страница №1
XIIПоражение "правых"
Уже в 1928 году, когда четко обозначился раскол в Политбюро, Сталин вернулся к методам фракционной конспирации против его меньшинства, которые были с успехом использованы правящими фракциями в борьбе с левой оппозицией. Сталинская группа в Политбюро стала собираться по понедельникам для предварительного обсуждения вопросов без участия Рыкова, Бухарина и Томского, а по четвергам заранее предрешенные на этих фракционных совещаниях решения формально утверждались большинством голосов на официальном заседании Политбюро. В свою очередь сразу же после заседаний Политбюро Бухарин встречался со своими учениками (единственным фракционным образованием, которое он решился сохранить) и информировал их о происходившем на этих заседаниях.
Однако силы двух верхушечных фракций были чересчур неравны. По команде фракционного штаба Сталина, державшего в своих руках весь партийный аппарат, во второй половине 1928 года все партийные организации страны стали выносить резолюции с осуждением "правого уклона" как главной опасности, не называя пока по имени его носителей. Голосовавшие за эти резолюции члены партии по-прежнему ничего не знали о разногласиях внутри Политбюро. Те же, кто были близки к лидерам "правых", невольно вспоминали оценку Троцким "единодушия" подобных собраний. Рассказывая об этом этапе борьбы против "правого уклона", А. Авторханов писал: "Пущенная в ход Агитпропом ЦК успокаивающая формула гласила лишь: "Голосуйте за Сталина - не ошибетесь". Наиболее ретивые из нас отвечали на это формулой Троцкого: "не партия, а голосующее стадо Сталина" [1] .
В последние месяцы 1928 года Сталин нанес по "правым" несколько новых ударов, направленных на подрыв влияния Бухарина в Коминтерне и Томского в ВЦСПС. 19 декабря впервые после VI конгресса Коминтерна в работе Президиума ИККИ приняли участие Сталин и Молотов. Сталин выступил с речью, в которой заявил, что недопустимо "терпеть дальше такие "порядки", когда правые отравляют атмосферу социал-демократическим идейным хламом и а примиренцы льют воду на мельницу правых" [2] . В качестве "примиренцев" на заседании Президиума были осуждены наиболее близкие к Бухарину деятели Коминтерна: Эмбер-Дро и Серра (А. Таска). Этим была открыта полоса новых расколов и исключений "правых" из западных коммунистических партий.
Наиболее принципиальные и дальновидные зарубежные коммунисты, пришедшие к выводу, что Сталин разрушает Коминтерн, пытались предостеречь руководство своих партий от беспрекословного послушания сталинскому диктату. В январе 1929 года, после выезда из Москвы, Таска, работавший представителем Итальянской компартии в Коминтерне, направил в ЦК своей партии письмо, в котором говорилось, что "Коминтерна не существует", поскольку он "у Сталина в кулаке". "Сталин - "учитель и хозяин", который руководит всем, - писал Таска. - Находится ли он на высоте положения? По плечу ли ему такая ответственность? Я отвечаю прямо: Сталин неизмеримо ниже. Посмотрите на все, что он совершил, вы не найдете в этом ни одной его мысли. Он переваривает чужие идеи, которые крадет и потом представляет в схематической форме, производящей впечатление силы мысли, какой в действительности нет. Для него идеи - пешки, которыми он пользуется, чтобы выиграть партию за партией и Сталин занимается плагиатом, ибо он не может ничего другого, он интеллектуально посредственен и бесплоден, поэтому он втайне ненавидит интеллектуальное превосходство Троцкого, Бухарина и др., не может им его простить, использует их идеи от случая к случаю сообразно обстановке и, присвоив их, переходит в наступление против обворованных, потому что ему важны не принципы, а монополия власти и Он ликвидатор (покуда у него развязаны руки) самого духа Октябрьской революции. Между Лениным и Сталиным лежит пропасть не количественная, а качественная. Я считаю, что самое большое несчастье, которое могло постичь Советскую Россию после смерти Ленина, - это сосредоточение власти в руках Сталина. И русская партия, и все мы очень дорого заплатим за то, что не учли ясные указания Ленина на его счет" [3] .
После этого письма Таска был исключен из ИКП. Руководство Итальянской компартией перешло к Тольятти, который все более проявлял себя верным сталинцем. Еще в 1926 году Тольятти не выполнил поручения Грамши, который передал ему адресованное Центральному Комитету ВКП(б) письмо, осуждавшее методы борьбы правящей фракции против левой оппозиции. Тольятти показал это письмо лишь Бухарину и последовал совету последнего не передавать его официально в ЦК, поскольку, по словам Бухарина, это вызвало бы необходимость ответа и привело бы к ухудшению отношений между ИКП и ВКП(б). Поддержав по ряду вопросов Бухарина на VI конгрессе, Тольятти в ближайшие месяцы, когда Бухарин был подвергнут ожесточенной травле, присоединился к ней, осуществив, по словам Л. Лонго, "передислокацию" [4] .
Добившись фактически полного подрыва позиций Бухарина в Коминтерне, сталинская фракция перешла в наступление на Томского. На VIII съезде профсоюзов, проходившем в конце декабря 1928 года, Каганович предложил коммунистической фракции съезда признать работу руководства ВЦСПС неудовлетворительной, что означало бы переизбрание Томского с поста председателя ВЦСПС. Хотя это предложение было отвергнуто и Томский был переизбран на этот пост, в президиум ВЦСПС был введен Каганович [5*] . Расценив этот факт как создание в ВЦСПС "двоецентрия", Томский подал в отставку. Одновременно в знак протеста против назначения "политкомиссаров" в "Правду" и ИККИ подал в отставку со своих постов в этих органах и Бухарин.
Тем не менее "тройка", хорошо помнившая о горьком опыте прошлых оппозиций, по-прежнему уклонялась от вступления в открытый бой со Сталиным. Впервые выступить со своими программными документами она решилась, лишь будучи спровоцирована Сталиным на такой шаг. Для вынесения разногласий на рассмотрение партийной верхушки Сталин выбрал выгодный для него момент появления "троцкистской" листовки с "Записью Каменева". Сразу же после этого Бухарин и Каменев были вызваны в ЦКК, где с оговорками признали правильность содержания "Записи" и назвали листовку "троцкистской интригой".
Только тогда Сталин, давно уже знавший о содержании беседы Бухарина с Каменевым, созвал объединенное заседание Политбюро и Президиума ЦКК, где впервые выложил этот свой козырь. На этом заседании, состоявшемся 30 января, он сфокусировал внимание на том, что, вопреки неоднократному подписанию совместных заявлений об отсутствии в Политбюро разногласий, Бухарин при поддержке Рыкова и Томского вел закулисные переговоры с группой Каменева об изменении хозяйственной политики и состава Политбюро.
В этих крайне неблагоприятных для них условиях Бухарин, Рыков и Томский сделали попытку перейти в контрнаступление, обвинив сталинскую группу в продолжении авантюристического курса в экономике, насаждении бюрократизма в партии и разложении Коминтерна. Особенно острый характер носило выступление Бухарина, который зачитал заявление, констатировавшее, что сталинцы нарушили решения июльского и ноябрьского пленумов о прекращении чрезвычайных мер и поддержке индивидуального бедняцко-середняцкого хозяйства. Хотя и не предвидя осуществления "сплошной коллективизации" (о которой пока Сталин не вел речи), Бухарин подчеркнул, что "страна терпит недостаток в хлебе не благодаря развитию колхозов, а несмотря на это развитие; этот недостаток хлеба будет обостряться, если все успехи нашей политики в деревне на ближайшие годы мы свяжем только и исключительно с успехами колхозного движения, которое, конечно, нужно всячески и всемерно поддерживать. Простой арифметический расчет показывает нам, что в ближайшие годы они (колхозы и совхозы) не смогут быть основным источником хлеба. Основным источником будут еще долгое время индивидуальные хозяйства крестьян" [6] .
В своем заявлении Бухарин впервые связал накопление хозяйственных ошибок, ввергших страну в крайне тяжелое экономическое положение, с невыносимым партийным режимом, при котором коренные хозяйственные вопросы "держатся под спудом. Вот почему вся партия их обсуждает, но "про себя", по два, по три человека. Вот почему у членов партии создалась тоже двойная линия: один счет - "для души", другой - "для себя". Посещение собраний, единодушное голосование, принятые официальные формулы становятся ритуалом, необходимой партийной церемонией" [7] . Утвердившийся в ВКП(б) командный стиль руководства господствует и в Коминтерне, где к братским партиям вместо убеждения применяются методы окрика, ведущие к отколам инакомыслящих. Все эти обвинения Бухарина сталинцы встречали возгласами: "Где ты это списал, у кого? У Троцкого!" [8]
Действительно, Бухарин незаметно для себя почти дословно повторял "троцкистскую" критику партийного и коминтерновского режима. Однако при этом он настойчиво твердил, что никто не загонит его на путь фракции, что он выступает лишь за прекращение борьбы и нахождение общего языка в Политбюро, возвращение от "маленькой политики" к большой политике, которая в кризисные ситуации "говорит рабочему классу правду о положении , ставит ставку на массы и " [9] .
Сложность ситуации, в которой оказался Бухарин, усугублялась тем, что ему пришлось давать объяснения в связи с главным обвинением в его адрес - в попытке организации "блока с троцкистами против партии и ее ЦК". После "обмена мнениями" на заседании Политбюро и Президиума ЦКК была создана комиссия во главе с Орджоникидзе для рассмотрения заявления Бухарина и вопроса о его переговорах с Каменевым. Комиссия предложила "компромисс": Бухарин должен был осудить свои переговоры с Каменевым и признать, что его обвинения в адрес большинства Политбюро "сказаны им сгоряча, в пылу полемики"; в обмен на это все документы, связанные с "Записью" Каменева, и стенограммы речей, сказанных на заседании, будут "изъяты из употребления", а Бухарину будут обеспечены "все те условия, которые необходимы для его нормальной работы на постах ответственного редактора "Правды" и секретаря ИККИ" [10] . Это предложение Бухарин, Рыков и Томский отклонили, заявив, что не могут изменить свои взгляды, а поэтому прекращают борьбу и подают в отставку.
На следующем заседании Политбюро и Президиума ЦКК, состоявшемся 9 февраля, "тройка" представила свое совместное заявление. В ней она расценивала подготовленный комиссией проект резолюции, воспроизводящий сталинские оценки ее взглядов и поведения, как попытку отсечь ее от руководства и политически уничтожить. Отвергая обвинение в фракционности, Бухарин, Рыков и Томский заявляли, что никогда не выступали против решений ЦК, а боролись лишь против искажения сталинской группой этих решений в духе "чрезвычайщины". Они протестовали против того, чтобы "единолично решались вопросы партийного руководства", чтобы Сталин и партия рассматривались как "равновеликие величины", а любая критика Сталина расценивалась как выступление против партии и ЦК.
Таким образом, и в вопросе о Сталине тройка теперь повторяла то, что говорила левая оппозиция. Однако, в отличие от последней, она не решалась требовать смещения Сталина с поста генсека. "Мы думаем лишь, - говорилось в февральском заявлении, - что тов. Сталину нужно учесть совет (очень мудрый), данный Лениным, и не отступать от коллективности в руководстве. Мы считаем, что тов. Сталина, как и каждого другого члена Политбюро, можно и должно поправлять, не рискуя за это быть превращенным во "врага партии". Обеспечить подобные элементарные условия для работы членов Политбюро - вот задача ЦК и ЦКК" [11] .
В своем заявлении "тройка" выражала беспокойство по поводу того, что "вся страна мучается над вопросами хлеба и снабжения, а конференции пролетарской партии молчат". В то же время распространяется "град слухов об уклонах (в одних и тех же словах и миллионы слухов и слушков о правых - Рыкове, Бухарине, Томском и т. д.)". Учиняемое над ними судилище представляет настоящую "дрейфусиаду", "прямое издевательство над элементарными правилами ведения дел" в партии [12] .
Новое заявление тройки возлагало на сталинскую фракцию ответственность за тяжелое экономическое и финансовое положение страны, выражающееся в полуголоде в ряде районов, остром недостатке сырья и промтоваров, признаках инфляции и трудной ситуации с валютными средствами. Критикуя сталинскую теорию "дани", заявление указывало, что "дань есть категория эксплуататорского хозяйства. Если крестьянин платит дань, значит, он данник, эксплуатируемый, угнетенный, значит, он, с точки зрения государства, не гражданин, а подданный". Лозунг "дани" представляет идеологическое увековечение чрезвычайных мер и "основание для перехода от наступления на кулачество к наступлению на мелкое и мельчайшее крестьянское производство" [13] .
Выступление "тройки" с программным заявлением Сталин расценил как свидетельство наличия "особой группы Бухарина в составе Бухарина, Рыкова и Томского", которую якобы ее члены раньше скрывали от партии, а теперь решили легализовать, чтобы обеспечить себе свободу фракционной деятельности.
Если всего два месяца назад Сталин говорил о принципиальном отличии "Заметок экономиста" от позиции Фрумкина, то теперь он высказался прямо противоположным образом, назвав "Заметки экономиста" "антипартийной эклектической статьей, рассчитанной на замедление темпа развития индустрии и изменение нашей политики в деревне в духе известного письма Фрумкина". Тезис о "военно-феодальной эксплуатации деревни" Сталин объявил "смехотворным", понадобившимся Бухарину для того, чтобы "взять под свою защиту кулаков, смешав при этом и свалив в одну кучу трудовое крестьянство и кулачество" [14] .
Заявив, что угрозой отставки "группа Бухарина требует, чтобы партия коренным образом изменила свою политику в духе платформы этой группы", Сталин "присоединился" к требованию "большинства товарищей" о решительном отклонении отставки. Поскольку Рыков отказался от отставки, Сталин сосредоточил удар на Бухарине и Томском, заявив об их "нынешних преступлениях", выражающихся в попытке создать новую оппозиционную платформу. Назвав "тройку" "правоуклонистской, капитулянтской группой, ратующей не за ликвидацию капиталистических элементов города и деревни, а за их свободное развитие", Сталин утверждал, что "мы, большинство ЦК, ведем себя в отношении бухаринцев слишком либерально и терпимо, что мы тем самым, может быть, поощряем невольно их фракционную, антипартийную "работу" [15] .
Как было указано в резолюции апрельского пленума ЦК, "объединенное заседание Политбюро ЦК и Президиума ЦКК не имело возможности оценить заявление Бухарина, Томского и Рыкова от 9 февраля 1929 года, представляющее собой фракционную платформу" [16] . На основании этого можно сделать вывод, что сталинская группа отказалась обсуждать это заявление, а просто проштемпелевала резолюцию, подготовленную комиссией Орджоникидзе. В первом ее разделе "Закулисные попытки т. Бухарина к организации фракционного блока против ЦК" беседа с Каменевым именовалась "фракционным актом" Бухарина и Сокольникова, а поведение Рыкова и Томского, "скрывших от ЦК и ЦКК о факте известных им закулисных переговоров т. Бухарина с т. Каменевым", объявлялось "совершенно недопустимым".
Во втором разделе "Куда растет фракционная деятельность т. Бухарина" утверждения о бюрократизации партии, отсутствии внутрипартийной демократии и т. д. квалифицировались как переход на позицию Троцкого, демонстрирующий "всю глубину падения т. Бухарина" [17] .
Резолюцию "По внутрипартийным делам" было решено передать на рассмотрение предстоящего пленума ЦК и разослать в республиканские и губернские партийные комитеты. После принятия этой резолюции Бухарин и Томский вновь заявили о своей отставке, что дало спустя несколько месяцев основание апрельскому пленуму ЦК обвинить их в нежелании подчиниться решениям Политбюро, требовавшим от них отказа от политики отставок.
"Тройка" оказалась обреченной на то, чтобы ждать своего окончательного "разгрома" на очередном пленуме ЦК, в преддверии которого развернулась новая кампания по критике "правого уклона". Если раньше эта критика носила безличный характер, то теперь местные партийные конференции стали выносить решения с резким осуждением Бухарина, Рыкова и Томского (пока еще без публикации этих решений в печати).
Удар персонально по Бухарину был дополнен решением Президиума ИККИ от 9 марта, в котором ему выражалось политическое недоверие и содержалась просьба к Политбюро ЦК ВКП(б) об освобождении его от работы в Коминтерне.
О создании гнетущей атмосферы вокруг бухаринской группы свидетельствует заявление члена ЦКК М. И. Ульяновой, направленное апрельскому пленуму ЦК и ЦКК. Ульянова, не имевшая возможности из-за болезни присутствовать на пленуме, напоминала в этом письме о ленинском Завещании и содержавшейся в нем мысли о том, что "не одна из личностей, а только коллегиальная работа может обеспечить правильное руководство и единство партии". Ульянова подчеркивала, что дискредитация трех крупнейших деятелей партии, которая приведет раньше или позже к их выводу из Политбюро, "является угрозой этому коллективному руководству". Напоминая предупреждения Ленина о "возможностях раскола сверху", она замечала, что в случае "проработки" и отсечения трех членов Политбюро "в партии неизбежно сократятся возможности для проявления критической мысли: слишком легко всякая самокритика и критика партийных органов и должностных лиц превращается в "уклоны". Наконец, Ульянова обращала внимание на несоответствие между официальной оптимистической информацией о положении в стране и тревожными письмами с мест, сообщавшими о нарушениях законности в деревне, ухудшающемся продовольственном положении в городах и т. д. "Я считаю заслугой т.т. Рыкова, Томского и Бухарина, что они ставят перед партией эти большие вопросы, а не замалчивают их, - писала Ульянова. - Поэтому и я прошу довести до сведения Пленума, что я голосую против вывода этих троих товарищей или кого-либо из них порознь из Политбюро, против их осуждения и дискредитации" [18] . Однако это письмо на пленуме не было оглашено, а было возвращено Ульяновой председательствующим Рудзутаком под предлогом того, что в проекте резолюции пленума не содержалось предложений о выводе Рыкова, Бухарина и Томского из Политбюро.
Объединенный пленум ЦК и ЦКК открылся 16 апреля. Тон беззастенчивой травле "правых" был задан докладом "О внутрипартийных разногласиях", с которым выступил главный помощник Сталина по "борьбе с оппозициями" Ярославский. Этот тон был с особым рвением поддержан молодыми, рвущимися к власти сталинцами, например, Ждановым, который недвусмысленно предупреждал бухаринцев: "Мы разделались с троцкистами, партия в целом разделается с вами, если вы не подчинитесь и не признаете ошибки" [19] .
Однако Бухарин, Рыков и Томский отказались от публичного покаяния. Они вновь протестовали против обвинений во фракционности, напоминая, что даже в ответ на развернутую против них травлю они ни разу публично не выступали против линии большинства Политбюро. Апеллируя к элементарным принципам внутрипартийной демократии, Рыков доказывал, что борьба мнений в ЦК и Политбюро отнюдь не противоречит единству партии. В речи, произнесенной непосредственно перед голосованием резолюции, он говорил: "Я забочусь отнюдь не о себе: никаких элементов какой-либо самозащиты ни у меня, ни у Бухарина, ни у Томского нет. Принимаемая по отношению к нам установка может навредить нам, нас убить политически: партия может и имеет право это сделать. Я боюсь, однако, что она может чрезвычайно навредить всей партии, став исходным пунктом для совершенно нового этапа в организации руководства и жизни всей партии" [20] .
Одним из самых решительных оппозиционных выступлений на пленуме была речь Угланова, который критиковал сталинцев за нежелание признать свои ошибки в руководстве экономикой и проведении хлебозаготовок. Угланов говорил о чувстве "непогрешимости", возникшем у "отдельных членов Политбюро", и резко возражал С. Косиору, заявившему, что "нельзя допустить, чтобы у нас в Политбюро были свободные критики". С особым возмущением Угланов осуждал прозвучавшие на пленуме требования вывести "тройку" из Политбюро. "Храбрый товарищ Постышев, - заявил Угланов, - выступил и говорил: "возьмем и выгоним трех вождей, партия и без вождей теперь управится с руководством страной" и Отсечение Рыкова, Томского и Бухарина поведет несомненно к ослаблению руководства нашей страной и международной революцией. Удар по этим товарищам приведет к оскудению теоретической мысли в нашей партии" [21] .
Наиболее заостренным выступлением против сталинской фракции была речь Бухарина, продолжавшаяся несколько часов. В этой речи в последний раз была развернуто изложена позиция бухаринской группы.
Бухарин сравнивал методы, применявшиеся против "тройки", со средневековой "гражданской казнью", когда "человека выставляли у позорного столба и под барабанную дробь говорили про него самые клеветнические вещи, запрещая ему в то же время произносить хотя бы одно слово". Как бы отсекая напрашивающуюся параллель с точно такими же методами, использовавшимися против левой оппозиции, Бухарин упирал на то, что его группа перед лицом "широко развернутого обстрела" отмалчивалась, не желая дать повода к обвинению в "навязывании" внутрипартийной дискуссии. Подчеркивая, что он и его сторонники оказались в положении, при котором их "еще больше бы травили, если бы они попытались объясниться", Бухарин настойчиво говорил о нежелании "тройки" стать "оппозиционной" группой, которая вновь должна пройти примерно те же стадии, какие проходили прежние оппозиции". "Вы новой оппозиции не получите! Вы ее иметь не будете! И ни один из нас никакой "новой" или "новейшей" оппозиции возглавлять не будет" [22] , - заявил Бухарин пленуму ЦК. Он констатировал, что несмотря на отказ "тройки" от публичных "оппозиционных" выступлений, большинство Политбюро ЦК стремилось ее "замарать, запачкать, дискредитировать, растоптать" с тем, чтобы далее речь шла уже не об удовлетворении просьбы об отставке, а о снятии за саботаж. "Игра здесь абсолютно ясная" [23] .
Излагая свои теоретические разногласия со сталинской группой, Бухарин подверг критике формулу о "дани", не оспаривая, впрочем, ее по существу, а лишь заявив, что слово "дань" в применении к крестьянству выбрано неудачно. Более определенно он высказался по поводу сталинской "теории" об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму, обратив внимание прежде всего на ее логическую несуразность: "По этой странной теории выходит, что, чем дальше мы идем вперед в деле продвижения к социализму, тем больше трудностей набирается, тем больше обостряется классовая борьба, и у самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми" [24] .
Эту же мысль Бухарин повторил, критикуя Куйбышева, "развившего" сталинский тезис следующим образом: "Отмирание классов - конечный результат всего нашего развития - должно и будет, конечно, протекать в обстановке обостряющейся борьбы классов". Бухарин саркастически заявил, что, согласно этому теоретическому "открытию", "чем быстрее будут отмирать классы, тем больше будет обостряться классовая борьба, которая, очевидно, разгорится самым ярким пламенем как раз тогда, когда никаких классов уже не будет!" [25] .
В теоретической части речи Бухарин прояснил свою позицию по поводу рыночных отношений. Подчеркивая, что "форма рыночной связи долгие годы будет решающей формой экономической связи", он оговаривался, что не является сторонником "вольного", "свободного" рынка, которого в чистом виде не существует уже при современном монополистическом капитализме с его гигантской централизацией и концентрацией производства. Тем более "свободной игры экономических сил" не может быть в советском хозяйстве, где для регулирования рыночных отношений используется "концентрированная мощь нашего государственно-хозяйственного аппарата" [26] .
Бухарин подчеркивал, что у его группы не существует разногласий с большинством Политбюро в вопросах экономической стратегии. "Сколько раз нужно сказать, что мы за индустриализацию, что мы за взятые темпы, что мы за представленный план? Сколько раз мы об этом заявляли! и Сколько раз нужно сказать, что мы за колхозы, что мы за совхозы, что мы за великую реконструкцию, что мы за решительную борьбу против кулака, чтобы перестали на нас возводить поклепы?" [27] .
Главным предметом действительных разногласий внутри Политбюро Бухарин считал вопрос о систематическом применении чрезвычайных мер. В этой связи он заявил, что в середине 20-х годов вложения в промышленность осуществлялись за счет траты валюты и денежной эмиссии. Когда же запасы валюты и возможности эмиссии иссякли, а положение в зерновом хозяйстве обострилось, пришлось втянуться в первый тур чрезвычайных мер. За то, что "чрезвычайные меры и были в первом своем туре вынужденными и сложились на основе предыдущих ошибок", а наступление хозяйственного кризиса не было своевременно предвидено, Бухарин возлагал ответственность на политическое руководство страны, включая себя и своих единомышленников [28] .
Серьезной ошибкой, осуществленной большинством Политбюро уже вопреки сопротивлению его группы, Бухарин называл повторное применение чрезвычайных мер в начале 1929 года. В этой связи он сослался на выступление Молотова летом 1928 года, где говорилось о решительном отказе от чрезвычайных мер, поскольку их применение как длительного или постоянного курса в деревне означало бы политику насилия над средним крестьянством.