VIII
"Красная книга" Льва Седова
"Красную книгу" Седов открывал анализом политических причин судебного подлога, затеянного Сталиным. Опираясь на идеи, изложенные в только что полученной им рукописи книги Троцкого "Преданная революция", Седов писал, что в СССР ликвидируются социальные завоевания Октябрьской революции. Жестокие противоречия раздирают советское общество. С каждым днем в стране растет социальное неравенство. Революционный интернационализм заменен культом национальной государственности. Запрещены аборты, что в тяжелых материальных условиях, при примитивной культуре и гигиене, означает закабаление женщины. Проведение такой социальной политики невозможно на путях советской демократии, оно с необходимостью требует кровавых расправ, фальсификаций и клеветы.
Вместе с тем, как подчеркивал Седов, медленное улучшение материального положения масс после жестокой нищеты времен первой пятилетки повышает сознательность рабочих, их стремление отстаивать свои интересы и активно участвовать в политической жизни. Их растущий социальный протест Сталин стремится перекрыть политическими репрессиями. Чтобы придать им беспощадный характер, он изобретает "терроризм". Если в прошлом он объявлял всякое социальное недовольство "троцкизмом", то теперь он идентифицирует "троцкизм" с "терроризмом". Любому человеку, критически настроенному по отношению к сталинскому режиму, грозит уже не концлагерь или тюрьма, а немедленный расстрел.
Встав на путь физического истребления всех противников своего режима, Сталин все больше терроризирует свой собственный аппарат. Широкое, хотя и скрытое недовольство, возникающее в этой среде, вызвано тем, что "превращенный в слепого исполнителя приказов сталинской верхушки, бывший революционер теряет всякую перспективу, его права сведены к праву восторгаться "отцом народов", а он лучше других знает Борджиа-Сталина" [1] . Поэтому главной задачей НКВД, превратившегося в личный орган Сталина, становится охрана его личной власти и от самой бюрократии.
Наряду с этим московский процесс свидетельствует о непрочности положения правящей клики. "От избытка сил на такие кровавые дела не идут" [2] . Ради укрепления своего положения Сталин стремится довести и без того совершенно терроризированную страну до новых, еще невиданных форм произвола.
Помимо внутриполитических, московский процесс имеет не менее серьезные внешнеполитические причины. Вместо искренних социалистических друзей, которых Сталин еще недавно призывал под знамя единого антифашистского фронта, "он ищет гораздо более "солидных" друзей и союзников на случай войны в лице французской, английской, американской и др. буржуазиии Сталин без колебаний договорился бы и с Гитлером, за счет немецкого и международного рабочего класса. Дело только за Гитлером!" [3]
Расстрелами людей, вошедших в историю как вожди революционного большевизма, Сталин хочет представить мировой буржуазии "символ нового времени", свидетельство своего разрыва с идеей мировой революции и "национально-государственной зрелости". Такая политика отталкивает рабочий класс капиталистических стран от официальных коммунистических партий. Это не очень беспокоило бы Сталина, если бы он не боялся того, что западные рабочие найдут пути к IV Интернационалу. Поэтому он "кровью и грязью хочет отрезать передовым рабочим пути в ряды IV Интернационала. Это еще одна цель Московского процесса" [4] .
Описывая историю политических процессов последних лет, Седов подчеркивал, что все они были построены на трупе Кирова, вокруг которого сфабриковано уже четвертое дело. Реальность убийства Кирова должна придать видимость реальности подготовке других покушений.
На основе официальных советских сообщений Седов приводил подсчеты, согласно которым в связи с убийством Кирова было осуждено 104 белогвардейца; 14 расстрелянных по делу "Ленинградского центра"; 19 жертв процесса "Московского центра"; 12 работников ленинградского управления НКВД; 78 привлеченных по делу "контрреволюционной группы Сафарова-Залуцкого"; 16 расстрелянных по приговору последнего суда; 12 человек, дела которых этим судом были выделены в особое производство; 40 человек, которые были названы на суде в качестве террористов. Подавляющее большинство из этих почти трехсот человек не имело никакого отношения к убийству Кирова. Тем не менее все они "припутаны Сталиным к этому убийству, и неизвестно, сколько раз еще Сталин вытащит труп Кирова и какое количество людей еще обвинит в ответственности или причастности к этому убийству". За вычетом белогвардейцев, чекистов и лиц, расстрелянных вместе с Николаевым, остается более 150 человек, по преимуществу старых большевиков. "Если кому-нибудь нужно было бы составить список в 20-25 наиболее видных представителей большевизма, сыгравших наибольшую роль в истории партии и революции, ему можно смело рекомендовать взять за основу этот список" [5] .
Отмечая, что на Западе не понимают, как старые революционеры могли выступить с лживыми признаниями на суде, Седов писал: "Мысленно при этом представляют себе Зиновьева или Смирнова не последнего периода, а героических годов русской революции. А с тех пор ведь прошло почти 20 лет, больше половины которых падает на термидорианский растленный сталинский режим. Нет, на скамье подсудимых сидели лишь тени Смирнова гражданской войны или Зиновьева первых лет Коминтерна. На скамье подсудимых сидели разбитые, загнанные, конченные люди. Перед тем, как убить их физически, Сталин искромсал и убил их морально". Поведение подсудимых на процессе было подготовлено логикой их политической эволюции после отречения от своих взглядов. Уже задолго до процесса они утратили стимулы к борьбе, помогая Сталину топтать себя в грязи. "Сталинское "искусство" ломания революционных характеров заключалось в том, чтобы идти осторожно, постепенно толкая этих людей со ступеньки на ступеньку, все ниже и ниже" [6] .
Наглядным подтверждением этого Седов считал поведение Раковского, который отказывался капитулировать дольше других, а после своей капитуляции в 1934 году дошел до того, что в дни процесса 16-ти выступил со статьей, требовавшей расстрела "организаторов покушения на жизнь любимого нашего вождя тов. Сталина, агентов германского гестапо" [7] . Эта постыдная статья вызвала особое недоумение в среде западной социалистической интеллигенции, где Раковского хорошо знали и высоко ценили как старейшего деятеля международного рабочего движения, выдающегося дипломата и морально безупречного человека. Объясняя поступок Раковского, Седов писал: "Капитуляция - наклонная плоскостьи Раз став на нее, нельзя не скатываться дальше, до самого концаи Половинчатой капитуляции сталинский абсолютизм не признает: или все - или ничего, среднего не дано" [8] .
В этих оценках поведения капитулянтов, как выведенных на процесс, так и оставленных до поры до времени на свободе, иные могут усмотреть самоуверенность молодости, чрезмерную жестокость молодого человека, не обладавшего моральным правом судить, выносить нравственный приговор, ставить крест на затравленных людях. При таком подходе можно провести резкую грань между Троцким, который имел право на жесткие, подчас беспощадные оценки поведения своих бывших товарищей, потому что сам за сорок лет своей революционной деятельности многое испытал, и Седовым, которого жестокость политических схваток еще не пробовала на излом. Действительно, сам Троцкий в письмах Седову предостерегал последнего от слишком резких оценок поведения подсудимых на московских процессах. Не будем, однако, забывать, что в условиях, когда интернированный Троцкий не имел возможности ответить на многочисленные вопросы, возникавшие по поводу процесса 16-ти, Седову приходилось выступать (исходя из психологической схемы, предложенной его отцом - в статьях о процессах 1934-1935 годов), от имени тысяч советских оппозиционеров, выдержавших самые страшные испытания и тем не менее не пошедших на поводу у своих палачей.
Конечно, ни Троцкого, ни Седова не сажали в раскаленную камеру, как Зиновьева, не пропускали через девяносточасовой конвейерный допрос, как Мрачковского, с ними коварно не играли, как с Бухариным (хотя последний, как будет видно из дальнейшего изложения, как бы сам напрашивался на такую игру). Но судьбу и Троцкого, и его сына, подвергавшихся непрерывной слежке и опасности террористического покушения, никак нельзя назвать благополучной. Закономерным финалом длительной охоты за ними стала трагическая гибель первого в 1940, а второго - в 1938 году.
Говоря о поведении подсудимых, Седов отмечал поверхностность его сопоставления с поведением Димитрова на Лейпцигском суде. Димитров, как и другие борцы с гитлеризмом, не был изолирован от революционного движения, он чувствовал резкое политическое размежевание (фашизм-коммунизм) и массовую поддержку прогрессивных сил всего мира. Московские же подсудимые, "хотя и стояли перед термидорианским судом сталинских узурпаторов, но все же судом, который своей фразеологией апеллировали к Октябрьской революции и социализму. Наряду с чудовищными моральными пытками инквизиторы из ГПУ, разумеется, использовали и эту фразеологию, в частности, и военную опасность. Она не могла не помочь им сломить этих несчастных подсудимых" [9] .
Напоминая, что, согласно свидетельствам сталинских узников, сумевших вырваться из СССР, ГПУ широко прибегало к угрозам расправы с семьями обвиняемых и к жестоким конвейерным допросам ("один и тот же вопрос ставится с утра до ночи в течение недель стоящему на ногах подследственному"), Седов высказывал уверенность, что при подготовке процесса 16-ти использовались и "пытки из арсенала самой черной и страшной инквизиции". Однако, несмотря на все это, у всех подсудимых из числа старых большевиков, как писал с глубоким сочувствием к их судьбе Седов, "нашелся последний остаток сил, последняя капля собственного достоинства. Как ни были они сломлены, но никто из стариков не взял на себя, просто физически не мог взять на себя - "связь с гестапо". Мы считаем - это может показаться парадоксальным на поверхностный взгляд, что внутренняя моральная сила Зиновьева и Каменева весьма значительно превосходила средний уровень, хотя и оказалась недостаточной в условиях совершенно исключительных" [10] .
