страница №1
XXIXНеравенство, привилегии и роскошь
В условиях ужасающей нищеты основной массы трудящихся бюрократия настойчиво стремилась к выделению привилегированных слоев рабочего класса и колхозного крестьянства для укрепления социальной базы своего режима. В первые годы пятилетки таким привилегированным слоем стали "ударники". Говоря об усилении неравенства не только между бюрократией и рабочим классом, но и внутри рабочего класса, корреспондент "Бюллетеня" приводил примеры привилегий ударников в натуральном снабжении. "На заводе, рядом работают два рабочих, одинаковой профессии, одинаковой квалификации и разряда, но один из них - ударник, другой - "просто" рабочий. Ударник не только получает в первую голову материалы в производстве, но и паек, притом более жирный паек. На некоторых предприятиях дошли до таких безобразий, как организация двух столовых: получше - для ударников, похуже - для "простых" рабочих" [1] .
Такая практика широко пропагандировалась не только печатью, но и высшими партийными руководителями. В выступлении на совещании московского партийного актива Каганович подводил идеологическую базу под привилегии "ударников" следующим образом. Он рассказал о своей беседе с рабочим, задавшим вопрос: "Почему ударнику дали пальто, а мне, неударнику, не дают?" "А ты пойди в ударную бригаду и тебе дадут", - ответил Каганович. Приведя этот пример, Каганович с пафосом заявил: "Вы видите, как отсталый рабочий, который не интересуется ударным движением, должен был призадуматься над тем, что такое ударное движение и как он может приблизиться к нему. Это, безусловно, огромный фактор в поднятии производительности и в перевоспитании отсталых рабочих. "Что пальто является "огромным фактором", особенно зимою, в этом сомнений быть не может, - иронически комментировал эти слова автор письма, - но что назначение его не предохранять его бренное тело от стужи, а, видите ли, "перевоспитывать отсталых рабочих" - в этом можно усомниться. И куда только не заводит бюрократическое мышление" [2] .
В первые годы пятилетки неравенство выражалось также в создании закрытых распределителей и кооперативов, прикрепление к которым крайне жестко ранжировалось в зависимости от социального статуса. Корреспондент "Бюллетеня" сообщал, что существуют три основные категории кооперативов: для индустриальных рабочих, неиндустриальных рабочих и служащих. Помимо этого "существует еще целый ряд закрытых распределителей: для дипломатов (неограниченно), для иностранных специалистов, для крупных бюрократов и т. д. Все это дифференцировано соответственно чинам и постам" [3] .
Поскольку в условиях хронического товарного голода, карточной системы и разнообразных систем закрытого снабжения деньги утрачивали свою функцию всеобщего эквивалента, при поступлении на работу, как сообщалось в одном из писем, "никто не интересуется жалованьем. Первый вопрос: "Распределитель есть? Какой?". Однако и в распределителях почти ничего нет; исключение лишь - распределители для самого узкого круга" [4] .
Восстановление свободной торговли на базарах и открытие коммерческих магазинов означало "реабилитацию рубля", повышение роли заработной платы в дифференциации материального положения различных социальных слоев. Одновременно резко возросли различия в уровне заработной платы, которые в годы нэпа сознательно сдерживались правительственной политикой. В 1926-27 годах установленный максимум годового дохода специалиста превышал в 3,5 раза средний годовой доход чернорабочего. Такой максимум имели всего 0,3 % лиц, получавших заработную плату. После появления "шести условии" Сталина ограничения в дифференциации заработной платы были ликвидированы.
В 1931 году были отменены, с одной стороны, закон, запрещавший платить занятым на сдельной работе менее двух третей среднего уровня зарплаты, и с другой стороны, закон, согласно которому рабочий, превышающий нормы выработки, мог получать сверх тарифа не более 100 % обычной нормы зарплаты.
Тогда же был аннулирован закон, согласно которому специалисты, работающие по совместительству (которое было тогда широко распространено), могли получать лишь в полтора раза больше установленного максимума зарплаты. Эта мера явилась составной частью новой сталинской политики по отношению к интеллигенции. В 1931 году Сталин в качестве одного из "шести условий" призвал создать "ядру командного состава нашей промышленности" "соответствующую обстановку, не жалея для этого денег" [5] . Рассказывая о практическом претворении этого лозунга в жизнь, корреспондент "Бюллетеня" отмечал, что техническую интеллигенцию "превращают в высшую, привилегированную категорию, стоящую над рабочим и колхозником и приближающуюся к партсовбюрократии" [6] .
В формировании новых привилегированных групп важную роль сыграла постепенная отмена партмаксимума. В 1920 году было принято постановление ВЦИК, устанавливавшее единую фиксированную тарифную сетку зарплаты для всех коммунистов, включая партийных, советских, профсоюзных и хозяйственных руководителей. Максимальный уровень их окладов не должен был превышать зарплату высококвалифицированного рабочего. Ограничение доходов коммунистов определенным потолком сохранялось в первые годы нэпа. Так, в 1924 году директор завода - коммунист получал 187,9 руб., а такой же директор-беспартийный - 309,5 руб. Высокооплачиваемые коммунисты должны были в обязательном порядке отчислять определенную часть зарплаты в фонд взаимопомощи остронуждающимся членам партии. Постановлением ЦК ВКП(б) от 7 мая 1928 года партмаксимум был определен в размере 2700 руб. в год. Это, однако, не означало, что член партии не мог зарабатывать больше этой суммы, например, в случае получения авторских гонораров. Но он был обязан сдавать в партийную кассу 20 % "с первых 2700 руб. излишка" (т. е. с суммы, превышающей партмаксимум), 30 % - с суммы излишка от 2700 до 5400 руб. и 40 % - с суммы излишка, превышающего 5400 руб.
Фактическая отмена партмаксимума произошла в конце 1929 года, а официально он был ликвидирован секретным постановлением Политбюро от 8 февраля 1932 года. Даже Е. Варга, занимавший в 20-30-е годы ответственные партийные посты, вспоминал, что ему неизвестно время отмены партмаксимума, о самом существовании которого умалчивалось во всех сталинских и послесталинских учебниках по истории партии. Однако он со всей определенностью подчеркивал, что после отмены партмаксимума в 30-е годы "началось радикальное расслоение советского общества, в зависимости от окладов. Один за другим - в соответствии с их значением для режима Сталина - выделялись привилегированные слои" [7] .
При всех своих зигзагах социальная политика сталинизма продолжала использовать экономические основы, заложенные Октябрьской революцией, в интересах привилегированных групп общества. Идеологическим обоснованием этой политики служило объявление "распределения по труду" не выражением буржуазного права в переходный период от капитализма к социализму, как полагали Маркс и Ленин, а "основным принципом социализма". Характерно, что после смерти Сталина каждый последующий лидер партии, подвергая безжалостной критике политику и идеологические догмы своего предшественника, сохранял в неприкосновенности этот главный "теоретический" постулат сталинизма.
В условиях централизованно регулируемых государством пропорций в оплате труда, защита "распределения по труду" служила обеспечению завышенной оплаты тех категорий работников, которые оказывались наиболее "нужными" для стабильности и упрочения господствующего режима.
Левая оппозиция исходила из того, что после победы социалистической революции социального равенства нельзя достигнуть одним скачком. Троцкий отмечал, что неравенство в форме дифференцированной заработной платы, премий и т. д. диктуется интересами развития производственных сил и объективно выступает в переходный период "буржуазным орудием социалистического прогресса" [8] . Само государство остается нужным после ликвидации эксплуататорских классов именно потому, что еще продолжают действовать буржуазные нормы распределения. Органом этого распределения служит бюрократия. Это означает, что даже революционная бюрократия остается в известной степени буржуазным органом в государстве переходного периода. Решающее значение для оценки социальной природы общества является, однако, не статика, а динамика социальных отношений, т. е. основная тенденция, направленность социального развития общества: развивается ли оно в сторону равенства или в сторону роста привилегий.
Именно такой ход рассуждений характерен для написанного в начале 60-х годов "Завещания" Е. Варги, одного из сохранившихся в СССР мыслящих марксистов, не отравленных сталинистской социальной демагогией. Варга - в прошлом венгерский революционер, с 20-х годов находившийся в эмиграции в СССР, стал советским академиком, создателем научной школы в области изучения мировой экономики и мировой политики. Его предсмертные записки представляют размышления над причинами социального перерождения советского общества.
Рассматривая главные аргументы сторонников "основного принципа социализма", согласно которым более производительный труд должен, по Марксу, более высоко оплачиваться и что квалифицированный труд "многократно" превосходит по своему значению для общества труд неквалифицированный, Варга выдвигал два возражения против этих аргументов. Во-первых, Маркс никогда не уточнял того, сколько времени должен длиться переход от "от оплаты по труду" к коммунизму; но во всяком случае он "конечно, не думал о сроке в 46 лет, которому не видно конца". Во-вторых, Маркс оставлял открытым вопрос о допустимых разрывах в оплате труда различных категорий работников. Комментируя положения Маркса о неравной оплате за неравный труд, Ленин утверждал, что "товарищи, освобожденные от физического труда, должны получать вдвое больше квалифицированного рабочего - не более". Между тем в начале 60-х годов "рабочий совхоза зарабатывал в месяц 30-50 рублей; академик приблизительно 1000 рублей, т. е. в 20-30 раз больше" [9] .
Нетрудно убедиться, что Варга, исходя из основных положений марксистско-ленинской теории, очищенной от сталинистских напластований, приближался в этом вопросе к позиции Троцкого, подчеркивавшего в 30-е годы, что "по условиям повседневной жизни, советское общество уже сейчас делится на обеспеченное и привилегированное меньшинство и прозябающее в нужде большинство, причем на крайних полюсах неравенство принимает характер вопиющих контрастов" [10] .
Размышления Варги совпадают с положениями Троцкого и в той их части, где речь идет о причинах, по которым в СССР не велась разработка статистики доходной и имущественной дифференциации.
Троцкий подчеркивал, что сталинская бюрократия, страшась обнажения реальной природы существующих социальных отношений, камуфлирует их понятиями, взятыми из социалистического словаря, прибегает не только к судебным, но и к статистическим подлогам.
"Казалось бы, в рабочем государстве данные о реальной заработной плате должны бы особенно тщательно изучаться; да и вся вообще статистика доходов, по категориям населения, должна бы отличаться полной прозрачностью и общедоступностью. На самом деле как раз область, затрагивающая наиболее жизненные интересы трудящихся, окутана непроницаемым покровом. Бюджет рабочей семьи в Советском Союзе, как это ни невероятно, представляет для исследования несравненно более загадочную величину, чем в любой капиталистической стране. Упорное молчание на этот счет источников и авторитетов так же красноречиво, как и их шеголянье ничего не говорящими суммарными цифрами" [11] .Суммарные, равно как и средние цифры заработной платы, доходов и т. д., которыми пользуется советская статистика, - это арифметические фикции, призванные замаскировать жестокое и всевозрастающее неравенство в уровне жизни. В цивилизованных странах этот метод давно оставлен, поскольку уже не способен никого обмануть.
Спустя четверть века Е. Варга также констатировал, что в Советском Союзе не существует никакой статистики, касающейся распределения доходов по различным слоям населения. Поэтому никто не знает, каковы реальные доходы тех, кто принадлежит к правящему слою - верхушке бюрократии; как велика доля национального дохода, которую получает бюрократия [12] .
Сокрытие данных о социально-имущественной дифференциации призвано было замаскировать источники несправедливого неравенства, которые в основном сводились к следующему:
1) объем и качество труда, особенно в тех сферах, где трудно выработать критерии его объективной оценки, определялись не профсоюзами и другими органами рабочего самоуправления, а бюрократией, волевым способом устанавливающей тарифы и расценки;
2) труд приравнивался к социальному статусу, т. е. оплата в зависимости от объема и квалификации труда подменялась произвольно устанавливаемыми статусными привилегиями.
Эти привилегии жестко ранжировались и в среде самой бюрократии, т. е. устанавливались в соответствии с формальным рангом аппаратчика. Сообщая о значительном повышении партмаксимума, корреспондент "Бюллетеня" добавлял: "Кроме того, имеется несколько "максимумов": дифференциация самая тонкая. Например, член ЦК профсоюза получает меньшее жалованье, чем член президиума того же ЦК. Между тем оба работают рядом и на одинаково ответственной работе. То же самое с получением продуктов: здесь в среде ответственных работников устроены десятки категорий. Все это не только углубляет неравенство, но и создает новый дополнительный стимул для продвижения вперед по бюрократической лестнице" [13] .
Насаждение жестко иерархизированных привилегий призвано было вытравить из жизни нравственные принципы большевизма - ориентацию на социальное равенство, готовность бескорыстно и самоотверженно трудиться, беззаветную отдачу общему делу, личную скромность и даже своего рода аскетизм, отношение к материальным благам как второстепенному фактору по сравнению с социальными и духовными ценностями. Привычными стали повышенные оклады, пайки, распределяемые по иерархическим категориям, "специальные" санатории и лечебные учреждения, расселение новой элиты в домах, построенных по особым проектам. Все эти привилегии нарастали, как лавина, именно в то время, когда на основную массу населения падало бремя голода или жалкого полуголодного существования. В экономических условиях, во многом сходных с условиями эпохи "военного коммунизма", возникли принципиально иные социальные отношения и принципиально иная идеология: необходимость всем членам общества разделять тяготы и лишения, порожденные экстремальным экономическим положением страны, рассматривалась как проявление "левацкой", "мелкобуржуазной уравниловки".
Описание и анализ процессов, связанных с борьбой против "уравниловки", стали одним из лейтмотивов писем, публиковавшихся в 1932 году в "Бюллетене оппозиции". В одном из номеров за этот год была опубликована специальная сводка писем под заглавием "Бюрократия и борьба с уравниловкой". В них подчеркивалось, что усиление неравенства в условиях жизни освящается особой идеологией, которая "добивает и разрушает старую идеологию. "Уравниловка" стала предметом издевательств. Уравнительная оплата именуется не иначе как "кулацкой" и В этой теории бюрократия нашла впервые открытое и боевое оправдание своего привилегированного положения. По многим наблюдениям я полагаю, что этот побочный результат борьбы с уравниловкой имеет очень большое значение в смысле дальнейшего морального отчуждения бюрократического слоя от рабочих масс" [14] .
В письмах обращалось внимание и на то, что бесконтрольное командование бюрократии сочеталось со все более откровенной коррупцией. "Бюрократия и бюрократизм не теоретические понятия, а социальные и бытовые факты. Бюрократия командует, т. е. позволяет, запрещает, приказывает, думает за всех (плохо думает). Бюрократия назначает на все должности, и назначает чаще всего "своего" человека. Непотизм, или по-русски кумовство, цветет самыми ядовитыми цветами" [15] .
Пропасть между жизненным положением новой советской элиты и основной массы народа особенно усугубилась в годы первой пятилетки, когда сталинские методы индустриализации и коллективизации привели к резкому падению уровня жизни рабочего класса и колхозного крестьянства, не говоря уже о "раскулаченных", лишенных даже самых необходимых средств существования. Именно в годы массового голода, унесшего миллионы жизней, резко возросли привилегии "верхов" новой советской иерархии. К ним относились не только верхние слои партийной, советской и хозяйственной бюрократии, командный состав армии и органов ОГПУ, но и верхушка научной, технической и творческой интеллигенции. Огромными окладами, премиями, закрытыми распределителями эти слои привязывались к сталинскому режиму. Представители этих слоев стали жить в материально-бытовом отношении совершенно иначе, чем остальное население, на которое падало бремя неслыханных экономических трудностей, переживаемых страной.
Неуклонный рост неравенства вызывал динамичные изменения в его восприятии, особенно в привилегированных группах, испытывавших радость по поводу возможности освободиться от спартанских ограничений, действовавших в первое послереволюционное десятилетие. Создание особой жизненной обстановки формировало у представителей этих групп психологию социальной исключительности, вытравляло эгалитарные настроения, характерные в прошлом для русской демократической и революционной интеллигенции. В этих условиях лишь наиболее честные и мужественные деятели культуры осознавали, что разительный отрыв покровительствуемых групп от народа по материальным условиям жизни - следствие грубого и откровенного подкупа, оплачиваемого самыми тяжкими для подлинного интеллигента жертвами: сервилизмом и утратой духовной свободы. Нельзя не почувствовать первоначального прорыва к пониманию этого в словах, произнесенных Б. Пастернаком на I съезде советских писателей: "Если кому-нибудь из нас улыбнется счастье, будем зажиточными (но да минует нас опустошающее человека богатство). Не отрывайтесь от масс, - говорит в таких случаях партия и Не жертвуйте лицом ради положения - скажу я в совершенно том же, как она, смысле" [16] .
Основная часть населения воспринимала новые доходные и имущественные различия с чувством глубокого возмущения. Нельзя согласиться с современным социологом Л. Гордоном, который сглаживает остроту этого восприятия, утверждая, что "соотношения, при которых практически все инженеры и ученые получали заметно больше рабочих, а последние - больше колхозников, когда на оборонных заводах и у командного состава армии оклады были выше, чем на гражданских предприятиях или в учреждениях культуры и обслуживания, - эти соотношения воспринимались как само собой разумеющиеся. Что же касается наиболее произвольных различий в сфере распределения, имевших характер привилегий, они распространялись в те годы на очень узкий круг работников и находились по существу вне поля зрения народных масс" [17] .
На деле эти "произвольные различия" воспринимались с негодованием рядовыми тружениками и одновременно - с "пониманием" поднимавшимися по карьерной лестнице бюрократами, купавшимися в привилегиях и щедро раздаривавшими их за государственный счет "знатным людям", призерам многочисленных политических кампаний. Некоторые ракурсы такого полярного восприятия представлены в автобиографической повести А. Авдеенко "Я люблю", где приводится выразительный диалог между руководителем индустриального гиганта Быбочкиным и молодым рабочим, прославившимся в ходе щедро разрекламированной кампании по "призыву ударников в литературу". Быбочкин "тревожится, одет ли я и обут, как положено знатному человеку. Если б он вот этак встречал каждого рабочего!.. Облюбованному, выставочному образцу легче угождать, чем заботиться обо всех".
"Идеология" Быбочкина, с восторгом воспринимающего происходящие в стране социальные перемены, наглядно проступает в разговоре по поводу главного подарка, даруемого им "знатному человеку":
" - Приготовил я семейные апартаменты. Три комнаты со всеми причиндалами. Хоть сейчас перебирайся!
- А не многовато ли это для двоих - целые апартаменты?
- Заслужил! Как аукнется, так и откликнется. Страна умеет ценить своих героев.
Вот он какой добренький за счет народа! Интересно, чем он еще козырнет? Спрашиваю:
- А что скажут люди, живущие в бараках и землянках, когда узнают, что я переселился в хоромы?