Жанр: Электронное издание
sakura
...ают каждому японцу на первом же занятии икэбана.
Его приучают к тому, что выразительность скупа; что, хотя икэбана в целом --
это ваяние со знаком плюс, с каждой отдельной ветки с листьями и цветами
надо так же безжалостно удалять все лишнее, как скульптор скалывает с куска
мрамора все, что не есть лицо.
Икэбана — порождение японского образа жизни. Этот вид искусства создан
нацией, которая веками воспитывала в себе умение обращаться к природе как к
неисчерпаемой сокровищнице прекрасного. Искусство икэбана горячо любимо
народом именно за его общедоступность, за то, что оно помогает человеку даже
в бедности чувствовать себя духовно богатым.
Помню, как в токийском пресс-клубе один заокеанский журналист,
оказавшийся в Японии проездом во Вьетнам, иронизировал по поводу своего
первого знакомства с чайной церемонией.
— Представьте себе, что парикмахер и еще три или четыре человека,
ожидающих очереди побриться, уселись на полу совершенно пустой, полутемной
семиметровой комнаты. Действия парикмахера похожи на обычные: он насыпает в
чашку мыльный порошок, заливает его кипятком, взбивает пену кисточкой для
бритья. Но делается все это так, словно он верховный жрец, выполняющий
религиозный обряд. А все другие молча следят за этим священнодействием.
Попробуйте теперь мысленно заменить мыльный порошок растертым в пудру
зеленым чаем, который при заваривании взбивают бамбуковой метелочкой, очень
похожей на кисточку для бритья, и вы получите полную картину этого японского
чуда...
Для заезжего иностранца чайная церемония — в самом деле не больше, чем
неправдоподобно затянутое чаепитие, сопровождаемое непонятным ритуалом.
Но чайный обряд — это тоже ключ к национальному характеру, не менее
важный, чем бусидо (путь воина) — моральный кодекс самурая, о котором на
Западе так много писали.
"Он умеет жить" — это обывательское выражение имеет для японца
диаметрально противоположный смысл:
человек, умеющий жить, видит радости жизни там, где другие проходят
мимо них. Чайная церемония учит находить прекрасное в обыденном. Это
соединение искусства с буднями жизни.
Если страсти, бушующие в человеческой душе, порождают определенные
жесты, то, считают мастера чайной церемонии, есть и такие жесты, которые
способны воздействовать на душу, успокаивать ее. Строго определенными
движениями, их красотой и размеренностью чайная церемония создает покой
души, приводит ее в то состояние, при котором она особенно чутко отзывается
на вездесущую красоту природы.
В чайной церемонии участвует не больше пяти человек. Даже если дело
происходит днем, в комнате должен стоять полумрак. На каждом предмете лежит
печать времени. Есть только два исключения — белоснежный льняной платок и
ковш, сделанный из спиленного куска бамбука, которые бывают подчеркнуто
свежими и новыми.
Комната для чайной церемонии оформляется с изысканной простотой,
воплощающей в себе классическое японское представление о прекрасном. Причем
эта подчеркнутая простота или даже изысканная бедность часто очень дорого
обходится хозяину, потому что какое-нибудь кряжистое бревно может быть
сделано из очень редкой породы дерева и к тому же иметь особую цену из-за
своих художественных достоинств.
Не только большинство японских женщин, но и многие мужчины доныне
изучают каждое движение чайной церемонии. Это показывает, насколько живучи в
Японии традиции.
Влияние чайной церемонии сказывается во многих областях японской
культуры. Именно отсюда берут начало такие понятия, как "ваби", "саби",
"сибуй". Порождением чайной церемонии явилось и искусство икэбана. Японская
керамика никогда не достигла бы таких вершин, если бы не этот ритуал,
который оказал также глубокое влияние и на правила поведения японцев.
Мост между искусством и природой, а также мост между искусством и
будничной жизнью — ключевые характеристики японской культуры. В этой стране
никогда не существовало деления искусства на чистое и прикладное. Японцы
привыкли отождествлять прекрасное с целесообразным, и любой предмет их
домашней утвари сочетает в себе красоту и практичность.
У западных искусствоведов существует выражение, что японская культура
— это цивилизация пустяков. Видимо, верно то, что японцы преуспели в
практических мелочах больше, чем в широких абстрактных идеях. В японском
языке есть термин "массе буммей" — "цивилизация сосновой иглы" (под этим
имеется в виду умение наслаждаться красотой кончика сосновой хвоинки вместо
того, чтобы пытаться охватить взором целое дерево).
От японцев часто слышишь, что иностранцы, особенно американцы,
предпочитают прекрасное в огромных порциях. Красоты одной капли росы им
недостаточно — нужны километры расписанного полотна, галереи картин,
уставленные скульптурой дворцы.
Японцы не любят оценивать искусство на бегу, приемля его лишь как часть
повседневной жизни. Чайная церемония, мастерство икэбана, стихосложение,
любование природой — все это объединено у них названием "фурю", что можно
перевести несколько старомодным термином "изящные досуги". Человека, который
пренебрегает ими в жизни, считают ничтожеством.
Японцы, побывавшие в Соединенных Штатах, поражаются тому, как много там
людей — и причем людей богатых — не имеют никаких художественных
интересов. В противоположность этому у японцев, особенно в пожилом возрасте,
непременно есть излюбленные увлечения: живопись, выращивание хризантем,
коллекционирование керамики и т. д. "Изящные досуги" отнюдь не достояние
одних лишь эстетов или кучки богачей.
Хороший вкус в Японии вполне уживается с бедностью. Здесь сказалось,
во-первых, отсутствие деления искусства на чистое и прикладное, что привело
к высоким художественным требованиям ко всем без исключения предметам
домашнего обихода; а во-вторых, регламентация быта, которая доходила в
феодальной Японии до поразительных размеров.
Земледелец, собиравший в год сто кулей риса, мог строить себе дом не
длиннее чем в шестьдесят ступней и крыть его соломой, но не черепицей. Он не
имел права есть рис, посеянный и сжатый своими руками, как не имел права
носить шелк крестьянин, выращивавший шелковичных червей. Глина для его
посуды, бумага для его окон, гребень в волосах его жены и даже кукла у его
дочери — все это было предписано и узаконено властями.
Именно в эпоху жесткой регламентации быта простейшая утварь вроде
чугунного чайника, бумажного фонаря или бамбуковой ширмы обрела своеобразную
прелесть, неведомую дешевой массовой продукции Запада.
Так умеренность и сдержанность превратились в национальную черту.
Строгий вкус стал как бы моральной нормой, а дурной вкус — чем-то вроде
социального зла.
Услышав выражение "о вкусах не спорят", японец охотно согласится с ним,
хотя вкладывает в эти слова совсем другой смысл, чем мы. В Японии о вкусах
не спорят, но не потому, что у каждого человека может быть свой вкус, а
потому, что хороший вкус стал неписаным законом.
Культивируя и развивая в себе чувство прекрасного, японцы в то же время
четко предопределили его рамки. И здесь утонченный вкус мог идти лишь вглубь
вместо запретного стремления идти вширь, раздвигая эти рамки.
Утвердив в своем обществе вкус по указу, японцы издавна стремились
распространить свое представление о красоте и гармонии на область
человеческих взаимоотношений. Выражение "некрасивый поступок" приобретает в
Японии свой самый буквальный, первоначальный смысл.
В японце мы находим мало понятное для нас сочетание артистичности
натуры с отсутствием чувства личности. У нас артистическая натура неразрывно
связана с сознанием своей индивидуальности, своей личной особенности и своей
личной самоценности, но у японцев сознание особенности и мерило ценности
прилагаются, по-видимому, к индивидуальности не личной, а собирательной,
каковою
является нация.
Г. Востоков в, Общественный, домашний
и религиозный быт Японии. СПб.., 1904.
x x x
Иностранный обыватель в своем самодовольстве видит в чайной церемонии
лишь еще один пример тысячи и одной странности, которые составляют
непостижимость и ребячливость Востока. Прежде чем смеяться над этим обрядом,
стоит подумать, как, в сущности, мала чаша человеческих радостей исколь
мудры те, кто умеет ее заполнить. Чайная церемония для японца — это
религия. Это обожествление искусства жить.
Какудзо Окакура, Книга о чае. Токио, 1906
x x x
Рожденные в стране, изобилующей теми элементами природы, которые
стимулируют поэтическую практику и формирование чувствительной души, а
именно горами, морями, а также четкой сменой четырех времен года, японцы
усовершенствовали методы дистиллирования красоты из этих богатств до
степени, неведомой нам. Обычай любоваться цветущими деревьями, падающим
снегом или полной луной выдает некоторые главные черты японского вкуса. В
целом этот вкус скорее строгий, чем необузданный, скорее коллективный, чем
индивидуальный, и сверх того — в высшей степени избирательный. Поскольку
вкус в Японии находится в общественном пользовании, он никогда не носит на
себе личного клейма. Образцы красоты обретают поэтому силу закона.
Бернард Рудофски, Мир кимоно. Лондон, 1966
x x x
Минувшие века сделали японца человеком, который относится к жизни
прежде всего как художник, эстет. Он не является человеком принципа.
Основным законом его общественной и личной жизни служит не столько мораль,
религия или политика, сколько нормы прекрасного. "Эстетическое объяснение
Японии" — вот хороший заголовок для книги, которую следовало бы
когда-нибудь написать.
Робер Гиллен, Япония. Париж, 1961
ИХ МОРАЛЬ
Всему свое место
"Всему свое место" — эти слова можно назвать девизом японцев, ключом к
пониманию многих сильных и слабых сторон их национального характера. Девиз
этот воплощает в себе, во-первых, своеобразную теорию относительности
применительно к морали; а во-вторых, утверждает субординацию как незыблемый,
абсолютный закон семейной и общественной жизни.
Японцы избегают судить о поступках и характере человека в целом, а
делят его поведение на изолированные области, в каждой из которых как бы
существуют свои законы, собственный моральный кодекс. Вот излюбленное
сравнение, которое они приводят на этот счет:
— Нельзя утверждать, что ехать на автомашине по правой стороне улицы
всегда правильно, а по левой — всегда ошибочно. Дело лишь в правилах
уличного движения, которые в Токио и Москве различны.
Японцам несвойственно обвинять человека в том, что он не прав вообще. В
их суждениях прежде всего четко обозначается область, в которой он совершил
ту или иную погрешность, то есть нарушил предписанные для данной области
правила. Универсальных мерок не существует: поведение, допустимое в одном
случае, не может быть оправдано в другом.
Вместо того чтобы делить поступки на правильные и неправильные, японец
оценивает их как подобающие и неподобающие: "Всему свое место".
Второе значение этого девиза также дает о себе знать на каждом шагу.
Когда несколько японцев собираются у стола, все они точно знают, кто где
должен сесть: кто у ниши с картиной, то есть на самом почетном месте, кто по
левую руку от него, кто еще левее и кто, наконец, у входа. Любая попытка
проявить тут какой-то демократизм вызовет лишь всеобщее смятение — ведь
тогда никто из присутствующих не будет знать, что ему делать. (Именно это
происходит, когда заезжий иностранец, желая прослыть скромным, упрямо
отказывается от предназначенного ему места.)
Когда японец говорит о неразберихе, он выражает ее словами: "ни
старшего, ни младшего". Без четкой субординации он не мыслит себе гармонии
общественных отношений.
Несмотря на всю свою модернизацию, Япония до сих пор в немалой степени
остается иерархическим обществом. Каждый контакт, в который вступают между
собой люди, тут же указывает на род и степень социальной дистанции между
ними. Не только обращения, но и местоимения: я, ты, он и даже глаголы,
обозначающие простейшие житейские действия, в разных случаях звучат
по-разному.
Японская домохозяйка ежедневно обменивается бесчисленным количеством
церемонных приветствий и пустопорожних фраз о погоде с разносчиками и
мелкими торговцами, которые, как правило, живут тут же, по соседству, в
задних комнатах или на вторых этажах своих лавочек. Но домохозяйка, которая
знакома с этими людьми много лет (нередко — с детства) и которая общается с
ними буквально каждый день, не знает не только их имен, но даже фамилий.
Овощи ей приносит зеленщик-сан, рыбу — рыбник-сан. Когда нужно
подстричь куст азалий перед крыльцом, приглашается садовник-сан. Если
сломался телевизор "Мацусита", звонят Мацусита-сан (разумеется, не
президенту крупнейшего электротехнического концерна, а владельцу соседней
лавочки, торгующей изделиями этой фирмы, у которого и был приобретен
телевизор).
Велосипедиста, который развозит по утрам газеты, женщины в переулке
зовут "Асахи-сан", хотя паренек этот известен им с младенческих лет как сын
молочника-сан.
Чем же объяснить, что, несмотря на присущую японцам учтивость, доныне
есть люди, которые вынуждены всю жизнь оставаться безымянными для других?
Это наследие феодальных времен, когда японское общество строго делилось на
четыре сословия: воины, земледельцы, ремесленники, торговцы.
Носить фамилии (а стало быть, и родовые гербы на кимоно) могли тогда
лишь воины. Торговцы же, как самое низкое среди последующих трех сословий,
то есть среди простолюдинов, оказались даже и без имен. К ним было
предписано обращаться по названию их дела.
Домохозяйка называет теперь своего соседа Мэйдзи-сан вместо
молочник-сан не потому, что сословные пережитки наконец утратили силу, а
потому, что знакомому лавочнику пришлось сменить вывеску и пойти в кабалу к
фирме "Мэйдзи", которая монополизировала торговлю молоком.
На протяжении столетий сословные разграничения дополнялись в Японии
подробнейшей регламентацией быта. Одежда, которую человек мог носить, пища,
которую он мог есть, размеры дома, в котором он мог жить, — все это
определялось его унаследованным от роду положением.
Мы привыкли к тому, что в семейном кругу люди относятся друг к другу
без особых церемоний. В Японии же именно внутри семьи постигаются и
скрупулезно соблюдаются правила почитания старших и вышестоящих.
В этой домашней иерархии каждый имеет четко определенное место и как бы
свой титул. Почести воздаются не только главе семьи, но и всякому, кто стоит
хоть ступенькой выше. Когда сестры обращаются к братьям, они обязаны
употреблять иные, более учтивые выражения, чем те, с которыми братья
обращаются к сестрам.
Еще когда мать по японскому обычаю носит младенца у себя за спиной, она
при каждом поклоне заставляет кланяться и его, давая ему тем самым первые
уроки почитания старших. Чувство субординации укореняется в душе японца не
из нравоучений, а из жизненной практики. Он видит, что мать кланяется отцу,
средний брат — старшему брату, сестра — всем братьям независимо от
возраста. Причем это не пустой жест. Это признание своего места и готовность
выполнять вытекающие из этого обязанности.
Привилегии главы семьи при любых обстоятельствах подчеркиваются
каждодневно. Именно его все домашние провожают и встречают у порога. Именно
он первым окунается в нагретую для всей семьи воду фуро — японской ванны.
Именно его первым угощают за семейным столом.
Мало найдется на земле стран, где детвора была бы окружена большей
любовью, чем в Японии. Но печать субординации лежит даже на родительских
чувствах. Старшего сына заметно выделяют среди остальных детей. К нему
относятся буквально как к наследника престола, хотя престол этот
всего-навсего родительский дом.
С малолетства такой малыш часто бывает самым несносным в доме. Его
приучают воспринимать поблажки как должное, ибо именно на него ляжет потом
не только забота о престарелых родителях, но и ответственность за семью в
целом, за продолжение рода, за отчий дом. По мере того как старший сын
подрастает, он вместе с отцом начинает решать, что хорошо и что плохо для
его младших братьев, сестер.
Японец с детских лет привыкает к тому, что определенные привилегии
влекут за собой определенные обязанности. Он понимает подобающее место как
рамки дозволенного, то есть, с одной стороны, как известные ограничения, а с
другой стороны, как гарантию известных прав.
Примером этой своеобразной диалектики служит положение женщины в семье.
Феодальный домострой прославлял покорность и готовность к самопожертвованию
как идеал женственности. Поныне сильны взгляды, что японка до замужества
должна подчиняться отцу, после свадьбы — мужу, а став вдовой — сыну. И тем
не менее она имеет куда больше прав, чем женщины в других азиатских странах.
Причем права эти не результат каких-то современных веяний, а следствие
отведенного женщине "подобающего места".
Именно на плечи женщины возложены заботы о домашнем хозяйстве. Но ей же
полностью доверен и семейный кошелек. О сбережениях на будущее должен думать
глава семьи. Он решает, какую долю заработка потратить на текущие нужды. Но
выделенными для этого деньгами японка вправе распоряжаться по собственному
усмотрению. Именно она вершит дела внутри семьи, и мужчине не полагается
вмешиваться в эту область.
Символом положения хозяйки издавна считается самодзи — деревянная
лопаточка, которой она раскладывает домочадцам рис. День, когда
состарившаяся свекровь передает самодзи своей невестке, принято было
отмечать торжественной церемонией.
Обычай этот забыт, но суть его сохранилась. От японцев часто слышишь,
что после войны становится все больше семей, где женщины верховодят не
только домашним хозяйством, но и самими мужчинами.
Со стороны это, впрочем, незаметно, да по японским понятиям и не должно
быть заметно. Если пройтись по токийскому переулку в утренний час, у каждой
двери увидишь одну и ту же картину: жена провожает мужа до порога, подает
ему пальто, кланяется ему вслед. Знаки почтения и покорности оказываются
главе семьи независимо от того, главенствует ли он дома фактически.
Это важная черта японского понимания субординации. Начиная от
императоров, вместо которых страной столетиями правили военачальники
(сегуны), и кончая общиной или даже семьей, молчаливо признавалось, что
номинальный глава иерархии отнюдь не всегда обладает фактической властью.
Тем не менее положенные почести должны адресоваться именно ему. Какие бы
силы ни заправляли делами из-за кулис, на сцене для видимости ничего не
меняется.
Сжившись с субординацией еще в собственной семье, человек привыкает
следовать ее принципам и в общественных отношениях. Необходимость постоянно
подчеркивать престиж вышестоящих сковывает в японцах чувство личной
инициативы.
"Не прогуливай, не опаздывай, не усердствуй", — гласит заповедь,
которую слышит японский служащий, впервые переступая порог фирмы. И пока он
будет оставаться в роли исполнителя, он действительно постарается не делать
ничего, что выходило бы за пределы его прямых обязанностей и
ответственности. Особую склонность избегать самостоятельных решений
проявляют в японском деловом мире люди, только что повышенные в ранге. Это
одинаково присуще и столоначальнику, и вновь назначенному члену совета
директоров.
Японская мораль не стимулирует появление выдающихся личностей. Она,
словно молоток, тут же бьет по гвоздю, шляпка которого слишком торчит из
доски. При всей кажущейся предприимчивости японцы слабо наделены чувством
личной инициативы. И этот недостаток творческого начала во многом
объясняется их врожденным стремлением ни на шаг не переступать границ
подобающего места.
Завет "делай что положено" понимается в двояком смысле. Высовываться из
шеренги, забегать вперед старших недопустимо; браться же за дела,
предназначенные для подчиненных, — унизительно. Вот характерный пример.
Иностранец, работающий переводчиком в редакции японской газеты, закончил
срочную статью и понес ее в типографию. У входа на лестницу он столкнулся с
японским коллегой, который также направлялся вниз.
— Раз вы идете в типографию, то не передадите ли заодно этот текст
линотипистам? — попросил переводчик.
Японец остолбенел, словно ему предложили броситься в лестничный пролет.
Молча взяв текст, он с трудом превозмог себя и зашагал вниз. Лишь когда
японские сослуживцы принялись корить иностранца, он понял, что нанес
оскорбление.
— Как можно было обращаться с такой просьбой к отцу двух детей? Ему
пришлось нести вашу статью вниз, словно простому курьеру. Это в его-то
возрасте, в его-то положении...
Концепция подобающего места требует: не берись не. за свое дело. Это
лишает людей самостоятельности во множестве практических мелочей, из которых
складывается повседневная жизнь. Почти никогда не увидишь японца, который
мастерил бы что-нибудь дома своими руками.
Сборщик телевизоров не имеет представления о том, как отремонтировать
электрический утюг. Если в конторе радиотехнической фирмы перегорят пробки,
никто из служащих не вздумает заменить их сам.
Когда нужно что-нибудь починить или приладить, по всякому пустяку
принято вызывать мастерового. Причем каждый такой мастеровой глубоко
убежден, что лучше заказчика разбирается в своем деле, и потому философски
относится ко всякого рода пожеланиям и советам, попросту пропуская их мимо
ушей.
Бессмысленно, например, доказывать японскому портному, что костюм
должен сидеть не так, а иначе. Горничная в японской гостинице может чуть
свет зайти в комнату и раздвинуть оконные створки, даже если на улице
холодно и постояльцу вообще хотелось бы поспать еще часок-другой. По ее
мнению, она лучше знает, когда надо вставать.
Знай свое место; веди себя как подобает; делай что тебе положено — вот
неписаные правила, регулирующие жизнь и поведение японцев.
Японцы строят свои взаимоотношения, постоянно оглядываясь на иерархию.
В семье надлежащее поведение определяется возрастом, поколением, полом, в
общественных отношениях — рангом. До тех пор пока подобающее место
сохранено, человек мирится с ним. Японцев удивляло, что народы
оккупированных ими стран отнюдь не встречали их с распростертыми объятиями.
Разве Япония не предлагала им подобающего места — пусть более низкого, но
определенного — в иерархии азиатских народов! Японцы считают свою концепцию
подобающего места настолько бесспорной, что даже не поясняют ее. Однако без
понимания этой концепции нельзя понять сложную механику личных и
общественных взаимоотношений японцев.
Рут Бенедикт, Хризантема и меч. Нью-Йорк,
x x x
Поначалу у вас создается впечатление, что японки — это угнетенные,
робкие, неспособные принимать самостоятельные решения создания, которые
ловят каждое слово своего мужа. Но во многих случаях это только иллюзия,
внешняя сторона привычки. От женщин всегда требовалось, чтобы они именно так
себя вели. И по всей вероятности, даже в прошлом подчинение японских женщин
никогда не было столь безусловным. Японки старшего поколения, хотя и
выглядят покорными и послушными, в большинстве своем обладают сильным
характером и волей. Они умеют прекрасно владеть собой и своей
дипломатичностью и настойчивостью добиваются от мужей намного больше, чем
энергичные европейки и американки. Что касается повседневной жизни, то все
хозяйственные вопросы японки решают сами. Создается даже впечатление, что
многие мужчины скрывают за маской хозяина положения нерешительность, неверие
в себя, неспособность чего-либо добиться и стремление опереться на кого-либо
другого, то есть те качества, которые у большинства японских женщин
полностью отсутствуют. Мужчины любят делать вид, что они все понимают,
женщины, наоборот, стремятся свои способности скрыть и показывают, что все,
что они делают и говорят, — свидетельство мудрости главы семьи и что их
успехи — это прежде всего успехи мужа.
Однажды мы были свидетелями торга в крестьянской семье, у которой
хотели снять в аренду небольшой домик у моря. Все переговоры, естественно,
велись с главой семьи. Мужчина сидел на татами у большого хибати и с
серьезным видом дымил сигаретой в длинном мундштуке. За ним на корточках
сидела его супруга — ничего не значащая тень великого мужчины. Но она с
большим вниманием следила за тем, что говорит глава семьи, и, когда ей
что-то не нравилось, она начинала очень вежливо шептать ему на ухо. Мужчина
кашлял, некоторое время курил и затем высказывал новую мысль, словно она
только что пришла ему в голову. Тень за его спиной удовлетворенно кивала
головой и продолжала почтительно слушать.
Ян и Власта Винкельхофер, Сто взглядов на
Японию. Москва, 1965
Верность — долг признательности
Существуют невидимые нити, которые накрепко привязывают японца к
подобающему месту. Это узы долга.
Краеугольным камнем японской морали служит верность, понимаемая как
долг признательности старшим. "Лишь сам став отцом или матерью, человек до
конца постигает, чем он обязан своим родителям", — гласит излюбленная
пословица. Почитание родителей, а в более широком смысле покорность воле
старших — вот в представлении японцев самая важная моральная обязанность
человека. Преданность, основанная на долге признательности, является для них
первейшей из добродетелей.
Преданность семье, клану, государству должна быть беспредельной и
безоговорочной, то есть человек обязан подчиняться воле старших и
вышестоящих, даже если они не правы, даже если они поступают вопреки
справедливости.
В этом наиболее существенное изменение, которое японцы внесли в
заимствованную ими древнекитайскую мораль. Учение Конфуция основывалось на
том, что сын должен быть сыном, а отец--отцом; подданный — подданным, а
повелитель — повелителем. Это значит, что сыновней почтительности достоин
лишь хороший отец, что на преданность младших или нижестоящих вправе
рассчитывать лишь тот, кто сам человеколюбив и милосерден по отношению к
ним.
Японцы, стало быть, выхолостили принцип "жэнь" (гуманность,
человечность), служивший в древн
...Закладка в соц.сетях
