Жанр: Электронное издание
ognem_i
... оказалось несподручно: они тут же прогнулись в местах скрепленья,
и тонкие перекладины трещали, едва на них пробовали поставить ногу. Однако
Голодый сам полез первым. Подымаясь, он приговаривал:
- Видишь теперь, пан шляхтич, что мы не шутим. Не захотел слезать,
заупрямился, ну и сиди, только защищаться не вздумай - все одно мы тебя
достанем, хоть весь хлев разобрать придется. Одумайся, покуда не поздно!
Наконец голова его достигла отверстия и постепенно в нем скрылась.
Вдруг послышался свист сабли, казак страшно вскрикнул, пошатнулся и
свалился под ноги к молодцам с разрубленной надвое головою.
- Коли его, коли! - взревели казаки.
В хлеву поднялось страшное смятенье, раздались крики, вопли, которые
заглушил громоподобный голос Заглобы:
- Ха, разбойники, людоеды, душегубцы, всех вас до единого перебью,
кобели шелудивые! Знайте руку рыцаря. Я вам покажу, как на честных людей
нападать по ночам! Как шляхтичей запирать в хлеву... Ха! Прохвосты! Давай
по одному, по очереди, а то и по двое можно! Ну, кто первый? Только головы
свои лучше в навозе попрячьте, не то снесу напрочь, клянусь богом!
- Коли! Коли! - вопили казаки.
- Хлев спалим!
- Я сам спалю, голощапы, вместе с вами!
- А ну, давай по нескольку, по нескольку разом! - крикнул старый
казак. - Держать решетки, пиками подпирать! Солому на голову и вперед!..
Взять его надо!
С этими словами он полез наверх, а с ним двое его товарищей;
перекладины затрещали, ломаясь, решетки прогнулись еще больше, но по
меньшей мере два десятка сильных рук схватились за жерди, подперли
лестницу пиками. Кое-кто просунул острия в лаз, чтобы шляхтичу трудней
было размахнуться саблей.
Несколько минут спустя еще три тела свалились на головы стоящих под
сеновалом.
Заглоба, разгоряченный успехом, ревел как буйвол и изрыгал такие
проклятья, каких свет не слышал, - у казаков от его слов душа бы ушла в
пятки, не охвати их в ту минуту дикая ярость. Одни кололи пиками настил,
другие карабкались по лестнице, хотя в темной дыре их ждала верная
погибель. Вдруг у дверей поднялся крик и в хлев вбежал сам Богун.
Был он без шапки, в одной только рубахе и шароварах, в руке держал
обнаженную саблю, глаза сверкали.
- На крышу, собачьи дети! - крикнул он. - Содрать солому и живым
взять.
А Заглоба, увидав Богуна, взревел:
- Только приблизься, хам! Вмиг уши обрежу и нос отрублю, а головы
твоей мне даром не надо, по ней топор плачет. Что, труса празднуешь,
холоп, боишься? А ну, кто скрутит этого шельму, тот будет помилован. Что,
висельник, что, кукла еврейская? Сам явился? Просунь только башку в дырку!
Ну, где же ты? Залезай, рад буду и угощу отменно, сразу припомнишь
папашу-сатану да мать-шлюху!
Между тем у Заглобы над головой затрещали стропила. Видно, казаки
взобрались на крышу и уже сдирали солому.
Заглоба треск расслышал, но страх не отнял у него силы. Он словно
опьянен был схваткой и кровью.
"Забьюсь в угол и там погибну", - подумал он.
Но в эту минуту во всех концах майдана вдруг загремели выстрелы, и
тотчас в хлев ворвались человек десять казаков.
- Бїаїтїьїкїу! - благим матом кричали они. - Сюда, бїаїтїьїкїу!
Заглоба в первое мгновение не понял, что происходит, и остолбенел от
изумленья. Глядит сквозь дыру в хлев - никого. Стропила на крыше не
трещат.
- В чем дело? Что случилось? - громко воскликнул он. - Ага, понятно!
Они решили хлев спалить и из пистолетов садят по крыше.
Тем временем людской рев за стеной становился все страшней,
послышался топот копыт. Выстрелы мешались с воем, звенело железо.
"Господи! Да это, никак, сраженье!" - подумал Заглоба и кинулся к своей
дыре в крыше.
Поглядел - и ноги под ним от радости подкосились.
На майдане кипел бой, а вернее, Заглоба увидел ужасное избиение
Богуновых казаков. Застигнутые врасплох, они позволили врагу подойти
вплотную и падали, сраженные выстрелами в упор; припертые к изгородям, к
стенам хаты и овину, разимые мечами, теснимые лошадиными крупами,
сминаемые копытами, погибали почти без сопротивленья. Солдаты в красном
напирали, неистово рубясь, не давая казакам ни построиться, ни замахнуться
саблей, ни перевести дух, ни вскочить на лошадь. Немногие лишь защищались;
кто-то в дыму и сумятице торопливо подтягивал подпруги и валился наземь,
не успев поставить ногу в стремя; иные, побросав пики и сабли, бежали к
изгородям, перепрыгивали через них или протискивались меж кольев,
застревая, крича и вопя нечеловечьими голосами. Казалось несчастным, что
сам князь Иеремия как орел налетел на них, навалился внезапно со всей
своей ратью. Времени не оставалось ни опомниться, ни оглядеться: возгласы
победителей, свист сабель, гром выстрелов гнали их, как ураганный вихрь,
горячее конское дыхание жгло затылки. "Лїюїдїи, сїпїаїсїаїйїтїе!" -
раздавалось со всех сторон. "Бей, убивай!" - кричали солдаты.
И наконец увидел Заглоба маленького Володы„вского, который, стоя с
несколькими солдатами близ ворот, словами и булавой отдавал приказанья, а
порой врезался на своем гнедом жеребце в самую бучу: едва примерится, едва
повернется, и человек уже падает, не издав и вскрика. О, Володы„вский
великий был в своем деле мастер; прирожденный воитель, он безотрывно
следил за ходом битвы, и, наведя где должно порядок, снова возвращался на
место, и наблюдал, и указывал, словно управлял оркестром: когда надо, сам
возьмет инструмент, когда надо - перестанет играть, но глаз ни на секунду
ни с кого не спускает, дабы каждый свое исполнил.
Завидя такое, Заглоба затопал ногами по доскам настила, так что пыль
вокруг заклубилась, захлопал в ладоши и заревел во всю глотку:
- Бей проклятых! Бей, убивай, сноси головы! Руби, коли, лупи, дави,
режь! А ну, поднажмите! Саблями их, чтоб ни одному не уйти живому.
Так кричал Заглоба, волчком вертясь на месте; глаза его от натуги
налились кровью, даже свет померк на минуту, но, когда зрение к нему
вернулось, он увидел еще более великолепную картину - в окружении полсотни
казаков вихрем летел на коне Богун, без шапки, в одной рубахе и шароварах,
а за ним маленький Володы„вский со своими людьми.
- Бей! Это Богун! - крикнул Заглоба, но не был услышан.
Меж тем Богун с казаками через плетень, Володы„вский через плетень,
некоторые отстали, у иных лошади на скаку перекувырнулись. Поглядел
Заглоба: Богун на равнине, Володы„вский на равнине. Казаки врассыпную и
наутек, солдаты поодиночке за ними. У Заглобы дух захватило, глаза чуть не
вылезли из орбит. Что ж он увидел? А вот что: Володы„вский, как гончая за
кабаном, по пятам за Богуном несется, атаман поворачивает голову, заносит
саблю!..
- Бьются! - кричит Заглоба.
Еще мгновение, и Богун падает вместе с лошадью наземь, конь
Володы„вского топчет его копытами, и маленький рыцарь устремляется
вдогонку за другими беглецами.
Но Богун еще жив, он вскакивает и бежит к поросшим кустарником
холмам.
- Держи его! Держи! - ревет Заглоба. - Это Богун!
Появляется новая ватага казаков, которая до той минуты за холмами
укрывалась, а теперь, когда ее заметили, ищет нового пути к бегству. За
нею, примерно в полуверсте, скачут солдаты. Казаки догоняют Богуна,
окружают, подхватывают и увозят с собой. И вот уже вся ватага исчезает в
извоях яра, а за ней скрываются из глаз и преследователи.
На майдане сделалось тихо и пусто: даже солдаты Заглобы, отбитые
Володы„вским, повскакав на казацких коней, понеслись вместе с другими за
рассыпавшимися кто куда беглецами.
Заглоба спустил лестницу, слез с сеновала и, выйдя из хлева на
майдан, проговорил:
- Я свободен...
И, сказавши так, осмотрелся по сторонам. На майдане лежали во
множестве убитые запорожцы и около дюжины солдатских трупов. Шляхтич
медленно между них прошелся, внимательно каждого лежащего оглядел и
опустился возле одного на колени.
Когда он минуту спустя поднялся, в руке у него была жестяная манерка.
- Полная, - пробормотал Заглоба.
И, поднеся манерку к устам, запрокинул голову.
- Недурственна!
Потом опять огляделся вокруг и еще раз повторил, но уже голосом куда
более бодрым:
- Я свободен.
После чего направился к хате, переступил через лежащий на пороге труп
старого бондаря, убитого казаками, и скрылся за дверью. Когда же вышел,
вкруг чресел его, поверх кунтуша, измаранного навозом, сверкал Богунов
пояс, густо расшитый золотом, а за поясом нож, украшенный крупным рубином.
- Господь вознаградил за отвагу, - бормотал он, - вон и кошелек набит
весьма туго! Ну, разбойник поганый! Теперь не уйдешь, надеюсь! Но
маленький-то фертик каков! Чтоб ему ни дна ни покрышки. Невелика щучка, да
зубок остер, дери его черти. Знал я, что он славный воин, но чтоб эдак
Богуну насесть на хвост - такого я, признаться, не ждал. Подумать только:
телом тщедушен, а сколько огня и задору! Богун бы его мог за пояс
заткнуть, как ножик. Чтоб ему пусто было! Ой, нет: помоги ему всевышний!
Видно, он Богуна не узнал, а то бы прикончил. Фу, как порохом пахнет, аж в
носу засвербило! Однако я-то из какой переделки вылез - в такую мне еще
попадать не доводилось! Слава тебе, господи!.. Но Богуна-то он как лихо!
Нужно будет к этому Володы„вскому присмотреться: дьявол в нем сидит, не
иначе.
Так приговаривая, Заглоба сел на пороге хлева и стал ждать.
Вскоре вдали на равнине показались солдаты, возвращающиеся после
разгрома врага. Впереди ехал Володы„вский. Увидев Заглобу, маленький
рыцарь пришпорил коня и, спешившись, направился прямо к нему, крича
издали:
- Неужто я вашу милость живым вижу?
- Меня собственной персоной, - ответил Заглоба. - Да вознаградит тебя
бог, что с подмогой прибыл.
- Благодари бога, что вовремя, - сказал Володы„вский, радостно
пожимая Заглобе руку.
- Но откуда ж ты, сударь, о моей беде прознал?
- Мужики с этого хутора знать дали.
- О, а я уж думал, они меня предали.
- Что ты, это добрые люди. Парень с девушкой едва унесли ноги, а с
другими что, они и не знают.
- Коли не изменники, значит, всех казаки порешили. Вон, хозяин лежит
возле хаты. Ну ладно, довольно об этом. Говори скорей, сударь любезный:
Богун жив? Удрал?
- Неужто средь них Богун был?
- Ну да! Тот, что без шапки, в рубахе и шароварах, которого ваша
милость свалил с конем вместе.
- Я его в руку ранил. Экая досада, что не узнал... Но ты-то, ты что
здесь учинил, сударь?
- Я что учинил? - переспросил Заглоба. - Пошли со мной - да гляди
хорошенько.
Он взял пана Михала за руку и повел в хлев.
- Гляди, - повторил он на пороге.
Володы„вский поначалу со света ничего не мог разобрать, но, когда
глаза его привыкли к темноте, увидел тела, неподвижно лежащие на навозной
куче.
- А этих кто перебил? - удивленно спросил он.
- Я, - ответил Заглоба. - Ты спрашиваешь, что я учинил? Любуйся!
- Н-да! - произнес молодой офицер, покачав головою. - А как это ты
исхитрился?
- Я там, наверху, оборонялся, а они на меня и снизу лезли, и с крыши.
Не знаю, долго ли, - в бою время не замечаешь. Да, это был Богун, сам
Богун с немалою силой - молодцы все как на подбор. Попомнит он теперь
тебя, сударь, да и меня не забудет! В другой раз я расскажу, как попал в
плен, что вытерпел и как Богуна отчехвостил, - мы с ним еще несколькими
словами перекинуться успели. А сегодня я до чрезвычайности fatigatus, едва
на ногах стою.
- Н-да, - повторил еще раз Володы„вский, - ничего не скажешь, отважно
ты, сударь, держался. Однако только замечу: рубака из тебя лучший, нежели
полководец.
- Пан Михал, - промолвил шляхтич, - не время сейчас заводить долгие
разговоры. Лучше возблагодарим бога, что нам с тобой ниспослал нынче столь
блистательную победу, которая нескоро в памяти людской сотрется.
Володы„вский с удивлением взглянул на Заглобу. Ему до сих пор
казалось, что он один одержал эту победу, но старый шляхтич, видно, желал
разделить с ним лавры.
Однако пан Михал только поглядел на приятеля, покачал головой и
молвил:
- Пусть будет так, ладно.
Часом позже оба друга во главе соединенных отрядов двинулись по
дороге, ведущей в Ярмолинцы.
Люди Заглобы почти все были целы, так как, застигнутые спящими, не
оказывали сопротивленья; Богун же, которому велено было достать "языка",
приказал солдат не убивать, а брать живыми.
Глава VIII
Богуну, сколь ни бесстрашным и осмотрительным он был вождем, господь
не дал удачи в той экспедиции, куда его отправили следить за мнимой
дивизией князя Иеремии. Он лишь утвердился в убеждении, что князь
действительно двинул все силы против Кривоноса: так говорили взятые в плен
люди Заглобы, которые сами свято верили, будто Вишневецкий идет за ними
следом. Поэтому бедному атаману ничего не осталось иного, кроме как
возвращаться поскорей к Кривоносу, но и эта задача была не из легких. Лишь
на третий день собрались возле него две с небольшим сотни казаков,
остальные либо полегли в бою, либо остались, раненные, на месте схватки, а
кое-кто еще блуждал по оврагам и очерету, не зная, что делать, куда
бежать, в какую сторону податься. Да и от собравшейся вокруг Богуна ватаги
немного было проку: после погрома люди его, перепуганные, растерявшиеся,
при первой тревоге норовили обратиться в бегство. А ведь молодцев он
подобрал одного к одному: лучше во всей Сечи сыскать было бы трудно. Но
казаки не знали, что Володы„вский ударил на них с такой малой силой и
разгромил лишь потому, что внезапно напал на спящих и неготовых к отпору,
- они нисколько не сомневались, что если не с самим князем повстречались,
то, по крайней мере, с сильным, в несколько раз большим по численности
отрядом. Богун на стенку лез: раненый, истоптанный копытами, больной,
избитый, он еще и заклятого врага упустил из рук, и славу свою запятнал,
его же молодцы, которые накануне разгрома хоть в Крым, хоть в пекло, хоть
на самого князя готовы были слепо за ним идти, теперь разуверились в своем
атамане, поникли духом и о том только думали, как бы спасти свою шкуру. А
ведь он сделал все, что атаману сделать надлежало, ничего не упустил,
стражей хутор обставил, а привал устроил лишь потому, что лошади, которые
из-под Каменца почти без роздыху шли, никак не могли продолжать путь. Но
Володы„вский, чья молодость прошла в стычках с татарами и набегах, как
волк подкрался ночью к дозорным, скрутил их, прежде чем они успели
выстрелить или вскрикнуть, - и обрушился на отряд так, что он, Богун, в
одних только шароварах да в рубахе унес ноги. Стоило атаману об этом
подумать, как ему свет немил становился, голова шла кругом и отчаянье,
словно бешеный пес, рвало душу. Он, который на Черном море турецкие галеры
топил, который до самого Перекопа татар по пятам гнал и у хана на глазах
предавал огню улусы, он, который у князя под боком, под самыми Лубнами,
вырезал в Василевке целый регимент, - вынужден был бежать в одной рубахе,
с непокрытой головой и без сабли, ибо и саблю потерял в стычке с маленьким
рыцарем. Потому на привалах и ночлегах, когда никто на него не глядел,
атаман хватался за голову и кричал: "Где моя слава молодецкая, где моя
подруга сабля?" И от собственного крика в дикое помешательство впадал и
напивался до потери человеческого облика, а тогда рвался идти на князя,
против всей его рати - и погибнуть, навеки расстаться с жизнью.
Он-то рвался - да молодцы не хотели. "Хоть убей, бїаїтїьїкїу, не
пойдем!" - угрюмо отвечали они на отчаянные его призывы, и тщетно в
припадках безумия замахивался он на них саблей, стрелял из пистолетов так,
что им порохом опаляло лица, - не хотели идти, и все тут.
Можно сказать, земля уходила из-под ног атамана - и это еще был не
конец его бедам. Опасаясь возможной погони, он не решился идти прямо на
юг, а, считая, что, быть может, Кривонос уже снял с Каменца осаду,
повернул на восток и... наткнулся на отряд Подбипятки. Чуткий, как
журавль, пан Лонгинус не дал себя застать врасплох, первый на атамана
ударил и разбил тем легче, что казаки не желали драться, а затем погнал
навстречу Скшетускому, тот же довершил разгром, так что Богун после долгих
скитаний в степях, без добычи и без "языков", потеряв почти всех своих
молодцев, с каким-нибудь десятком людей бесславно явился к Кривоносу.
Но неистовый Кривонос, не знающий снисхождения к тем из своих
подчиненных, которых постигла неудача, на сей раз не разгневался
нисколько. Он по собственному опыту знал, каково иметь дело с Иеремией, и
потому принял Богуна ласково, утешал его и успокаивал, а когда атаман
свалился в жестокой горячке, приказал ухаживать за ним, и лечить, и беречь
пуще глаза.
Между тем четыре княжеских рыцаря, посеяв всеместно страх и смятенье,
благополучно возвратились в Ярмолинцы, где задержались на несколько дней,
чтобы дать роздых людям и лошадям. Остановились все на одной квартире и
там поочередно отчитались Скшетускому, что с кем приключилось и каких кто
добился успехов, а затем уселись за бутылкой доброго вина, чтобы излить
душу в дружеской беседе и взаимное удовлетворить любопытство.
Тут уж Заглоба никому не дал вымолвить слова. Не желая слушать
других, он требовал, чтобы слушали только его; оказалось, однако, что ему
и вправду более, нежели другим, есть о чем рассказать.
- Любезные судари! - витийствовал он. - Я попал в плен - что верно,
то верно! Но фортуна, как известно, изменчива. Богун всю жизнь других бил,
а час пришел - мы его побили. Да-да, на войне так всегда бывает! Сегодня
со щитом, завтра на щите - обычное дело. Но Богуна господь за то и
покарал, что на нас, сладко спящих сном праведных, напасть осмелился и
разбудил нагло. Хо-хо! Он думал страху на меня нагнать гнусными своими
речами, но я его, любезные судари, так отбрил, что он вмиг присмирел,
смешался и выболтал больше, чем самому хотелось. Впрочем, что тут долго
рассказывать?.. Не попадись я в плен, мы бы с паном Михалом так легко их
не одолели; я говорю "мы", ибо в заварухе сей magna pars fui* - до смерти
повторять не устану. Дай мне бог здоровья! Теперь слушайте дальше: по
моему разуменью, не наступи мы с паном Михалом атаману на пятки,
неизвестно еще, каково бы пришлось пану Подбипятке, да и пану Скшетускому
тоже; короче: не погроми мы его, он бы нас погромил - а почему так не
сталось, в ком, скажите вы мне, причина?
_______________
* я принял значительное участие (лат.). - Вергилий.
- А ваша милость истинно как лиса, - заметил пан Лонгинус. - Тут
хвостом вильнешь, там увернешься и завсегда сухим из воды выйдешь.
- Глуп тот пес, что за своим хвостом бежит: и догнать не догонит, и
порядочного ничего не учует, а вдобавок нюх потеряет. Скажи лучше, сударь,
сколько ты людей потерял?
- Двенадцать всего-навсего, да несколько ранены, казаки и не
больно-то отбивались.
- А ваша милость, пан Михал?
- Не более тридцати - мы их врасплох застали.
- А ты, пан поручик?
- Столько же, сколько пан Лонгинус.
- А я двоих. Извольте теперь сказать: кто лучший полководец? То-то и
оно! Мы сюда зачем приехали? По княжескому велению вести собирать о
Кривоносе; вот я вам и доложу, любезные господа, что первый о нем
проведал, причем из наивернейшего источника - от самого Богуна, так-то!
Отныне мне известно, что Кривонос еще под Каменцем стоит, но об осаде
больше не помышляет - потому как обуян страхом. Это de publicis*, но я еще
кое-что разузнал, от чего сердца ваши должны возликовать безмерно, а
молчал до поры, поскольку хотел с вами вместе обсудить, как быть дальше; к
тому ж доселе нездоровым себя чувствовал, в полном пребывал изнурении сил,
да и нутро взбунтовалось после того, как разбойники эти меня в бараний рог
скрутили. Думал, кондрашка хватит.
_______________
* о делах общественных (лат.).
- Да говори же ты, сударь, бога ради! - воскликнул Володы„вский. -
Неужто о бедняжке нашей что проведал?
- Воистину так, да благословит ее всевышний, - промолвил Заглоба.
Скшетуский поднялся во весь свой рост, но тотчас же опять сел - и
такая тишина настала, что слышно было жужжанье комаров на окошке, пока
наконец Заглоба не заговорил снова:
- Жива она, это я теперь доподлинно знаю, и у Богуна в руках.
Страшные это руки, любезные судари, однако ж господь упас ее от зла и
позору. Богун сам мне признался, а уж он бы не преминул похвалиться, будь
оно иначе.
- Возможно ли? Возможно ли это? - лихорадочно вопрошал Скшетуский.
- Разрази меня гром, коли я лгу! - со всей серьезностью ответил
Заглоба. - Для меня это святая святых. Послушайте, что Богун говорил,
когда еще насмешничать надо мной пытался, покуда я его не осадил
хорошенько. "Ты что ж, говорит, думал, для холопа ее в Бар привез? Думал,
я мужлан, силой хочу взять девицу? Неужели, говорит, меня не стать на то,
чтобы в Киеве обвенчаться в церкви, да чтоб монахи, говорит, мне пели, да
чтобы триста свечей для меня зажглись - для меня, гетмана и атамана!" - и
ногами давай топать, и ножом грозиться - напугать вздумал, да я ему
сказал, пусть собак пугает.
Скшетуский уже овладел собою, но аскетическое его лицо просветлело, и
снова на нем появились тревога, надежда, сомненье и радость.
- Где же она тогда? Где? - выспрашивал он торопливо. - Если ты,
сударь, и это узнал, значит, мне тебя небеса послали.
- Этого он мне не сказал, но умной голове и полслова довольно. Не
забудьте, любезные судари, что поначалу он всячески надо мной издевался,
пока я его не приструнил, а тут у него и вырвалось против воли: "Вперед,
говорит, я тебя отведу к Кривоносу, а потом пригласил бы на свадьбу, да
сейчас война, нескоро еще свадьба будет". Заметьте, судари: еще нескоро -
выходит, у нас есть время! И другое заметьте: вперед к Кривоносу, а уж
потом на свадьбу - значит, у Кривоноса княжны точно нет, куда-нибудь он ее
от войны подальше спрятал.
- Сущее ты золото, сударь! - воскликнул Володы„вский.
- Я сначала подумал, - продолжал польщенный Заглоба, - может, он ее
отослал в Киев, ан нет: зачем тогда было говорить, что они в Киев
венчаться поедут; раз поедут, значит, не там наша бедняжка. У него
достанет ума туда ее не везти, потому как, если Хмельницкий на Червонную
Русь подастся, литовские войска легко могут захватить Киев.
- Верно! Верно! - воскликнул пан Лонгинус. - Богом клянусь, не одному
бы стоило с вашей милостью разумом поменяться.
- Только я не со всяким меняться стану из опасения взамен разума
мешок ботвы заполучить, а уж особенно с литвином.
- Опять он за свое, - вздохнул пан Лонгинус.
- Позволь же мне, сударь, закончить. Ни у Кривоноса, ни в Киеве ее,
стало быть, нет - где же она в таком случае?
- В том и загвоздка!
- Если ваша милость догадывается, говори скорей, а то я сижу как на
угольях! - вскричал Скшетуский.
- За Ямполем она! - сказал Заглоба и торжествующе обвел всех здоровым
своим оком.
- Откуда это тебе известно? - спросил Володы„вский.
- Откуда известно? А вот откуда: сижу я в хлеву, - разбойник этот,
чтоб его свиньи слопали, в хлев меня велел запереть! - а рядом казаки
разговаривают промеж собою. Прикладываю ухо к стене и что же слышу?.. Один
говорит: "Теперь небось атаман за Ямполь поедет", а другой на это: "Молчи,
коли молодая жизнь дорога..." Голову даю, что она за Ямполем где-то.
- О, это уж как бог свят! - воскликнул Володы„вский.
- В Дикое Поле ведь он ее не повез, значит, по моему разумению,
где-нибудь между Ямполем и Ягорлыком спрятал. Был я однажды в тех краях,
когда посредники туда съехались от нашего короля и от хана: в Ягорлыке,
как вам ведомо, вечно разбираются пограничные споры об угоне стад... Там
вдоль всего Днестра сплошь овражины да чащобы, места неподступные, и
хуторяне никому не подвластны - пустыня окрест, они и друг с другом не
встречаются. У таких диких отшельников он ее, верно, и спрятал, да и
безопаснее место трудно придумать.
- Ба! Но как туда добраться сейчас, когда Кривонос заградил дорогу? -
говорит пан Лонгинус. - И Ямполь, как я слышал, - сущее разбойничье
логово.
На это Скшетуский:
- Я ради ее спасения хоть десять раз голову сложить готов.
Переоденусь и пойду искать - отыщу, надеюсь: бог меня не оставит.
- Я с тобой, Ян! - воскликнул Володы„вский.
- И я лирником нищим оденусь. Поверьте, любезные судари, уж
чего-чего, а опыта у меня всех вас поболее; торбан мне, правда, обрыдл
чертовски, ну да ничего, возьму волынку.
- Так, может, и я на что сгожусь, братушки? - спросил пан Лонгинус.
- Отчего ж нет, - ответил Заглоба. - Понадобится переправиться через
Днестр, ты и перенесешь нас, как святой Христофор.
- Благодарствую от души, любезные судари, - сказал Скшетуский, - и
готовностью вашей воспользоваться счастлив. Друзья познаются в беде, а
меня, вижу, провидение такими верными друзьями подарило. Позволь же,
всемогущий боже, и мне положить за друзей достояние и здоровье!
- Все мы аки един муж! - воскликнул Заглоба. - Господь поощряет
согласье; увидите, в скором времени и мы плодами своих трудов насладимся.
- Знать, мне ничего иного не остается, - сказал, помолчав,
Скшетуский, - как отвести хоругвь к князю и, не мешкая, отправиться в путь
вместе с вами. Пойдем по Днестру через Ямполь к Ягорлыку и повсюду искать
будем. А поскольку, надеюсь, Хмельницкий уже разбит или, пока мы с князем
соединимся, разбит буд
...Поділитися у соцмережах
