Глава XX
XXIЛомка судеб и душ
До сих пор мы говорили в основном о расправах с бывшими лидерами и активными деятелями оппозиций. Однако "послекировские" репрессии захватили и тысячи рядовых коммунистов и комсомольцев, имевших в прошлом хотя бы малейшую причастность к оппозиционной деятельности.
Ежедневно на страницах центральной и местной печати появлялись сообщения о "разоблачении" все новых "троцкистов", якобы "замаскировавшихся" и перешедших к антисоветской и контрреволюционной деятельности. В сознание советских людей настойчиво внедрялись представления не только о том, что сама по себе принадлежность к "троцкистам" является достаточным основанием для ареста, но и о том, что арест человека служит доказательством того, что он был "троцкистом". О характере этой перевернутой логики можно судить по рассказу Е. Гинзбург об обвинениях, предъявленных ей на партийном собрании. Когда ее упрекнули в том, что она не "разоблачила" работавшего в одном учреждении с ней "троцкиста" Эльвова, Гинзбург спросила: "А разве уже доказано, что он троцкист?" Последний наивный вопрос вызвал взрыв священного негодования: "Но ведь он арестован! Неужели вы думаете, что кого-нибудь арестовывают, если нет точных данных?" [1] . Насаждение в сознании людей подобной "логики" преследовало цель сформировать такие массовые настроения, при которых понятия "троцкист" или "зиновьевец" воспринимались бы как синонимы слов: "враг", "террорист", "заговорщик" и т. п. В результате этого можно было держать в постоянном страхе за свою судьбу каждого человека, когда-либо примыкавшего к левой оппозиции или осмелившегося выступить в защиту кого-либо из арестованных оппозиционеров.
В этой исступленной атмосфере ломались не только судьбы, но и души людей, которые в своей совокупности могли бы в противном случае составить действенную преграду наступлению сталинизма. Старые революционеры и безусые комсомольцы, когда-либо имевшие касательство к оппозиционной деятельности, должны были публично клеймить свое прошлое, отрекаться от своих друзей и в бессчетный раз доказывать свою безграничную верность "генеральной линии" и "вождю". На этом пути многие из них выстраивали в своем сознании цепочку "рационализации" (бессознательного оправдания своего шкурнического поведения принципиальными мотивами), пропитывались настроениями ненависти к "троцкизму" и рабской преданности Сталину.
Механизм этого процесса выразительно описан в исповедальной книге Л. Копелева "И сотворил себе кумира". Эти свидетельства тем более интересны, что их автор оказался одним из считанных участников - даже не легальной оппозиции 1923-1927 годов, а "троцкистского подполья" последующих лет, которым удалось выйти невредимыми из всех чисток 30-х годов.
В 1928-1929 годах шестнадцатилетний Копелев под влиянием своего двоюродного брата принимал участие в нелегальной деятельности харьковских оппозиционеров (укрывал шрифт тайной типографии, распространял листовки и т. д.). За это он был посажен - правда, всего на несколько дней - во внутреннюю тюрьму ГПУ. Лишь юный возраст и исчерпывающие признания спасли его от дальнейших репрессий, но шлейф обвинений в этих "преступлениях" тянулся за ним все последующие годы.
В 1930 году Копелев, работавший корреспондентом радиогазеты Харьковского паровозного завода, подал заявление о вступлении в комсомол. Заводской комитет отказал в приеме на том основании, что Копелевым "были допущены грубые политические ошибки, вплоть до участия в троцкистском подполье". Чтобы заслужить прощение, ему было предложено "повариться в рабочем котле". Лишь после года работы у станка он получил право на получение комсомольского билета.
Отдавший себя всецело во власть сталинистской пропаганды, Копелев с доверием отнесся к официальным версиям убийства Кирова. "Сообщение о том, что убийцу Кирова направляли зиновьевцы, - вспоминает он, - поразило и испугало. Но я поверил. Еще и потому, что помнил одну из листовок оппозиции в феврале 1929 года, перед высылкой Троцкого". В этой листовке оппозиционеры, ожидавшие от правящей фракции самых экстремальных шагов по отношению к Троцкому, предупреждали: "Если товарища Троцкого попытаются убить, за него отомстяти Возлагаем личную ответственность за его безопасность на всех членов Политбюро" [2] .
Оглушенный истерическими криками о терроре, Копелев не поставил перед собой вопрос: зачем оппозиционерам понадобилось теперь убивать Кирова? Он не сомневался в справедливости призывов в связи с первым процессом Зиновьева и Каменева и вспомнил, что "лет шесть назад считал себя единомышленником тех, кто уже тогда готовился воевать против партии, против советской власти". Наряду со "стыдом" за эту страницу своей биографии, его разъедал "страх - мучительное сознание, что теперь и на меня могут смотреть с подозрением, с недоверием" [3] .
