XXXV
Выборная кампания в партии
Проверкой того, насколько партийные организации готовы к поиску "врагов народа" в своих рядах, призвана была служить открытая сразу после пленума кампания по выборам партийных органов. Вслед за публикацией 6 марта информационного сообщения о пленуме "Правда" начала публиковать инструктивные статьи, в которых содержались два вида ориентировок: первый - демагогически-"демократический" и второй - призывающий к "бдительности". Перед всеми партийными организациями выдвигалось требование покончить с царящими в них "зазнайством, самоуспокоенностью и забвением интересов членов партии" [1] . Вина за эти нездоровые партийные нравы возлагалась, однако, не на укоренившийся партийный режим, а на "волков в овечьей шкуре, обманным путем пробравшихся в наш партийный дом" [2] . "Восхваление падких на лесть руководителей" именовалось "орудием борьбы против партии, заслоном от бдительности", которым пользовались "троцкистские кукушки" [3] . Выдвигалось требование выдвинуть в партийные органы людей, "действительно проверенных в борьбе со всеми врагами рабочего класса, стойких, до конца преданных партии Ленина-Сталина и ее Центральному Комитету" [4] .
О порожденной этими установками механике проведения "демократических выборов" выразительно рассказывалось в речи Хрущева на июньском (1957 года) пленуме ЦК. Хрущев напомнил, что на партийных конференциях 1937 года даже выборы президиума нередко затягивались на неделю - так охотно делегаты пользовались предоставленным им правом "неограниченного отвода" кандидатур. "Вы же знаете, - говорил Хрущев, - как биографии рассказывали, как про дедушек и бабушек спрашивали. Некоторые товарищи, присутствующие здесь, помнят об этих делах" [5] .
Спустя много лет, в мемуарах Хрущев более подробно характеризовал атмосферу, в которой проходили эти конференции. "Это был страшный период, - вспоминал он, - страшный потому, что мы считали, что мы окружены врагами, что врагии заняли важное положение в хозяйстве и в армии, захватили большинство командных постови Партия была деморализованаи руководители не чувствовали себя руководителями" [6] .
В этой атмосфере "инициатива" наиболее падких на "бдительность" делегатов сочеталась с закулисными махинациями, провоцируемыми "органами". Хрущев рассказывал, что кандидатуры, выдвигавшиеся в состав Московского областного и городского партийных комитетов, предварительно рассматривались и утверждались НКВД. "Честно говоря, мы тогда считали, что это помогает партийным органам лучше изучать кадры и разоблачать врагов, которые проникли даже в состав руководства. Так нас тогда уже воспитали" [7] .
Во время работы московской партийной конференции Хрущеву позвонил Ежов и заявил, что на выборах следует провалить одного из кандидатов, уже внесенного под аплодисменты в список для тайного голосования. Данное требование мотивировалось тем, что этот человек "связан с врагами" и вскоре будет арестован. Спустя тридцать лет Хрущев вспоминал, каких трудов ему стоило провести закулисную работу по выполнению указания Ежова. При этом "произошла такая ломка психики и так скверно повлияло это на делегатов конференциии Его провалили. Он смутился: в чем дело? На следующую ночь он был арестован, вопрос для всех прояснился" [8] .
В еще большей степени Хрущев был удивлен, получив указание провалить на выборах Ярославского, на протяжении многих лет выполнявшего роль главного помощника Сталина в борьбе с "троцкистами". Между тем Ежов мотивировал свое требование тем, что Ярославский "недостаточно активно вел борьбу против оппозиции, сочувствовал Троцкому" [9] . Хрущев, хорошо искушенный в аппаратной механике, понимал, что такая установка применительно к Ярославскому могла идти только непосредственно от Сталина. "Это было чрезвычайно тяжело для меня лично, - вспоминал Хрущев, - однако я должен был выполнить задание и стал говорить секретарям партячеек, чтобы они провели по делегациям соответствующую агитацию, но так, чтобы это не стало достоянием самого Ярославского, который был уже внесен в избирательный список". Узнав об этом инструктаже, старая большевичка Землячка посчитала его личной инициативой Хрущева и направила по этому поводу негодующее письмо в ЦК. "Я-то не мог объяснить ей сразу, - рассказывал Хрущев, - что выполнял волю ЦК (понятия "Сталин" и "ЦК" к тому времени уже прочно и безоговорочно отождествлялись в сознании аппаратчиков. - В. Р. ). Она поняла это позднее. Конечно, ее заявление осталось без последствий" [10] .
О том, как происходил на московской конференции отбор кандидатов в партийные органы, свидетельствуют несколько эпизодов, сообщенных Хрущевым. Первый эпизод был связан с заведующим одного из отделов МК Брандтом, который перед конференцией сказал Хрущеву, что ему неоднократно приходилось давать объяснения по поводу того, не является ли он сыном полковника царской армии Брандта, возглавившего в 1918 году антисоветское восстание в Калуге. Хотя Брандт всякий раз сообщал, что его отцом был действительно полковник, но другой, ничем не запятнавший себя перед Советской властью, он был уверен, что на сей раз его станут травить особенно жестоко и поэтому склонялся к мысли о самоубийстве. Отлично представляя себе атмосферу, в которой будет происходить конференция, Хрущев понял, что она "может оказаться для Брандта роковой", и решился рассказать об этом случае самому Сталину, чтобы спасти своего товарища по работе. Получив от Хрущева заверение, что Брандт - "человек проверенный", Сталин разрешил "не давать его в обиду", в результате чего Брандт был избран членом МК [11] . В свете этого эпизода можно легко представить, для скольких людей, не имевших возможности воспользоваться личным заступничеством Сталина, подобные "недоразумения" оканчивались в то время трагически.
Второй эпизод был связан с Маленковым, занимавшим в ЦК один из самых ответственных постов - заведующего отделом руководящих партийных органов. Несмотря на это, Маленков в полной мере ощутил "демократическую" пристрастность участников конференции. На июньском пленуме 1957 года, когда шла разборка давних счетов между членами "коллективного руководства", Хрущев напомнил Маленкову, как он выручал его, "чтобы не терзали. Тебя допрашивали, кто ты такой, откуда появился" [12] .
Более подробно Хрущев рассказал об этом эпизоде в своих мемуарах. Когда Хрущев, отлучившийся с конференции для беседы со Сталиным, вернулся на нее, то застал обсуждение кандидатуры Маленкова. "Маленков давал объяснения. Мне сказали, что он уже час или более стоит, и каждый его ответ рождает новый вопрос о его партийности и его деятельности во время гражданской войныи Складывалась ситуация, при которой Маленкова могли провалить" [13] . Рассказ Хрущева подтверждается стенограммой конференции, из которой видно: наибольшие затруднения Маленкову доставил вопрос о том, находился ли он в Оренбурге, когда этот город был в 1918 году захвачен белыми (напомним, что тогда Маленкову было 17 лет). Когда Маленков утвердительно ответил на этот вопрос, в зале раздался возглас: "Значит, был с белыми". Положение спас Хрущев, занявший свое председательское место и разъяснивший делегатам: "Товарищи, я считаю, что такие вопросы могут ввести в заблуждение конференцию. На территории Оренбурга могли быть в то время белые, но т. Маленков не был на их стороне" [14] . Только после этого "разъяснения" Маленков был оставлен в списке для голосования.
Третий эпизод касался судьбы самого Хрущева. Зная, что при обсуждении кандидатур будет в очередной раз и с особым пристрастием выясняться малейшая причастность в прошлом каждого кандидата к "троцкизму", Хрущев ощутил страх по поводу того, не напомнит ли кто-нибудь из делегатов опасную страницу его биографии: выступление во время дискуссии 1923 года с поддержкой позиции Троцкого по вопросу о внутрипартийной демократии. Понимая, что, если этот факт будет обнародован в раскаленной атмосфере конференции, то ему "будет очень трудно давать объяснения", Хрущев решил исповедаться непосредственно перед Сталиным. Представляя, какими последствиями может быть чревато это признание, он попросил совета у Кагановича, в то время весьма благожелательно относившегося к нему. Каганович, которому "было поручено наблюдать за московской конференцией", стал решительно отговаривать Хрущева от намерения сообщить Сталину о своих "троцкистских колебаниях". Вопреки этим предостережениям, Хрущев все же решил рассказать Сталину "об ошибке, допущенной в 1923 году", чтобы не выглядеть на конференции человеком, "скрывшим компрометирующие его факты".
Сообщив Сталину о своей "ошибке", Хрущев прибавил, что его "увлек тогда Харечко, довольно известный троцкист". Сталин отреагировал на это словами: "Харечко? А, я его знаю. О, это был интересный человек". (Харечко в то время находился в колымских лагерях). Хрущев спросил Сталина, нужно ли ему говорить на конференции об этой давней "ошибке". Сталин ответил: "Пожалуй, не следует говорить. Вы рассказали нам, и достаточно". Присутствовавший при разговоре Молотов возразил: "Нет, пусть лучше расскажет". Сталин согласился: "Да, лучше расскажите, потому что если вы не расскажете, то кто-нибудь может привязаться, и потом завалят вас вопросами, а нас заявлениями".
Спустя 30 лет Хрущев вспоминал: этот разговор породил в нем уверенность, что "те, кого арестовывали, действительно враги народа, хотя действовали так ловко, что мы не могли заметить это из-за своей неопытности, политической слепоты и доверчивости. Сталини как бы поднимался на еще более высокий пьедестал: все видит, все знает, людские поступки судит справедливо, честных людей защищает и поддерживает, а людей, недостойных доверия, наказывает" [15] .
Несколько по-иному этот эпизод был изложен Кагановичем в беседе с Чуевым. Каганович рассказал, что Хрущев со слезами обратился к нему: "Как мне быть? Говорить ли мне на конференции, не говорить?" Каганович обещал посоветоваться по этому поводу со Сталиным. Узнав, что Хрущев "был троцкистом", Сталин спросил: "А сейчас как?" Каганович ответил: "Активно выступает, искренне борется". Тогда Сталин сказал: "Пусть выступит, расскажет. Потом ты выступишь и скажешь: ЦК знает это и доверяет емуи". Так и было сделано" [16] .
Эпизод с "троцкистским прошлым" Хрущева имел примечательное продолжение. Когда на заседании Президиума ЦК в июне 1957 года Молотов и Каганович предложили снять Хрущева с поста первого секретаря ЦК, одним из их главных аргументов было упоминание о "троцкизме" Хрущева. С особым жаром обличал Хрущева как "троцкиста" Каганович. Когда некоторые участники заседания стали протестовать против этого "недопустимого приема", Молотов заявил: "Но это же было" [17] .
