XXV
Когда решалась судьба Cталина
Cконцентрировав все рычаги управления в своих руках, "семсрка" приступила к подготовке XIII съезда партии, открывшегося в мае 1924 года. Важным этапом на этом пути стала "проверка и чистка" непроизводственных (т. е. военных, вузовских, учрежденческих) партийных ячеек, в которых была особенно велика доля коммунистов, сочувствовавших оппозиции. В ходе этой кампании Центральной Контрольной Комиссией и контрольными комиссиями на местах было "проверено" 230 тыс. коммунистов, т. е. 23 процента от общего числа членов и кандидатов в члены партии. "Вычищено" из партии было 5763 человека, или 2,7 процента от общего числа проверенных.
В речи на XIII съезде РКП (б) Преображенский обращал внимание на то, что чистка коснулась в основном тех организаций, которые выносили оппозиционные резолюции, и превратилась в способ изгнания оппозиционеров из партии. При этом комиссии, проводившие чистку, обвиняли исключснных не за их участие в оппозиции, а за всякого рода моральные изъяны. "...В настоящее время, - говорил Преображенский, - мы видим, что те комиссии, которые проводят эту чистку, обязанные по постановлению ЦКК не чистить за оппозицию... вынуждены формально исключать товарищей из партии не за то, в чсм они действительно виноваты... В результате ошибок чистильных комиссий уходят из партии с волчьим билетом люди, которых терять нам смысла нет" [1] .
Состав XIII съезда был сформирован с помощью апробированных методов аппаратной механики. В числе делегатов с решающим голосом не оказалось ни одного сторонника оппозиции. Даже Троцкий, Радек, Раковский и Пятаков как члены ЦК были допущены на съезд лишь с совещательным голосом.
Тщательно подобранные делегаты съезда единодушно клеймили оппозицию и требовали от нес - с "подачи" Зиновьева, выступившего с политическим отчстом ЦК, отречения от своих взглядов. Два выступления лидеров оппозиции - Троцкого и Преображенского, обративших внимание на то, что подобное требование выдвигается в партии впервые, вызвали лишь новую волну агрессивных "отповедей". Единственным диссонансом в этом хоре прозвучало выступление Крупской, которая призвала делегатов обсуждать прежде всего новые задачи, стоящие перед партией, а не дублировать уже прошедшую дискуссию, не требовать безоговорочного отказа оппозиции от своих взглядов, что "психологически невозможно" и лишь "вносит излишнюю остроту в отношения между бывшей оппозицией и между ядром партии" [2] .
Однако этот призыв Крупской не был воспринят съездом. Настойчивость, с которой члены "семсрки" и прежде всего Зиновьев, Каменев и Сталин в своих пространных выступлениях вновь и вновь возвращались к критике оппозиции, объяснялась тем, что перед ними на съезде встала непредвиденная задача: дезавуировать в глазах делегатов значение ленинского "Завещания" и прежде всего содержащегося в нсм совета о перемещении Сталина с поста генсека"
На протяжении трсх с половиной месяцев шли переговоры между Политбюро и Крупской относительно оглашения "Завещания" на съезде. Все члены Политбюро (кроме Троцкого) категорически выступали против этого. Лишь 18 мая, за пять дней до открытия съезда, Крупская передала "Письмо к съезду" членам комиссии по присму ленинских бумаг, состоявшей всс из тех же триумвиров. В протоколе о передаче этого письма были зафиксированы ес слова о том, что Ленин выражал твсрдое желание, чтобы после его смерти оно было доведено до сведения очередного партийного съезда.
Первое официальное оглашение "Завещания" произошло 21 мая 1924 года, за день до открытия съезда на заседании Совета старейшин, состоявшего из членов ЦК и руководителей местных партийных организаций. Именно на этом заседании оппозиционные члены ЦК, в том числе и Троцкий, по-видимому, впервые услышали полный текст "Письма к съезду".
Б. Бажанов, который всл секретарскую- запись на этом заседании, так описывает его ход. За председательским столом были Каменев и Зиновьев. Члены ЦК сидели на стульях лицом к эстраде. Троцкий - рядом с Пятаковым и Радеком. Сталин сел на борт эстрады, лицом к ней. Поэтому члены ЦК не видели его лица, а Бажанов, находившийся на эстраде, мог очень хорошо его наблюдать.
Каменев открыл заседание и прочитал ленинское письмо. Воцарилась тишина. Лицо Сталина стало мрачным и напряжснным. В этот момент, как вспоминал впоследствии Троцкий, Радек обратился к нему со словами:
"- Теперь они не посмеют идти против вас.
Он имел в виду два места письма: одно, которое характеризовало Троцкого как "самого способного человека в настоящем ЦК", и другое, которое требовало смещения Сталина, ввиду его грубости, недостатка лояльности и склонности злоупотреблять властью. Я ответил Радеку:
- Наоборот, теперь им придстся идти до конца, и притом как можно скорее" [3] .
Прогноз Троцкого не замедлил оправдаться. Согласно заранее выработанному сценарию, слово тотчас же взял Зиновьев, смысл речи которого Бажанов передаст следующим образом:
"Товарищи, вы все знаете, что посмертная воля Ильича, каждое слово Ильича для нас закон... Но есть один пункт, по которому мы счастливы констатировать, что опасения Ильича не оправдались. Все мы были свидетелями нашей общей работы в течение последних месяцев, и, как и я, вы могли с удовлетворением видеть, что то, чего опасался Ильич, не произошло. Я говорю о нашем генеральном секретаре и об опасностях раскола в ЦК" [4] .
Разумеется, все члены ЦК не могли не понимать, что вторая часть "счастливого" сообщения Зиновьева была ни чем иным, как фарисейством: раскол в ЦК уже произошсл. Сложнее было с вопросом о генсеке. Ещс в предоктябрьский период многие старые большевики, непосредственно соприкасавшиеся со Сталиным, знали о его негативных чертах. В письмах Свердлова жене из ссылки, где он жил вместе со Сталиным, мы встречаем немало неприязненных высказываний о нсм. "Ты же знаешь, родная, - писал Свердлов 16 ноября 1914 года, - в каких гнусных условиях я был в Курейке. Тов[арищ], с которым мы были там, оказался в личных отношениях таким, что мы не разговаривали и не видались" [5] .
А вот ещс один факт. В марте 1917 года Бюро Центрального Комитета партии, после обсуждения вопроса о расширении его состава, приняло следующее решение: "Относительно Сталина было доложено, что он состоял агентом ЦК в 1912 году и потому являлся бы желательным в составе Бюро ЦК, но ввиду некоторых личных черт, присущих ему, Бюро ЦК высказалось в том смысле, чтобы пригласить его с совещательным голосом" [6] . В истории партии случай, когда при выборах в руководящие органы отвод делался из-за "личных черт", являлся, пожалуй, уникальным.
Но к 1924 году Свердлов и многие другие руководители партии времен подполья и Февральской революции либо умерли, либо уже не состояли в составе ЦК. Поэтому ленинская критика в адрес Сталина явилась неожиданной для многих членов ЦК, особенно для молодых, некоторые из которых к тому же были обязаны Сталину своим выдвижением. В этом плане особый интерес представляют воспоминания Микояна: "Говоря о себе, могу сказать, что знал "двух Сталиных". Одного, которого очень ценил и уважал как старшего товарища... и совсем другого - в последующий период... Орджоникидзе и Киров, с которыми я был очень близок и знал их настроения, оказались, думаю, в такой же роли обманутых "первым" обликом Сталина" [7] .
Вплоть до завершения политической расправы со всеми членами ленинского Политбюро "первый облик" Сталина был неизменно обращсн к его союзникам по ЦК и Политбюро, а второй - к тем, кого он искусно "загонял" в оппозицию. Лишь после 1929 года, когда образование легальных оппозиций и открытые дискуссии стали невозможными даже внутри ЦК и Политбюро, всем партийным лидерам пришлось ощутить на себе "второй" облик Сталина.
Кроме того, нельзя забывать, что большинство членов ЦК к маю 1924 года были уже повязаны групповой фракционной дисциплиной, обязывающей безоговорочно воспринимать все команды, идущие от "семсрки". Поэтому предложение Зиновьева, а затем и Каменева вновь избрать Сталина генеральным секретарсм не встретило возражений. Все молчали. "Троцкий тоже молчал, но изображал энергичной мимикой свос крайнее презрение ко всей этой комедии... Сталин по-прежнему смотрел в окно со сжатыми челюстями и напряжснным лицом: решалась его судьба" [8] .
Как вспоминал Троцкий, Сталин на этом заседании впервые предложил подать в отставку, повторяя: "Что ж, я действительно груб... Ильич предлагает вам найти другого, который отличался бы от меня только большей вежливостью. Что же, попробуйте найти". - "Ничего, - отвечал с места голос одного из тогдашних друзей Сталина (А. П. Смирнова, пришедшего к мысли о необходимости выполнить ленинский совет только в 1932 году и за это изгнанного в начале 1933 года из состава ЦК. - В. Р.), - нас грубостью не испугаешь, вся наша партия грубая, пролетарская". Как отмечал Троцкий, "косвенно здесь Ленину приписывалось салонное понимание вежливости. Об обвинении в недостатке лояльности ни Сталин, ни его друзья не упоминали" [9] .
Каменев предложил решить вопрос голосованием. Голосовали простым поднятием рук. Бажанов ходил по рядам и считал голоса, сообщая Каменеву только общий результат. Большинство голосовало за оставление Сталина на посту генсека, против голосовала только небольшая группа Троцкого. Было и несколько воздержавшихся. (Бажанов впоследствии сожалел, что, занятый подсчстом рук, не заметил, кто именно воздержался).
Продолжая свою игру, лидеры правящей фракции, к тому времени уже уверенно манипулировавшие аппаратной бюрократией, внесли через одного из подставных лиц предложения, заранее согласованные с руководителями местных организаций: документ должен быть оглашсн на закрытых заседаниях отдельных делегаций; при его зачтении никто не имеет права делать записи; на пленарных заседаниях съезда на "Завещание" ссылаться нельзя. "Со свойственной ей мягкой настойчивостью Крупская доказывала, - вспоминал Троцкий, - что это есть прямое нарушение воли Ленина, которому нельзя отказать в праве довести свой последний совет до сведения партии. Но связанные фракционной дисциплиной члены Совета старейшин оставались непреклонны: подавляющим большинством прошло предложение тройки" [10] . В результате в опубликованных материалах съезда не содержалось даже упоминания о существовании "Письма к съезду". Члены партии были обречсны на то, чтобы лишь в частном порядке, сугубо конфиденциально говорить друг с другом об этом документе.
