Xv
страница №2
...х признаний. В этом отношении особенно характерно выступление Муралова, служившее одним из основных аргументов для сторонников "комплекса Кестлера" (см. гл. XX). Муралов заявлял, что в тюрьме он пришел к выводу: "Если я и дальше останусь троцкистом, то я могу стать знаменем контрреволюции. Это меня страшно испугало. Если бы я запирался, я был бы знаменем контрреволюционных элементов, еще имеющихся, к сожалению, на территории Советской республики. Я не хотел быть корнем, от которого росли бы ядовитые отпрыскии И я сказал себе тогда, после чуть ли не восьми месяцев (на протяжении которых Муралов не давал показаний - В. Р. ), что да подчинится мой личный интерес интересам того государства, за которое я сражался активно в трех революциях, когда десятки раз моя жизнь висела на волоске" [41] .По указке прокурора подсудимые отвергали даже предположение о том, что они дали свои показания под "внешним давлением". Так, Вышинский подробно опрашивал Норкина, не "нажимали" ли на него следователи. Такой "нажим", конкретизировал эти вопросы Вышинский, мог выражаться в лишении хорошего питания или сна: "Мы знаем это из истории капиталистических тюрем. Папирос можно лишить". На эти циничные вопросы Норкин покорно отвечал, что "ничего похожего не было" [42] .
Еще дальше пошел Радек, который в последнем слове сам поднял эту рискованную тему, заявив: "Если здесь ставится вопрос, мучили ли нас во время следствия, то я должен сказать, что не меня мучили, а я мучил следователей, заставляя их делать ненужную работу (т. е. отказываясь в течение двух с половиной месяцев давать признательные показания - В. Р. )" [43] .
В приговоре суда указывалось, что "Пятаков, Серебряков, Радек и Сокольников состояли членами антисоветского троцкистского центра и по прямым указаниям находящегося за границей врага народа Л. Троцкогои руководили диверсионно-вредительской, шпионской и террористической деятельностью антисоветской троцкистской организации в Советском Союзе". Остальные подсудимые были признаны виновными в том, что они участвовали в этой организации и выполняли задания "центра" [44] .
28 января Ульрих направил составленный им проект приговора Ежову "для согласования". В этом приговоре фигурировала одна мера наказания для всех подсудимых - расстрел. Ежов, разумеется, по приказу Сталина, внес в приговор изменения в сторону смягчения наказания для четырех подсудимых, включая двух членов "центра" - Сокольникова и Радека. Этот маневр должен был служить источником надежды для подсудимых будущих процессов.
После оглашения приговора подсудимые, приговоренные к расстрелу, подали в ЦИК просьбы о помиловании. Пытаясь выбрать наиболее убедительные для сталинистов слова, Пятаков писал: "За все эти месяцы заключения и тяжелейшие дни процесса я много раз проверял себя - во мне не осталось ни единого, ни малейшего остатка троцкизма". "Мне 60 лет, - писал Муралов. - Я хочу остаток своей жизни отдать целиком на благо строительства нашей великой Родины. Я осмеливаюсь убедительно просить ЦИК СССР пощадить мою жизнь" [45] .
И на этот раз, вопреки положению о 72 часах, отведенных для рассмотрения ходатайств о помиловании, подсудимые были расстреляны на следующий день после зачтения приговора.
Четверо подсудимых, которым была сохранена жизнь, ненадолго пережили своих сопроцессников. Радек и Сокольников были убиты в 1939 году сокамерниками-уголовниками, очевидно, по наущению "органов". Арнольд и Строилов были расстреляны в октябре 1941 года в Орловской тюрьме по заочно вынесенному новому приговору - вместе с избежавшими в 1938 году казни подсудимыми процесса по делу "право-троцкистского блока" и другими политзаключенными (например, Марией Спиридоновой).
В день окончания процесса в 30-градусный мороз состоялся митинг на Красной площади, где с речами-проклятьями в адрес подсудимых выступили Хрущев, Шверник и Президент Академии наук СССР Комаров.
В деле "антисоветского троцкистского центра" содержалось еще меньше действительных фактов, чем в материалах предыдущего процесса. Об этом со всей определенностью писал Седов Виктору Сержу, полагавшему, что в основе второго процесса могло лежать провокационное использование попыток или хотя бы готовности некоторых подсудимых бороться со сталинизмом. "Если процесс этот построен удачнее (процесса 16-ти - В. Р. ), - подчеркивал Седов, - то главным образом потому, что сами подсудимые, в первую очередь Радек, активно принимали участие в фальсификаторской работе и что, несомненно, в частности, что Радек лично "средактировал" письма Л. Д., что разговор Пятакова с Л. Д. разработан был Пятаковым в сотрудничестве с Радеком, иначе идиотам вроде Ежова никогда бы не справиться с этой изощренной и извращенной фальсификацией, причем аморальность Радека, его цинизм и прочие качества делали из него наиболее подходящего кандидата, по существу, руководителя следовательской кухни ГПУи Если бы таких людей, как Пятаков и Радек, пытались бы втянуть в какой-то "заговор", посылать им какие-то провокационные письма, они немедленно же об этом сообщили бы ГПУ. В этом не может быть никакого сомнения для знающих этих людей и обстановку в Советской Россиии Вашей гипотезой не могут не воспользоваться все благожелатели сталинизма, которые охотно выступают в тех или иных вопросах формы, признают, что на процессе было много неправды и преувеличений, но что в основе процесса что-то былои В процессе Радека и Пятакова, поскольку речь идет о политических формулах этого процесса, правды еще меньше, чем в процессе Зиновьева-Каменева, нет даже тех жалких крупинок, вроде моей встречи с И. Н. Смирновым. Все здесь ложь, может быть, менее грубая, но еще более гнусная и развращенная" [46] .
Немедленно после окончания процесса зарубежными коммунистическими партиями была развернута шумная кампания по дискредитации "троцкистских контрреволюционеров, прислужников гестапо". Через несколько дней после расстрела подсудимых "Правда" перепечатала статью Долорес Ибаррури, опубликованную в испанской коммунистической газете "Френте Рохо". "После процесса, - говорилось в статье, - икаждому рабочему и крестьянину, каждому борцу за дело свободы и прогресса стала совершенно ясной подлая роль, которую играли троцкисты в международном революционном движениии Перед лицом неоспоримых фактов и доказательств раскрыт подлинный смысл теории, за которой, прикрываясь ультрареволюционными фразами, прятались гниль, тщеславие и эгоизм ренегата Троцкого". Утверждая, что в любой стране цель троцкистов состоит в подрыве революции изнутри, Ибаррури заявляла, что "в результате процесса антисоветского троцкистского центра те люди, которые до сих пор, быть может, еще верили троцкистам, должны теперь признать правильность политики испанской компартии, которая не желает сотрудничать с троцкистами ни в одном коммунистическом органе" [47] .
Оправдание процесса за рубежом осуществлялось также либеральными "друзьями СССР", в первую очередь Приттом, писавшим о юридической безупречности процесса. В начале марта в Осло прибыл присутствовавший на процессе известный датский писатель Андерсен-Нексе, который заявил, что не сомневается в правдивости показаний Пятакова о его встрече с Троцким.
Среди западных либералов пальма первенства в дезинформировании западной общественности принадлежала, бесспорно, Фейхтвангеру, еще до окончания суда выступившему в "Правде" со статьей "Первые впечатления об этом процессе". В ней он "с удовлетворением констатировал", что "процесс антисоветского троцкистского центра пролил свет на мотивы, заставившие подсудимых признать свою вину. Тем, кто честно стремится установить истину, облегчается таким образом возможность расценивать эти признания как улики". Понимая неубедительность такого объяснения для мирового общественного мнения, Фейхтвангер призывал на помощь "перо большого советского писателя", которое "толькои может объяснить западноевропейским людям преступления и наказания подсудимых" [48] .
В книге "Москва 1937" Фейхтвангер в противовес "сомневающимся", считавшим поведение подсудимых психологически необъяснимым, ссылался на мнение "советских граждан", дававших "очень простое" объяснение причин признаний обвиняемых: "На предварительном следствии они были настолько изобличены свидетельскими показаниями и документами, что отрицание было бы для них бесцельно". "Патетический характер признаний, писал далее Фейхтвангер, - должен быть в основном отнесен за счет перевода. Русская интонация трудно поддается передаче, русский язык в переводе звучит несколько странно, преувеличенно, как будто основным тоном его является превосходная степень" [49] .
Эти лингвистические экскурсы Фейхтвангер сопровождал изложением своих "непосредственных впечатлений" от процесса, на котором он присутствовал все дни. Говоря о том, что многие люди, принадлежавшие ранее к друзьям Советского Союза, после первого московского процесса изменили свою позицию, Фейхтвангер писал: "И мне тожеи обвинения, предъявленные на процессе Зиновьева, казались не заслуживающими доверия. Мне казалось, что истерические признания обвиняемых добываются какими-то таинственными путями. Весь процесс представлялся мне какой-то театральной инсценировкой, поставленной с необычайно жутким, предельным искусством. Но когда я присутствовал в Москве на втором процессе, когда я увидел и услышал Пятакова, Радека и их друзей, я почувствовал, что мои сомнения растворились, как соль в водеи Если все это вымышлено или подстроено, то я не знаю, что тогда значит правда" [50] .
Фейхтвангер добавлял к этому, что суд являлся до некоторой степени партийным судом, на котором обвиняемые чувствовали себя еще связанными с партией; "поэтому не случайно процесс с самого начала носил чуждый иностранцам характер дискуссии. Судьи, прокурор, обвиняемые - и это не только казалось - были связаны между собой узами общей цели. Они были подобны инженерам, испытывавшим совершенно новую сложную машину. Некоторые из них что-то в машине испортили, испортили не со злости, а просто потому, что своенравно хотели, испробовать на ней свои теории по улучшению этой машины (так Фейхтвангер интерпретировал обвинения в терроре, шпионаже, вредительстве, пораженчестве и т. д.! - В. Р. ). Их методы оказались неправильными, но эта машина не менее, чем другим, близка их сердцу, и потому они сообща с другими откровенно обсуждают свои ошибки. Их всех объединяет интерес к машине, любовь к ней. И это-то чувство и побуждает судей и обвиняемых так дружно сотрудничать друг с другом" [51] .
Этот набор софизмов Фейхтвангер сопровождал повторением слов Сократа, который "по поводу некоторых неясностей у Гераклита сказал так: "То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно" [52] .
Софистика Фейхтвангера в немалой степени была вызвана "аргументами", которые он почерпнул от Сталина, уделившего несколько часов "искренней" беседе с ним. Писатель вспоминал, что он сказал Сталину "о дурном впечатлении, которое произвели за границей даже на людей, расположенных к СССР, слишком простые приемы в процессе Зиновьева. Сталин немного посмеялся над теми, кто, прежде чем согласится поверить в заговор, требует предъявления большого количества письменных документов; опытные заговорщики, заметил он, редко имеют привычку держать свои документы в открытом месте". Особенное же доверие Сталин вызвал у Фейхтвангера тем, что он говорил "с горечью и взволнованно" о своем дружеском отношении к Радеку, который, несмотря на это, изменил ему [53] .
На этот раз "объяснения" "друзей СССР" типа Фейхтвангера звучали не так убедительно для зарубежного общественного мнения, как после первого процесса - прежде всего потому, что теперь на весь мир зазвучал разоблачительный голос Троцкого.
ПРИМЕЧАНИЯ
[1] Ларина A. M. Незабываемое. С. 308. <<
[2] Реабилитация. С. 222. <<
[3] Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. С. 193. <<
[4] Там же. <<
[5] Известия. 1936. 21 августа. <<
[6] Огонек. 1988. # 52. С. 29. <<
[7*] О широком применении к обвиняемым по делу "параллельного центра" изнурительных "конвейерных" допросов и многочасовых "стоек" сообщили в 1961 году уцелевшие к тому времени следователи, принимавшие участие в фабрикации этого "дела". <<
[8] Вопросы истории. 1995. # 1. С. 10. <<
[9] Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. С. 198. <<
[10] Реабилитация. С. 225. <<
[11] Sedova N. I. & Serge V. The Life and Death of Leon Trotsky. P. 216. <<
[12] Бюллетень оппозиции. 1937. # 54-55. С. 16-17. <<
[13*] В. Г. Ромм - советский разведчик, действовавший за рубежом под маркой корреспондента ТАСС и "Известий", выступал свидетелем на процессе "троцкистского центра". <<
[14] Троцкий Л. Д. Преступления Сталина. С. 167-168. <<
[15] Там же. С. 171-172. <<
[16] Sedova N. I. & Serge V. The Life and Death of Leon Trotsky. P. 217. <<
[17*] Во время Нюрнбергского процесса (1946 года) некоторые западные деятели обращались к членам трибунала и прокурорам с просьбой допросить Гесса об этих переговорах. Однако советская сторона отказалась "обременять суд" этими "затруднительными" вопросами. <<
[18] Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 40-43, 60, 61, 158. <<
[19] Вышинский А. Я. Судебные речи. С. 444-445. <<
[20] Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 231. <<
[21] Правда. 1937. 24 января. <<
[22] Вышинский А. Я. Судебные речи. С. 447. <<
[23] Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 225. <<
[24] Там же. С. 96-97. <<
[25] Троцкий Л. Д. Преступления Сталина. С. 23. <<
[26] Волкогонов Д. А. Троцкий. Кн. 2. С. 194. <<
[27] Троцкий Л. Д. Преступления Сталина. С. 188-189. <<
[28] Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 224. <<
[29*] Троцкий представил комиссии по контррасследованию московских процессов документы, свидетельствующие, что во время, названное Роммом, он не находился в Париже. <<
[30] Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 68. <<
[31] Там же. С. 136. <<
[32] Вышинский А. Я. Судебные речи. С. 483. <<
[33] Там же. С. 431, 435, 437. <<
[34] Там же. С. 478. <<
[35] Там же. С. 480. <<
[36] Там же. С. 482. <<
[37] Бюллетень оппозиции. 1933. # 36-37. С. 9. <<
[38] Вышинский А. Я. Судебные речи. С. 475-476. <<
[39] Троцкий Л. Д. Преступления Сталина. С. 196-197. <<
[40] Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 214-215. <<
[41] Там же. С. 222. <<
[42] Там же. С. 115. <<
[43] Там же. С. 230. <<
[44] Там же. С. 256-258. <<
[45] Известия. 1992. 2 сентября. <<
[46] Архив Троцкого. # 13225. <<
[47] Пригвоздить троцкизм к позорному столбу. - Правда. 1937. 8 февраля. <<
[48] Правда. 1937. 30 января. <<
[49] Фейхтвангер Л. Москва. 1937. Отчет о поездке для моих друзей. С. 102. <<
[50] Там же. С. 91. <<
[51] Там же. С. 104-105. <<
[52] Там же. С. 103. <<
[53] Там же С. 86. <<