "царицы ангелов".
Глава XXVIII
На следующее утро Володы„вский с Заглобой стояли на валу среди
воинства, не спуская глаз с табора, откуда валила толпа черни. Скшетуский
был на совете у князя, наши же рыцари, воспользовавшись передышкой,
поминали вчерашний день и гадали, отчего оживился неприятельский стан.
- Не к добру это, - сказал Заглоба, показывая на близящуюся огромную
черную тучу. - Верно, снова на приступ пойдут, а тут уже руки отказываются
служить.
- Какой еще в эту пору, среди бела дня, приступ! - возразил маленький
рыцарь. - Разве что вчерашний наш вал займут и под новый начнут подкопы да
палить с утра до вечера станут.
- Хорошо бы пугнуть их из пушек.
На что Володы„вский ответил, понизив голос:
- С порохом плохо. При таком расходе, боюсь, и на шесть дней не
хватит. Но к тому времени король подоспеть должен.
- Эх, будь что будет. Только бы пан Лонгинус, бедолага наш,
благополучно пробрался! Я ночью глаз не сомкнул, все о нем думал; только
вздремну, тотчас его в презатруднительных обстоятельствах вижу - и такая
меня брала жалость, прямо в пот бросало. Нет лучше его человека! Во всей
Речи Посполитой днем с огнем не сыскать - хоть ищи тридцать лет и три
года.
- А чего же ты вечно над ним насмешки строил?
- Потому что язык у меня сердца злее. Уж лучше не вспоминай, пан
Михал, не береди душу, я и так себя грызу; не дай бог с ним какая беда
случится - до смерти не узнаю покоя.
- Излишне ты, сударь, себя терзаешь. Он на тебя никогда зла не
держал, сам слышал, как говорил: "Язык скверный, а сердце - золотое!"
- Дай ему бог здоровья, благородному нашему другу! По-людски он,
правда, слова сказать не умел, зато этот изъян, как и прочие, с лихвой
высочайшими добродетелями возмещались. Как думаешь, прошел он, а, пан
Михал?
- Ночь была темная, а мужики после вчерашнего погрома fatigati
страшно. Мы надежной не выставили стражи, а уж они небось и подавно!
- И слава богу! Я еще пану Лонгину наказал про княжну, бедняжечку
нашу, порасспросить хорошенько, не случилось ли ее кому видеть: мне
думается, Редзян должен был к королевским войскам пробиваться. Пан
Лонгинус об отдыхе, конечное дело, и не помыслит, а с королем сюда придет.
В таком случае можно о ней ожидать скорых известий.
- Я на изворотливость этого малого премного надеюсь: так ли, сяк ли,
он ее спас, полагаю. Век буду неутешен, ежели ее какая беда постигнет.
Недолго я знал княжну, но нимало не сомневаюсь, что, будь у меня сестра
родная, и та б не была дороже.
- Тебе сестра, а мне-то она как дочка. От тревог этих у меня, того и
гляди, борода совсем побелеет, а сердце от жалости разорвется. Не успеешь
полюбить человека, раз, два - и уже его нету, а ты сиди, лей слезы,
кручинься, поедом себя ешь да думай горькую думу, а вдобавок еще в брюхе
пусто, в шапке дыра на дыре, и вода, как сквозь худую стреху, на лысину
каплет. Собакам нынче в Речи Посполитой лучше живется, чем шляхте, а уж
нам четверым всех хуже. Может, пора в лучший мир отправляться, как
по-твоему, а, пан Михал?
- Я не раз думал рассказать обо всем Скшетускому, да одно меня
удерживало: он сам никогда словечком ее не вспомнит, а если, часом, кто
обмолвится в разговоре, вздрогнет только, будто его ножом укололи в
сердце.
- Давай, выкладывай, колупай раны, подсохшие в огне сражений, а ее,
может, татарин какой уже через Перекоп за косу тащит. У меня в глазах
языки пламенные плясать начинают, едва я такое себе представлю. Нет, пора
помирать, не иначе, - мучение сущее жить на свете. Хоть бы пан Лонгинус
благополучно пробрался!
- К нему за его добродетели небеса более, чем к кому иному, должны
благоволить. Однако взгляни, сударь любезный, что там сброд вытворяет!..
- Ничего не вижу - солнце в глаза светит.
- Вал наш вчерашний раскапывают.
- Говорил я, надо ждать штурма. Пошли, пан Михал, сколько можно так
стоять!
- Вовсе не обязательно они штурм готовят, им и для отступления
свободный путь нужен. А верней всего, башни, в которых стрелки сидят, туда
затащат. Ты только посмотри, сударь: заступы так и мелькают; шагов на
сорок уже заровняли.
- Теперь вижу, но ужасно что-то нынче солнце глаза слепит.
Заглоба стал всматриваться из-под ладони. И увидел, как в проем,
сделанный в насыпи, рекою хлынула чернь и мгновенно запрудила пустое
пространство между валами. Одни тотчас принялись стрелять, другие - грызть
лопатами землю, возводя новую насыпь и шанцы, которым назначалось
очередным, третьим уже по счету кольцом обхватить польский лагерь.
- Ого! - вскричал Володы„вский. - Что я говорил?.. Вон уже и машины
катят!
- Ну, не миновать штурма, это ясно. Пошли отсюда, - сказал Заглоба.
- Нет, это совсем другие белюарды! - воскликнул маленький рыцарь.
И вправду, осадные башни, которые показались в проеме, отличались от
обычных гуляй-городков: стенами их служили скрепленные скобами, увешанные
шкурами и одеждой решетки, укрывшись за которыми самые меткие стрелки,
сидевшие в верхней части башни, обстреливали неприятельские окопы.
- Пойдем, пусть они там сидят, пока не передохнут! - повторил
Заглоба.
- Погоди! - ответил Володы„вский.
И стал пересчитывать стрельни, одна за одной появляющиеся из проема.
- Раз, два, три... Видно, запас у них немалый... Четыре, пять,
шесть... Эка, еще выше прежних... Семь, восемь... Да они нам всех собак на
майдане перестреляют, стрелки там, должно быть, exquisitissimi...* Девять,
десять... Каждую как на ладони видно - солнце прямо на них светит...
Одиннадцать...
_______________
* отборные (лат.).
Вдруг пан Михал прервал подсчеты.
- Что это? - спросил он странным голосом.
- Где?
- Там, на самой высокой... Человек висит!
Заглоба напряг взор; действительно, на самой высокой башне,
освещенное солнцем, висело на веревке нагое тело, колыхаясь, словно
гигантский маятник, в лад с движениями машины.
- Верно, - сказал Заглоба.
Вдруг Володы„вский побледнел как полотно и прерывающимся от ужаса
голосом крикнул:
- Господь всемогущий!.. Это же Подбипятка!
Шорох пролетел над валами, словно ветер в листве деревьев. У Заглобы
голова поникла на грудь; закрыв руками глаза, он тихо простонал, едва
шевеля посинелыми устами:
- Иисусе, Мария! Иисусе, Мария!..
Шорох мгновенно сменился шумом многих голосов, нарастающим подобно
гулу волны, набегающей с моря. Воины на валах узнали в человеке, висящем
на позорном вервии, своего товарища по недоле, чистого, безупречного
рыцаря - все узнали пана Лонгинуса Подбипятку, и от ярого гнева у солдат
волосы на голове встали дыбом.
Заглоба оторвал наконец от глаз ладони; на него страшно было
смотреть: на губах пена, глаза выкачены, лицо посинело.
- Крови! Крови! - рыкнул он голосом столь ужасным, что стоявших подле
него прохватила дрожь.
И спрыгнул в ров. За ним бросились все - ни одной живой души не
осталось на валах. Никакая сила, даже приказ самого князя, не могла бы
сдержать этот взрыв. Изо рва карабкались, вспрыгивая друг другу на плечи,
хватаясь руками и зубами за край, а выкарабкавшись, бежали, не разбирая
дороги, не глядя, бегут ли остальные следом. Осадные башни задымили, как
смолокурни, и сотряслись от грянувших выстрелов, но и это никого не
остановило. Заглоба мчался первым с обнаженною саблей, страшный,
взъяренный, точно ошалелый бугай. Казаки с цепами и косами бросились
навстречу нападающим: казалось, две стены столкнулись с адским грохотом.
Но могут ли сытые цепные псы устоять перед остервенелыми голодными
волками? На казаков навалились всем скопом, их секли саблями, рвали
зубами, давили и били - не выдержав лютого натиска, они смешались и
устремились обратно к проему. Заглоба неистовствовал; как львица, у
которой отобрали львят, он кидался в самую гущу, хрипел, рычал, крошил,
рубил, убивал, топтал! Пустота делалась вокруг него, а бок о бок с ним -
другой всепожирающий пламень - дрался подобно раненой рыси Володы„вский.
Стрелков, укрытых за стенами башен, вырезали всех до единого,
остальных вытеснили за проем в валу и отогнали. Потом солдаты поднялись на
белюарду и, сняв пана Лонгина с веревки, бережно спустили на землю.
Заглоба припал к его телу...
У Володы„вского сердце рвалось на части, слезы хлынули из глаз при
виде мертвого друга. Нетрудно было определить, какой смертию умер пан
Лонгинус: на всем теле его пестрели следы от уколов железных жал. Только
лица не тронули стрелы - лишь одна оставила длинную царапину на виске.
Несколько капель крови засохло на щеке, глаза были закрыты, и на бледном
лице застыла спокойная улыбка - если б не голубоватая эта бледность да
сковавший черты холод смерти, могло показаться, пан Лонгинус безмятежно
спит. Наконец товарищи подняли его и понесли на своих плечах к окопам, а
оттуда в часовню замка.
К вечеру сколотили гроб, хоронили на збаражском кладбище ночью.
Собралось все духовенство Збаража, не было лишь ксендза Жабковского,
который, получив во время последнего штурма в крестец пулю, боролся теперь
со смертью. Пришел князь, передав командование старосте красноставскому, и
региментарии, и коронный хорунжий, и хорунжий новогрудский, и пан
Пшиемский, и Скшетуский, и Володы„вский с Заглобой, и товарищество из
хоругви, в которой служил покойный. Гроб поставили над свежевырытою
могилой - и началось прощанье.
Ночь была тихой и звездной; факелы горели ровно, бросая отблеск на
свежеоструганные желтые доски гроба, на фигуру ксендза и суровые лица
стоящих вокруг рыцарей.
Дымки из кадильниц спокойно подымались кверху, разнося запах
можжевельника и мирры: тишину нарушали лишь сдерживаемые рыданья Заглобы,
глубокие вздохи, сотрясающие могучие груди рыцарей, и далекий гром
перестрелки.
Но вот ксендз Муховецкий поднял руку, давая знак, что хочет говорить,
и рыцари затаили дыханье, он же, помолчав еще с минуту, устремил взор к
звездным высотам и так начал свою речь:
- "Что за стук в небесные врата слышу я среди ночи? - вопрошает
седовласый ключник Христов, от сладкого сна пробуждаясь.
- Отвори, святой Петр! Это я, Подбипятка.
- А какие деяния, любезный пан Подбипятка, какие заслуги, какое
высокое званье дает тебе смелость почтенного привратника тревожить? По
какому праву хочешь ты войти в обитель, куда ни рождение, даже столь
знатное, как твое, ни сенаторское достоинство, ни коронные должности, ни
высокий сан королевский сами по себе еще не открывают доступа? Куда не по
широкому тракту в карете, запряженной шестерней, с выездными гайдуками
въезжают, а крутым тернистым путем добродетели взбираться должно?
- Ах! Отвори, святой Петр, отвори поскорее - именно такой крутою
стежкой шел соратник наш и верный товарищ пан Подбипятка, покуда не пришел
к тебе, истомлен, словно голубь после долгого перелета; нагой пришел, аки
Лазарь, аки святой Себастьян, пронзенный стрелами неверных, пришел, как
бедный Иов, как не познавшая мужа дева, чистый, как смиренный агнец, тихий
и терпеливый, не запятнанный никаками грехами, с радостию кровь проливший
во благо своей земной отчизны.
Впусти его, святой Петр; ежели не пред ним - пред кем еще открывать
врата в нынешние времена всеобщей безнравственности и безбожья?
Впусти же его, святой ключник! Впусти сего агнца; пусть пасется на
небесных лугах, пусть щиплет траву, ибо голоден из Збаража пришел он..."
Так начал слово свое ксендз Муховецкий, а затем столь выразительно
живописал житие пана Лонгина, что всяк осознал свою ничтожность подле
этого тихого гроба, упокоившего останки рыцаря, чистого, как слеза,
скромнейшего из скромных, добродетельнейшего из добродетельных. И каждый
бил себя в грудь, и все глубже в печаль погружался, и все яснее понимал,
какой страшный отечеству нанесен удар, сколь невосполнима потеря в рядах
защитников Збаража. А ксендз все более воспарял духом и, когда наконец
дошел в своем рассказе до ухода и мученической кончины пана Лонгина,
совсем позабыл о правилах риторики и непременных цитатах, когда же стал
прощаться с усопшим от имени духовенства, полководцев и войска, сам
расплакался, как Заглоба, и далее п
...Закладка в соц.сетях
