Жанр: Электронное издание
204_32
... Старый,
"классический" русский лубок XVIII в. - это в основном переложение зап
адноевропейских рыцарских романов или восточных сказаний. Новая
же лубочная литература XIX в. - это книжки, составленные современными
"профессиональными" авторами лубка^. Некоторые из них, например
Матвей Комаров, автор знаменитого "Ваньки Каина", родоначальника
"лубочного детектива", И. Ивин (псевд. Кассиров), автор множества "исторических"
книжек, "сатирик" Миша Евстигнеев сочиняли свои тексты
сами, не стесняясь при этом, конечно, заимствованием сюжетов или деталей
известных произведений; другие по-прежнему занимались переделками
былин и народных сказок, грубым переложением произведений классической
русской литературы - Гоголя, Жуковского, Лермонтова, Тургенев
а. Существовали лубочные переделки Шекспира, Э. Сю, Шатобриана.
Распространялись разные варианты одного и того же произведения: каждый
издатель заказывал для себя переделку наиболее ходких книжек и
предлагал на рынок свой вариант.
Как и раньше, значительная часть лубочной литературы в XIX в. был
а представлена книгами, которые в народе называли "божественными".
Материалы различных опросов и обследований показывают, что именно
они составляли большинство книг, находившихся в собственности у крестьян.
Их тщательно хранили, отдельно от всех других, следили за их сохр
анностью, придавали им иногда даже магическое значение^. По сообщению
газеты "Енисейские епархиальные ведомости", в 1885 г. в одном
из сел Восточной Сибири книгоноши продали сразу 85 "божественных"
С.В. Оболенская. Народное чтение и народный читатель в России конца XIX в. 213
книжек при содействии местного иерея. Он обратился к прихожанам в
церкви: "Вы все ожидаете манифеста от государя. Он вам прислал не земной
манифест, а небесный. Вот к нам он прислал двух человек со священными
книгами, которые продают почти ни за почем, очень дешево". Вообр
азив, что предложенные книги обладают какой-то особой силой, крестьяне,
даже неграмотные, их тут же стали покупать, причем по 2-3 экземпляр
а^. Само чтение религиозных книг многие крестьяне считали
"богоугодным и душеспасительным делом"^. И даже в конце XIX в. чтение
"небожественных" книг во многих семьях порицалось как весьма
вредное занятие. Люди старшего поколения порой запрещали членам семьи
читать "гражданские" книги, благоговейно и ритуально читали про
себя и вслух религиозную литературу и, случалось, насильно заставляли
детей читать и перечитывать то, что им самим представлялось единственно
благой духовной пищей^. Впрочем, часто популярность "божественных"
книг оказывалась несколько абстрактной. Как писал Рубакину крестьянин
Егоров, "в посту все крестьяне любят читать книги духовного содерж
ания, а когда же не пост, то любят лучше рассказы"^. Другие сообщ
али, что книги духовного содержания любят старики, а молодежь предпочит
ает беллетристику. Характерно, что среди "божественных" книг -
молитвенников, псалтырей, творений св. Отцов, книжек духовно-нравственного
содержания (например, "Како подобает стоять в церкви Божией"
или "Смерть закоренелого грешника и праведного") наиболее популярными
были жития святых. Здесь была если не занимательная, то во всяком
случае трогательная фабула и столь интересовавшие народного чит
ателя чудеса. Часто житие святого или мученика в этом смысле не уступ
ало какой-нибудь "Страшной пещере колдуна".
Внешний вид книги соответствовал определенным ожиданиям публики.
И в конце XIX в. покупателей лубка привлекала привычность, узнаваемость:
неизменно маленький формат - in 16, один и тот же объем
(16-32-48-96 с.), яркая картинка на обложке, толстая бумага, дешевая цен
а. Очень важную роль играло заглавие, И.Д. Сытин свидетельствовал,
что часто именно "хлесткое", "сногсшибательное" заглавие решало
участь книги^. Народный читатель искал книгу не по имени автора, которого
он не знал (имена лубочных писателей знали издатели, а не читатели),
а по заглавию - "Ночь у сатаны", "Мертвые без гроба", "Убийство
на дне моря" или же, например, "Спор полушалтанского с полуерофеичем".
Что касается содержания лубочных книг, требовалась занимательность,
достигавшаяся увлекательным фантастическим сюжетом, уносящим
далеко от обыденности; таинственные приключения, волшебные события;
яркие и сильные, всем понятные простые чувства; благородство и
злодейство - на привычных местах, порок наказан, добродетель торжествует;
простодушие, грубо красочный яркий, доступный пониманию язык
- то, что вызывало негодование просветителей, читателям лубка представлялось
прекрасным^'.
Алчевская, относившаяся к лубочным книжкам в высшей степени отриц
ательно (указатель "Что читать народу?" был ею задуман в значи214
Картина мира в народной и ученой культуре
тельной мере ради борьбы с ними), решила выяснить отношение к ним
крестьянских слушателей. Собрались бывшие ученики сельской школы в
возрасте от 14 до 18 лет. Еще до чтения выяснилось, что у трех сельчан
есть книга, которую они намеревались слушать, - знаменитое сочинение
Н. Зряхова "Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанк
а умирает на гробе своего мужа", но они так этой книгой дорожат, что
почитать "на вынос" никому не дают. Алчевская так начинает свою запись
об этом чтении: "Представьте себе, что вы (интеллигентный человек)
перелистываете московское издание и пробегаете следующие строки:
"Вы облегчили страждущую грудь мою, оживотворили мое мнение...",
"В контроль чувств моих я не допускаю никого, даже моих родителей..."
Как смешно, высокопарно и вычурно кажется вам все это, как
трудно вам представить себе, что подобные вещи могут произвести на кого
бы то ни было сильное и глубокое впечатление"^. И вот молодые крестьяне
слушают, затаив дыхание, плачут, восхищаются, комментируют,
долго рассматривают картинки. По мнению Алчевской, всем нравятся
прославляемые автором "благородные чувства отваги, самоотвержения,
борьбы страстей с долгом, решимости, великодушия". Так же и в городе,
сообщает Алчевская, девушки плакали над страданиями героев книжки.
Алчевская признала, что "Битва русских с кабардинцами", а также "Гуак,
или Непреоборимая верность" пригодны для народного чтения, но "Приключения
аглинского милорда Георга и маркграфини Фридерики-Луизы",
книжки, увековеченной Некрасовым под названием "милорда глупого",
пользовавшейся успехом у городских читателей, заклеймила как произведение
в высшей степени "циническое" и "чушь". Но все же полагая,
что, может быть, этот успех возможен только между фабричным людом,
зараженным "городским цинизмом", вознамерилась проверить свои впеч
атления в деревне. Учительница не решилась читать это "собрание грязных
сцен", а только показала слушателям книжку и спросила, не читал ли
кто. Одна девушка сказала, что ей эту книжку брат привез с рудника.
Учительница спросила, понравилось ли ей, ожидая, что девушка сконфузится.
Но та ответила, что ей очень нравится. Что же именно нравится?
"Все, - отвечала она... - одно другого интереснее" - и подробно пересказ
ала содержание. "Циничные сцены" в устах девушки странным для Алчевской
образом "утрачивали свой неприятный колорит и носили на себе
характер простоты и безыскусственности". Когда она излагала скабрезную,
по мнению Алчевской, главу о трех итальянских дамах - ловких и
хитрых неверных женах, все весело смеялись^.
Капитальное исследование истории русской лубочной литературы
выполнил американский исследователь Д. Брукс, выявивший в библиотек
ах Москвы и Ленинграда 2 тыс. названий и 6 тыс. изданий лубочных книжек.
Обширности и точности его библиографических сведений может поз
авидовать любой наш историк, занимающийся сходными проблемами.
Американский исследователь полагает, что русская лубочная литература
дает ключ для понимания характера русской народной культуры. Лубочные
писатели и издатели не ставили перед собой никаких просветитель,^""я"^'?"
.щ
С.В. Оболенская. Народное чтение и народный читатель в России конца XIX в. 215
ских или дидактических задач, а, преследуя исключительно коммерческие
цели, ориентировались на потребительский спрос, диктовавший им не
только цены, но и темы, и жанры, и уровень, и тиражи. При этом они добились
совершенно исключительных успехов. Именно поэтому, утвержд
ает Брукс, лубочные книжки могут служить прямым источником для
изучения внутреннего мира простого русского человека.
Рассматривая динамику жанров лубочной литературы и динамику
спроса, автор избрал несколько занимающих существенное место в лубочных
книжках тем, значимых для характеристики эволюции народного
сознания и дающих материал для сравнения русской лубочной литературы
с американской народной литературой. Эти темы - свобода и бунт,
национальная идентичность и отношение к иностранцам, наука и суеверия,
успех и социальная динамика. Анализируя развитие этих тем в лубочной
литературе конца XIX - начала XX в. (в текст включены таблицы, наглядно
представляющие динамику), Брукс приходит к выводу, что во взаимодействии
и борьбе между специфическим российским традиционализмом
и развивающимся новым сознанием вырабатывались рационалистические
и космополитические позиции простого человека, росло ощущение
индивидуальности и уверенность в возможности влиять на собственную
жизнь. Европейские идеи (конечно, замечает Брукс, в упрощенной и
измененной форме) проникли в сознание простых русских людей. Пассивное
подчинение власти, идентификация с царем и православной церковью,
смирение, покорность, фатализм, суеверия, ксенофобия уступают
место этим новым идеям и установкам.
Выводы американского исследователя касаются большого, почти
50-летнего периода российской истории; тенденции в развитии народного
сознания, происходившего за это время, намечены, по-видимому, верно.
Однако, на мой взгляд, выводы эти чересчур оптимистичны. Духовный мир
простых людей, особенно крестьян, оставался вплоть до окончания первой
мировой войны, а может быть, и много позже, гораздо более традиционалистским,
чем это представляется автору. Возможно, вывод Брукса диктуется
и тем, что он судит об изменениях в культуре простонародья по содерж
анию лубочной литературы, не изучая ее восприятия читателями^.
Как читали книги в неграмотной России? В 80-90-х годах были довольно
широко распространены общественные чтения вслух. Помимо орг
анизованных с известным размахом чтений "для народа" при библиотек
ах или даже в специально построенных для этого помещениях (в город
ах), часто читали вслух и в деревнях, летними вечерами - под открытым
небом, зимой в избе какого-нибудь грамотея. Корреспондент Н.А. Рубакин
а Ф. Желтов рассказывает: он зашел в избу деревенского горшечника,
работавшего на хозяина и дававшего заработать бедноте. В доме духота,
испарения, полуголые люди месят глину, делают формы, вращают гонч
арный круг. На полу десятка два книг - "Львица, воспитавшая царского
сына", "Аглинский милорд", "Житие св. Алексея", "Исай - эфиопский
царь" и др. Отставной солдат лет 35-ти, без руки, читает вслух, иногда во
время работы, чаще - в праздничные дни и по вечерам^.
^*ш"^*Р~
216 Картина мира в народной и ученой культуре
Х.Д. Алчевская в деревне читала вслух в семье своей бывшей ученицы,
грамотной молодой женщины. Присутствовали ее муж и его родители.
Приходили родственники, соседи, иногда случайные прохожие. Сложился
более или менее постоянный кружок хорошо знавших друг друга
деревенских слушателей. В процессе чтения некоторые из них имеют постоянные
амплуа: есть резонеры, есть скептики, есть (очень немногие)
приверженцы старых порядков, есть, напротив, интересующиеся всем новым
и приветствующие его. Иногда роли распределяются в зависимости
от положения "актеров" в семье или в общине. Не все в деревне одобряли
чтения. Алчевская говорит, что многие старики осуждали в особенности
молодых девушек, дразня их "читаками", что, впрочем, по ее наблюдениям,
не влияло на их положение невест; молодые парни их участию в
чтениях не препятствовали, девушки благополучно выходили замуж.
Для большинства постоянных слушателей эти чтения были первым
знакомством с книгами. Процесс чтения они воспринимали как живое общение
с книгой, с чтицей и друг с другом. Хотя заранее договаривались о
соблюдении тишины, слушатели постоянно прерывали чтение, вовсе не
считая свое вмешательство нарушением порядка. По-видимому, оно не
отменяло интереса и внимания к читаемому. Кто-то выражает непонимание,
другие тотчас же ему объясняют, комментируют текст. Читают, например,
рассказ Л. Толстого "Сократ". Описание суда над Сократом вызыв
ает недоумение: за что же его собираются осудить на казнь? Кто-то
восклицает: "За что? Спаситель и тот не угодил людям, вот за что!" Когд
а читают о том, что ученики пришли к Сократу в тюрьму и предлагали
бежать, один мужик сказал "убежденно и печально": "Не схоче!" И несколько
голосов повторили: "Не схоче! Лучше такую смерть принять,
чем подкупить"^. Иногда слушатели вступают в спор между собой и надолго
прерывают чтение. Однажды, сообщает Алчевская, небольшую
книжку О.Н. Хмелевой "Марья-кружевница", в которой рассказывалось
о судьбе крепостных матери и дочери, вместо часа читали три часа, потому
что слушатели то и дело обращались к воспоминаниям о прошлом своих
родителей и о собственном прошлом. Часто чтение побуждало к рассуждениям
о собственных делах. Так, во время чтения "Грозы" А.Н. Островского
молодой крестьянин прервал чтицу признанием, что его самого
"мать родная поедом ест, и его, и невестку; как схватит за чуприну и таск
ает, пока не выбьется из сил, а он все молчит, лишь бы жену не трогала,
на нем на одном все сердце свое сорвала"^. Слушатели, особенно крестьяне,
воспринимают читаемое с исключительной эмоциональностью, совершенно
не скрывают своих чувств, громко хохочут в смешных местах,
плачут, в особенно драматических местах вскакивают с мест, причитают,
голосят. Н.М. Зоркая, говоря о типологии читателей с точки зрения психологии
восприятия, разделяет их на "экспертов", размышляющих над
текстами, воспринимающих и оценивающих их художественную и иную
ценность (у них "исходный", первоначальный вкус "свернут"), и массового
читателя, для которого характерно "перенесение" в мир вымысла ради
развлечения и отсюда - пристрастие к "легкому чтению"^, К какому тиС.В.
Оболенская. Народное чтение и народный читатель в России конца XIX в. 217
пу восприятия можно отнести вышеописанную реакцию простонародных
слушателей? Это не просвещенные "эксперты". Это массовый читатель,
которому не приходит в голову размышлять о качесте текста и его оценив
ать. Но это и не тот искушенный массовый читатель, что переносится
в мир вымысла ради развлечения, отвлечения. Для крестьянских слушателей,
впервые встречающихся с книгой, это - не "легкое чтение". Они
погружаются в мир текста как в живой мир, воспринимают его не как вымысел,
а как реальность; они сопереживают героям от всего сердца, не
предполагая, что это вымышленные персонажи, но относятся к ним как
реальным, живым людям и все происходящее с ними воспринимают как
происходящее "здесь и сейчас".
Крестьяне предполагают, что описанное в книге происходило на глаз
ах у автора в момент писания. В рассказе О.И. Шмидт "Галя" говорится:
прошло четыре года. Слушатели останавливают чтение. Как это - прошло
четыре года? Чтица объясняет. Тогда недоумевают уже по поводу
того, почему не написано обо всем, что произошло за эти четыре года.
Читают "Власть тьмы" Л.Н. Толстого. Авторская ремарка "прошло 6 месяцев"
вызывает удивление. Наверное, говорит один об авторе, он там не
был шесть месяцев, потом приехал и узнал, как и что^. С подобным восприятием
содержания книги связано и понимание труда писателя. Ни слуш
атели громкого чтения, ни самостоятельные читатели никогда не фиксируют
в памяти имя автора и никогда им не интересуются. Я. Марков,
14-летний фабричный рабочий, в своей "тетради для записки книжек", перед
авая очень кратко свои впечатления от чтения "Царя Салтана" ("не
понравилась, потому что там все составлено просто так, не подходяще к
жизни народа, вроде сказки"), "Гробовщика" ("тоже не понравилась, потому
что там занятного нет ничего, только что сон ему лоснился, больше
нет такого ничего"), "Станционного смотрителя" ("тоже не понравилась,
потому что там ничего особенного..."), ни разу не упомянул имени Пушкин
а^. Деревенский начетчик, крестьянин Петров, приславший Рубакину
сообщение о том, что читают крестьяне его деревни в Рязанской губернии,
пишет: дал соседу почитать "Историю Дон-Кихота Ламанчского Чистяков
а. .." (имеется в виду издатель Чистяков)^. Другое дело - как сочиняют
книги. При чтении рассказа В. Гаршина "Сигнал" один крестьянин
говорит об авторе: "...Точно будто он в душе сидел! Ну, скажем, к примеру,
портрет (имеется в виду картина, которую пишет художник. - примеч.
Х.Д. Алчевской)'. вышел он на высокую гору, смотрел, смотрел и написал,
а это ж как?"^ Сочинителя часто считали человеком особенным, облад
ающим, быть может, сверхъестественными способностями и силой. Всему,
что говорится в книге, крестьяне верят безусловно. Корреспондент
Н.А. Рубакина, грамотный крестьянин Бородулин, сам читающий вслух в
деревне, сообщает о своих слушателях: "Если скажешь им, что это сказк
а, что богатырей этих не было, то в ответ получишь: как не было? А вот
Илья-то Муромец разве неправда? Был при князе Владимире, а Соловей-
то разбойник жил в Брянских лесах, они и теперь непроходимые, а тогда
еще больше были"^. Часто то, что вычитано в книге, приводится в каче1й
218 Картина мира в народной и ученой культуре
стве неоспоримого аргумента в споре. Рабочий из Златоуста Городилов
сообщал, что читатели верят любым историческим книгам. Он передавал
слова одного рабочего, с которым спорил о взятии Казани при Иване
Грозном: "Да вот я тебе принесу книжку, прочитай сам, если не веришь.
И на другой день принес "Татарский наездник Епанча""^*, лубочную
книжку, которая, конечно, не могла заслуживать никакого доверия. Алчевск
ая отмечает, что крестьянские слушатели, безусловно доверяя печ
атному слову, все описанные в ней чудеса большей частью воспринимали
как нечто реальное. И саму книгу они воспринимали как нечто таинственное.
Так, однажды заметив, что чтица делает в книге какие-то пометки,
крестьяне насторожились и успокоились только когда она им разъяснил
а, что отмечает непонятные слова. И сам процесс писания, особенно в
обстановке, для этого не предназначенной, иногда воспринимался как магическое
и враждебное действие. Так, в 1885 г. в селе Языковка Саратовской
губернии местного статистика приняли за антихриста по следующим
признакам: 1) он записывал то, что ему говорили, 2) у него были черные
перчатки, 3) он то и дело закрывал рукой лоб (очевидно, сатанинскую печ
ать)^.
В восприятии книжных текстов выявляются некоторые черты духовно-нр
авственного мира крестьян. В нем смешаны безусловная простодушн
ая вера в Бога, благоговение перед Божескими установлениями (и не
в последнюю очередь благоговение перед главными "божественными"
книгами - Евангелием, Псалтырью, Житиями святых и др.), понятия о
христианских ценностях, обрывки сведений о не очень-то понятных евангельских
истинах, с одной стороны, а с другой - окружающий крестьянин
а в его повседневной жизни и деятельности мир суеверий и магических
практик, веры в колдовство и чудеса.
Все слушатели Алчевской, несомненно, люди верующие, впитавшие
веру в Бога, можно сказать, с молоком матери и ощущающие себя христи
анами. В евангельских истинах они не сомневаются и церковные,
"официальные" понятия ни малейшему сомнению не подвергают. Полаг
аю, однако, что не вполне справедливы суждения М.М. Громыко о религиозной
просвещенности русских крестьян. Описывая быт и нравы сибиряков,
упоминавшийся выше Н.М. Астырев отмечает, например, что в сел
ах Иркутской губернии церковь - сама по себе, верующие - сами по себе.
Религиозные обязанности выполняют неохотно, храм посещают редко,
не говеют, посты соблюдают неаккуратно, даже детей крестят с опозд
анием, нескольких сразу, дожидаясь, когда священник приедет в село. С
христианским учением сибиряки знакомы плохо, многие почти не знают
молитв. Раскольничьи и сектантские учения здесь не прививаются, зато
местные жители нередко обращаются к бурятским шаманам. Бывает, что
в случае болезни приглашают священника, а если он не поможет - зовут
шамана. "Шаманские места" - например, одинокие деревья, пользуются
"суеверным уважением" и у русских крестьян^. Алчевская сообщает, что
ученицы воскресной школы в городе затруднялись в объяснении разных
мест Нового Завета. На вопрос, как они понимают слова о том, что "птиС.В.
Оболенская. Народное чтение и народный читатель в России конца XIX в. 219
цы небесные не сеют, не жнут", удовлетворительного ответа получить не
удалось. Одна ученица сказала: "Это вот как надо понимать, птицы летают,
никакого вреда не делают, и Господь питает их, а людям так нельзя,
люди должны работать". Другая добавила: "Птица что, она уворует себе
и улетит, а человека поймают и в острог посадят"^. Не понимают значения
слов о том, что нельзя служить двум господам - Богу и маммоне. Когд
а читали рассказ О.И. Шмидт "Галя", где речь идет об обращении девушки-язычницы
в христианство, некоторые не могли объяснить, кто же
такой христианин. Это понятие, конечно, связывают со всем хорошо знакомой
и любимой фигурой Спасителя Иисуса Христа, но вообще-то христи
анин - это прежде всего "свой", "наш". Кроме того, это понятие связыв
ается с нравственной оценкой. Когда читали книжку о Сократе, один
крестьянин сказал: "Ведь он был не из наших, не христианин?" "Да разве
ж вы не слыхали? - возразил другой. - Тогда Спаситель еще не родился.
Если б он жил при Спасителе, он был бы любимейшим его учеником"^.
Другая сторона духовной жизни простого человека - мир суеверий.
"Мы заметили, - сообщает Алчевская, - что рассказы о колдунах, ведьм
ах и привидениях вызывают весьма часто недоверчивое отношение и
иронический смех. Этот смех как бы говорит, что в подобных россказнях
народ признает много выдуманного, преувеличенного, присочиненного,
лживого, хотя в глубине души своей и верует в существование в мире темной
силы в виде дьявола"^. Алчевская совершенно верно почувствовала
переплетение суеверий и их отрицания в одном сознании, но все же здесь
звучит ее невольное стремление выдать желаемое за действительное.
Многочисленные высказывания ее слушателей свидетельствуют о том,
что все они верили в реальное существование нечистой силы, колдунов и
волшебников. Все непонятное связывали с нечистой силой. При чтении
лубочной переделки рассказа Г. Успенского "Нужда пляшет, нужда песенки
поет" слушатели обсуждали, как фокусник придумывает свои фокусы.
""Нечистая сила", - заявила одна женщина тоном, не допускающим
сомнений. "Черная магия", - сказала другая. Из разговора о железной дороге:
"Люди говорят, что она не своей силой движется", - высказалась одн
а... "А разве ж это от Бога!" - заметила, пожав плечами, другая. "Разумеется,
нечистая сила", - подтвердила третья"^. Характерно, что сельские
слушатели не принимали многих рассказов Л.Н. Толстого по той
причине, что в них говорилось про чертей. Алчевская объясняет это тем,
что крестьяне не так невежественны и суеверны, как о них часто думают,
и рассказы про чертей почитают за ерунду. Полагаю, что вернее объяснения,
которые давали корреспонденты Рубакина: рассказы Толстого,
где говорится о чертях, нехороши, опасны по той причине, что в них много
"черных слов" или "частые призывания антихриста"^'.
Ученица Алчевской, 17-летняя городская девушка, прочитавшая расск
аз А.Ф. Погоского "Чертовщина", написанного с целью разоблачения
суеверий (грамотей унтер объясняет солдатам смысл "чудес"), сказала,
что книга ей очень понравилась, и принялась с увлечением пересказывать
все детали о чертях, ведьмах, привидениях. Учительница спросила ее, как
220 Картина мира в народной и ученой культуре
она думает, это правда? "Разумеется, правда!" - отвечала ученица". Такого
рода примеры многочисленны.
С захватывающим интересом слушали истории о волшебных исцелениях,
о колдовстве и колдунах. Они вызывали оживленные беседы и воспомин
ания о случаях из жизни. Когда читали рассказ В. Гаршина "Медведи",
не успели кончить, как все наперебой заговорили о чудесных свойств
ах медведей: некоторые слушатели сами подвергались лечению цыган,
ложась под медведя, другие вспоминали, что медведь не захотел войти в
чью-то избу, и это означало присутствие там ведьмы. Обсуждая повесть
Е.Е. Гололобова "Вор", где главный герой - мальчик, сын деревенского
колдуна, вспомнили живущего в деревне "австрияку", которого подозрев
али в обладании колдовской силой. Алчевская поясняет, что это зажиточный
немец, слесарь, трезвый, грамотный, держится, как все немцы,
особняком. В минувшем году он запас зерно для продажи. Летом совсем
не было дождей. В деревне решили, что это колдовство "австрияки", и если
бы не пролился благодатный дождь, "не уцелеть бы новому красивому
домику бедного немца"".
Всякие фантастические сведения о каких-либо необыкновенных происшествиях
или о неведомых странах слушают с захватывающим интересом.
Вот характерная сценка. Читали вслух "Русалочку" Андерсена. Одна
из слушательниц воскликнула: "Вот и говорят, что нет русалок!" Крестьянин
Савелий горячо возразил: "Да и нет их - разве ж не слыхали, что это
сказка!" В это же время в углу комнаты Онуфрий уверял всегда высказыв
авшую разного рода сомнения старостиху - постоянную слушательницу,
что с тех пор, как Моисей провел евреев через море, а египтяне, преследов
авшие их, пошли ко дну, племя их расплодилось под водою, и называются
они фараонами. "Вынырнет да и закричит: фараон!" - говорил он,
сильно жестикулируя. Старостиха не верила, говорила, что ее отец по морю
ездил, а фараонов этих никогда не видел^. Все подобные сведения
большинство слушателей воспринимают с полным доверием. У А.Н. Островског
...Закладка в соц.сетях
