Жанр: Электронное издание
144_70
...ратив представления о добре и зле. Ее можно было иметь, относясь
справедливо, и погубить - собственной виной. Человек мог жить
по "правде", потому что она - божьи заповеди и церковные правила. И
мог судиться по ней, потому что "правда" - суд, а также судебные испыт
ания и даже пошлина за призыв в суд свидетеля.
"Вера" имела явно меньшую "сферу компетенции", хотя ее также
можно было иметь, взять ("пояти веру" - "поверить") или дать (если
речь шла об обещании). В веру можно было стать или поставить. Ею
можно было что-либо делать, надеяться, молить, поклоняться и даже...
веровать. В то же время "вера", в отличие от "правды", могла иметь
различную ценностную окраску и ориентацию: доброй вере (честности,
совести, правде), которая соответствовала "вере" как таковой, противостоял
а "лъжа", вера злая, христианской вере (она же, очевидно, правая,
правоверная, "честея", единая и "истиньная"), которая "деланиемъ раж
аеться... духовныимъ и божественыимъ"^ и - по крайней мере с 70-х годов
XI в. - "делы искушяеть ся"^ (поскольку "несть пользы отъ веры
правы, житию соущю растленьноу"^), противополагалась их вера, иная,
чужая, "кривая", короче говоря, "иноверье" и "кривоверье".
Существование последнего порождало возможность исправления веры.
Так, в рассказе об "испытании вер" Повести временных лет, объясняя
князю Владимиру Святославичу основы православия, Философ говорит:
"Слышахом же и се, яко приходиша от Рима поучить вась к вере своей,
АЛ. Юрганов, И.Н.Данилевский. "Правда" и "вера" русского средневековья 153
ихъ же вера маломь с нами развращена: служать бо опресноки, рекше опл
атки, ихъ же богь не преда, но повеле хлебомъ служити, и преда апостоломь
приемъ хлебъ, рек: "Се есть тело мое, ломимое за вы..." тако же и
чашю приемъ рече: "Се есть кровь моя новаго завета" си же того не творять,
суть не исправили веры"^. Очевидно, здесь "вера" отождествляется
с обрядовой стороной отправления религиозного культа. Как следует
из контекста, слово "вера" включает в себя в данном случае только таинство
причащения', "исправить веру" - значит выправить обряд, сделать
его верным.
С необходимостью исправления связано, согласно легенде, и создание
славянской азбуки. Обращает, однако, на себя внимание, что лексика, использов
анная в житиях Кирилла и Мефодия, отличается от той, что
встречается в аналогичных ситуациях в более поздних древнерусских текст
ах. В Житии Мефодия князь Ростислав так мотивирует необходимость
появления греческих проповедников в Моравии: "Посъли такъ моужь, иж
ны исправить вьсякоу правьду", ибо "соуть въ ны въшьли оучителе мнози
крьстияне из влахъ и из грькъ, и из немьць, оучаще ны различь. А мы,
словени, проста чадь и не имамъ, иже бы ны наставилъ на истиноу и разоумъ
съказалъ"^. Как видим по контексту, здесь слово "правда" использов
ано именно в значении "вера"! Это, в частности, подтверждается параллельным,
но не тождественным, текстом более раннего Жития Кирилла.
В нем в уста Ростислава вложены следующие слова: "Людемь нашимь пог
аньства се отвьргыпиимь и по христианский се законь дрьжащиимь,
оучителя не имамы таковаго, иже бы въ свои езыкь истинную веру христи
аньскоую сказаль"^.
В так называемой Итальянской легенде о создании славянской азбуки,
имевшей общий источник с житиями солунских братьев, соответствующий
текст звучит несколько иначе: Ростислав просит византийского импер
атора "показать веру, и порядок закона, и дорогу правды". Прямой пар
аллелью к этому тексту Б.Н. Флоря считает ответы папы Николая 1 на
вопросы послов Бориса-Михаила Болгарского, относящиеся к 867 г. Из
них видно, что новообращенного в христианство болгарского правителя
интересовал очень широкий круг вопросов: они касались не только правильного
соблюдения церковных обрядов (что вполне отвечает, судя по
нашим предыдущим наблюдениям, слову "вера"32), но и тех изменений во
всей общественной жизни, которые должны произойти после принятия
христианства, что, видимо, может быть отождествлено с выражением
"порядок закона и дорога правды". В связи с этим особенно интересно,
что наряду с предписаниями о покаянии ("дорога правды"?) болгарские
послы просили папу прислать им и "светские законы" ("порядок закон
а"?). Суммируя суть болгарских вопросов, папа указал, что "король"
болгар просит его о "христианском законе" в приведенном выше самом
широком значении этих слов^.
Как бы то ни было, приведенные фрагменты ясно показывают, что
интересующие нас термины (если вообще можно говорить о терминологичности
лексики того времени) на ранних этапах бытования, несомнен154
Картина мира в народной и ученой культуре
но, имели пересекающиеся значения. При этом "вера", очевидно, больше тяготел
а к обозначению внешней, формальной стороны отправления религиозных
обрядов (недаром ее можно было сказать), в то время как "правда" в
своих значениях стояла ближе к тому, что мы называем верой сегодня: по
апостолу Павлу, "вера... есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом"
(Евр. 11:1). В то же время, в данном случае налицо явная смыслов
ая "недодифференциация" рассматриваемых славянских слов, характерная
для литературного языка ранних славянских текстов^. Следствием ее, видимо,
и стало сопряжение в одном контексте двух семантически разных, хотя и
близких слов. Причем сферу пересекающихся их значений не нужно было
пояснять, специально оговаривать в виду общеизвестности. Остается теперь
только выяснить, что это были за значения.
Как нам представляется, помочь обнаружить эти значения должен
сам источник - через прямые, либо косвенные, если нет прямых, определения.
При этом каждое определение будет вводить интересующие нас
слова в новый синонимический ряд, что позволит смыслу слова - через
его, так сказать, инобытие - стать "видимым для ума". Поиск "прозрачных"
в этом отношении древнерусских текстов привел нас к Стоглаву, памятнику
канонического права, отразившему наиболее существенные стереотипы
мировосприятия русского общества XVI в.
Обратимся к "правилу иереом", которые "не облачаются во священные
ризы ли не разумиемъ, ли гордостью, ли леностью": "Стихарь есть
правда, а фелонь есть истина, и прииде правда съ небеси и облечеся во истину.
Слово Божие облечеся въ плоть и неразлучно пребываетъ..." ^.
Слово Божие - синоним "правды", а истина (т.е. вера^) - плоть ее. "Ты
же, брате, изволивъ санъ иерейский, не разлучай стихаря съ фелонемъ
аки Христа во двою естеству". "Правда" и "вера" едины как дух и плоть,
но не тождественны.
"Правду истинную". Слово Божие, следует исполнять (воплощать в
дела), и само это исполнение - тоже "правда" ("всяка правда"). Следует
подчеркнуть, что понятия эти ("правда истинная", "Божия" и "всякая
правда") четко различаются уже в ранних текстах. В частности в Законе
судном людям находим: "Преже всякыя правьды достойно есть о Божий
правде глаголати. Тем же святыи Костянтинъ первый законь вписа въ
преда, тако глаголя: яко всякое село, в немже требы бывають или присяги
поганьски, да отдадуть въ Божий храмъ"^. Заметим попутно, что "Божия
правда" здесь явно отождествляется с христианской верой, которой
противопоставляются "требы и присяги поганьски".
О соотношении Слова Божьего и его "исполнения" (по терминологии
Стоглава) прямо свидетельствуют образы "предисловия". Солнце может
быть "чювственным" и "разумным". Первое "землю удобряет, море облист
аеть" и нельзя увидеть "звезд ни тверди небесной". "Чювственное"
солнце "видимо бывает и невидимо", а "разумное" видимо только достой-
ными. "Чювственное" солнце "не глаголеть", "умное" же "глаголеть любовным
своимъ и глаголати и зрети всем даруеть, понеже солнце правде
есть Бог... сие праведное солнце Христос Бог наш милосердный..."^
АЛ. Юрганов, И.Н. Данилевский. "Правда" и "вера" русского средневековья 155
Итак, раздвоенность "правды" обусловлена наличием божественного
"Солнца" - высшего предела в ней, к которому стремятся все, исполняя
"всяку правду" пред Богом. "Всяка правда" и есть семантическое поле
"справедливости" в самом широком плане; это-исполнение Слова Божьего
ради спасения на Страшном Суде, когда Христос (сама Правда истинн
ая) будет судить всех. Вот, кстати, почему во "всяку правду" прежде всего
включали "суд праведный". В.В. Колосов верно подметил, что "каждый
судья должен верить, что его решение-правда и есть воплощение
правды вечной"^.
"Вера" - это "правда", облеченная в истину, это Слово Божие во плоти.
Стоглав призывал христиан к тому, что современному человеку может
показаться нелогичным: "Бога ради потружайтеся во еже исправити
истинная и непорочная наша хрестьянская вера, иже отъ Божественнаго
Писания во исправление церковному благочинию и царскому благозаконию
и всякому земскому строению и нашимъ единородным и бессмертным
душамъ на просвещение и на оживление и на утверждение истинныя
православныя хрестьянския веры, дабы утверждена была и непоколебим
а'"^. Следует исправлять непорочную веру - в соответствии с божьими
заповедями, апостольскими и священными правилами. Таким образом, само
это "исправление" нацелено было на утверждение "веры", существующей
вне прямой зависимости от реальной церковной практики и даже вопреки
ей. Судя по тексту Стоглава, "хрестьянская вера" - это истина,
данная в божьих заповедях, апостольских и священных правилах. "Вера"
была проявлением причастности к христианской религии (закона Христов
а), а посему внешняя ее сторона (в узком смысле - обрядовая) становил
ась чрезвычайно важной для средневековых людей. Характерно, что
именно внешнее соблюдение "закона", "чина", "веры" первоначально, видимо,
рассматривалось как достаточное условие причисления человека к
праведникам. Именно таков был критерий отличия "овец" от "козлищ":
"Прави путие Господни, и правии внидоуть по нимь, нечьстивии же отънемогуть
ся въ Hux-b"^'. В данном тексте "правии" противопоставляются
"нечьстивиим". Здесь "нечестивый" - значит "безбожный, не чтущий Ъог
а"^. Ему противопоставляется человек, закон почитающий и исполняющий.
"Закон" же и есть тот самый "правый путь Господень"^. Идущий по
нему - праведник, человек, соблюдающий закон и потому стоящий по
правую руку от Господа на Страшном Суде.
"Исправлению" подлежало все, что хоть сколько-нибудь не соответствов
ало божьим заповедям, апостольским и священным правилам. Особенно
последним, ибо их было много, они регламентировали всю жизнь
христианина. Вот почему в область "веры" включалось то, что, казалось
бы, далеко отстоит от канонического ее определения (как уверенность в
вещах невидимых), данного апостолом Павлом.
Отсюда еще одно понятие, фигурирующее в Стоглаве, - "чистота",
символизирующая полное соответствие между реальной практикой и всеми
заповедями. Современному человеку не понять, почему для создателей
Стоглава столь важным оказывался вопрос о ношении бороды: "Священ156
Картина мира в народной и ученой культуре
ные правила православным крестьяномъ всемь возбраняюгь не брити
брадъ и усовъ не постригати, таковая бо несть православных, но латыск
ая и еретическая предания греческого царя Костянтина Ковалина, и о
семь апостольская и отеческая правила велми запрещаютъ и отрицаютъ.
Правило святых апостолъ сице глаголеть, аще кто браду бреетъ и преставися
тако, не достоить надо ним служити, ни сорокоустия по немъ пети,
ни просвиры, ни свещи по немъ въ церковь принести". Но главное - "с невернымъ
да причтется"^. "Нечистота" проявлялась в самовольстве, в
произвольном толковании священных обычаев: "Иная убо творится въ
простой чади въ миру: дети рождятся въ сорочкахъ и те сорочки приносятъ
к попомь и велять ихъ класти на престолъ до шти недель. И о том
ответ. Впредь таковы нечистоты и мерзости во святые церкви не приносити
и на престоле до шти недель не класти..."^.
Для чего же понадобилось "исправлять" христианскую веру "непорочную"?
Не будем гадать - обратимся к Стоглаву, который ясно и четко
объясняет причины такой необходимости. В царском "рукописании" к собору
читаем: "Бога ради и Пречистыя Богородица и всех святых ради потруж
айтеся о истинней и непорочней православной християнстей вере и
утвердите и изъясните якоже предаша намъ святии отцы по божественнымъ
правиломъ...", ибо "въ последние дни настанут времена люта, будуть
бо человецы самолюбцы, сребролюбцы и небоголюбцы, предатели,
продерзливы, возносливы, сластолюбцы паче нежели боголюбцы и сихъ
отвращайся, якоже Аний и Амврий противистася Моисею... безумие бо
ихъ яве будет всемъ, якоже и онехъ бысть и сихъ ли убо безумия убоимся
ни убо, но аще бы и мучители были и о семъ ино бы пострадати до крови
и до смерти ради веры Христовы...'"^.
Эсхатологический мотив звучит в обосновании необходимости "испр
авлений" не только церковных, но и земских. В речи царя к собору прямо
говорится об этом: "...да благословилися есми у вас, тогдыже судебникъ
исправити по старине, и утвердити, чтобы судъ был праведенъ и
всякие дела непоколебимо во веки, и по вашему благословению судебникъ
исправилъ и великие заповеди написалъ, чтобы то было прямо и
бережно и судъ бы былъ праведенъ и безпосулно во всякихъ делехъ да
устроилъ по всемъ землямъ моего государства старосты и целовальники
и сотские и пятидесятские по всемъ градомъ и по пригородомъ и по волостемъ
и по погостомъ и у детей боярскихъ и уставные грамоты пописалъ.
Се и судебникъ перед вами и уставные грамоты прочтите и разсудите,
чтобы было наше дело по Бозе въ родъ и родъ неподвижно по вашему
благословлению, аще достойно сие дело на святомъ соборе утвердивъ и
вечное благословление получивъ и подписати на судебнике и на уставной
грамоте..." "Праведный суд", как уже упоминалось, отражает идею исполнения
"всякой правды". Вот почему "исправление" земских дел (создание
Судебника и т.д.) и "исправление" веры - "наше дело по Бозе", отражающее
идею коллективного спасения.
Идея приближающегося конца света буквально пронизывает текст
Стоглава. Почти каждый царский вопрос содержит концовку, связываюАЛ.
Юрганов, И.Н.Данилевский. "Правда" и "вера" русского средневековья 157
щую его с проблемой спасения: "Чтобы было не на погибель душамъ и
Бога не прогневати въ такомъ бесстрашии"; "Бога ради о семь довольно разсудите,
чтобы въ пьянстве пастыри не погибали, а мы на нихъ зря такоже";
"Чтобы хрестьянские души давлениною не осквернялися" и т.д. и т.п.
Царь задавал практические вопросы, ожидая объяснений об ответственности
за "неисправление": "Чернцы по селомъ живуть, да въ городе тяжутся
о земляхъ: достоить ли то, а села и именья въ монастыри емлютъ, а по техъ
душахъ и по родителехъ ихъ по ихъ приказу и въ память не исправливаютъ:
кто о семь истязанъ будеть въ день Страшного Cудa?"'".
Итак, "правда" как Слово Божие и "вера" как истина, данная в божьих заповедях,
апостольских и священных правилах - не пустые абстракции изощренного
ума схоласта, а категории сознания средневековых людей, погруженных
в эсхатологические ожидания и обеспокоенных "исполнением" правды,
"исправлением" веры ради высшей цели - спасения душ.
К "правде" и "вере" обращались лучшие умы древнерусского общества,
чтобы понять их гармонию и глубину различий.
Проанализируем основные варианты индивидуальных осмыслений
"правды" и "веры". По крайней мере до раскола и обособления старообрядчеств
а у публицистов царило единодушное настроение: не было сомнений,
что "вера христианская" пребывает в православном царстве, а вот "правды" в
стране может и не быть, либо ее следует как-то особо исполнять. Рассмотрим,
как самые известные авторы русского средневековья через эти категории
обосновывали свое мироощущение.
Особый интерес представляют, конечно, экстремальные ситуации, в которых
подобные вопросы приобретали для автора предельную остроту и акту
альность, нуждались в рефлексии и четких (насколько это было возможно)
формулировках. Именно в таком положении оказался русский путешественник
Афанасий Никитин. Случайно попав в Индию, он не был готов к тому,
что ему придется бороться за сохранение своей "веры". Попытаемся проанализиров
ать его реакции на сложившуюся ситуацию:
1. "Веру" нужно "оставить", если "кто хочеть пойти в Ындейскую землю":
таков печальный итог жизни и совет Афанасия Никитина, записанный
им в дневнике. Основанием для такого вывода служит следующий эпизод.
2. В Чюнейре (Джунейре) хан забрал у путешественника жеребца, но
узнав, что Афанасий "не бесерменин, русин", сказал: "И жерепца дамъ да
тысячю золотыхъ дамъ, а стань в веру нашу въ Махмет дени". Хан даже
пригрозил: "...а не станешь в веру нашу в Махметь дени, и жерепца возму
и тысячю золотыхъ на главе твоей возму". Срок для принятия решения -
четыре дня. "И Господь Богъ смиловася на свой честной праздникъ, не
отстави отъ меня милости своея грешнаго и не повеле погыбнути в Чюнере
с нечестивыми"^. Погибнуть не буквально, конечно, а душою: лишиться
надежды на спасение ее на Страшном Суде. В "канунъ Спасова
дни приехалъ хозяйочи Махметь Хоросанецъ, бил есми челомъ ему, чтобы
ся о мне печаловалъ; и онъ ездилъ к хану в городъ, да мене отпросилъ,
чтобы мя в веру не поставили, да и жерепца моего у него взялъ"^. К такому
повороту событий Афанасий отнесся как к "чюду" на Спасов день.
158 Картина мира в народной и ученой культуре
Перед возвращением на родину русскому купцу вновь предстояло реш
ать ту же проблему. Идти на Ормуз и Хорасин? Пути нет. На Чагатай,
Бахрейн и Йезд - тоже пути нет: везде "булгакъ (мятеж. - Авт.) сталъ".
Открыт путь на Мекку! Но туда идти - значит принять мусульманство:
"Хрестьяне не ходят на Мекку веры для, что ставят в веру'"^.
3. Русский купец познакомился в Бедери со многими индийцами и
"сказахъ имъ веру свою". В том, что "веру" можно "сказать", нет ничего
удивительного, ибо в межконфессиональных контактах древности и средневековья
людям нужно было уметь ясно и четко определить главные
внешние проявления своей религии. "И они же не учали ся отъ меня крыти
ни о чемъ, ни о естве, ни о торговле, ни о маназу, ни о иныхъ вещех",
- писал Афанасий Никитин. Его интересовала "их" вера. "Да о вере же о
ихъ распытахъ вей, и оны сказываютъ: веруем въ Адама, а Буты, кажуть,
то есть Адамъ и роду его весь. А веръ въ Индеи всех 80 и 4 веры, а все верують
в Бута; а вера с верою ни пиеть, ни ести, не женится"^. Говоря о
количестве "вер", Афанасий Никитин, судя по всему, имел в виду многочисленные
секты и ответвления индуизма (относя к ним также индийские
касты и их подразделения)^. То, что Афанасий Никитин включает в "веру"
индийцев, косвенно определяет, какой смысл вкладывал русский купец
в это слово.
В "вере" его интересовали, во-первых, религиозные обряды и праздники
("к Бутхану же съеждается вся страна Индейскаа на чюдо Бутово; да
у Бутханы бреются старые женкы и девки, а бреють на себе все волосы...
А намазъ же ихъ на восток по руськы, обе рукы подымаютъ высоко, да
кладуть на темя, да ложатся ниць на земли, то ихъ поклоны; во-вторых,
ритуальное питание и пищевые запреты ("индияне же не ядять никоторого
мяса, ни яловичины, ни боранины, ни курлятины, ни рыбы, ни свинины,
а свиней же у них велми много... Индияне же вола зовуть отцемъ, а
корову матерью, а калом ихъ пекуть хлебы и еству варять собе, а попелом
темъ мажуться по лицу, и по челу, и по всему телу ихъ знамя. В неделю
же да въ понедельник ядятъ единожды"); и, в-третьих, святыни ("к
Первоти же ездять о великомь заговейне, къ своему Буту, той ихъ Иерус
алимъ, по бесерменьскыи Мякька, а по-рускы Ерусалимъ, а по-индей-
скы Парвать")".
4. Настоящий драмой обернулись для Афанасия Никитина годы его
проживания на чужбине. "А Великого дни въскресения Христова не вед
аю, а по приметам гадаю Великий день бываеть хрестьяньскы первие бесеременьск
аго багрима за 9-ть день, или за 10 дни. А со мною нет ничего,
никакоя книгы, а книгы есмя взяли съ собою съ Руси; ино коли мя пограбили,
ини ихъ взяли и язъ позабылъ веры хрестъяньскыя всея и праздников
хрестияньскых, ни Велика дни, ни Рожества Христова, не ведаю, ни
среды, ни пятницы..."^. Итак, "веру" можно не только "сказать", но и
"позабыть".
5. Откровенность признаний купца поражает: "А иду я на Русь с думою:
погибла вера моя, постился я бусурманским постом"". Если "веру"
забывают - она "погибает". "Месяцъ март прошелъ, и язъ месяць мяса
АЛ. Юрганов, И.Н.Данилевский. "Правда" и "вера" русского средневековья 159
есмь не ялъ, заговелъ с бесермены в неделю, а ялъ есми все по двожды
немъ хлебъ да воду, и с женкой связи не имел, а молился есми Богу Вседержителю,
кто сътворилъ небо и землю, и иного есми не призывалъ никоторого
имени: Бог Творец наш. Бог милосердный. Боже, ты Бог великий".
Можно понять горечь средневекового путешественника, находящего
слабое утешение в "едином" Боге и признающего одновременно, что посещение
других стран сопряжено с главной проблемой - впаданием в грехи:
"О благоверный християне! Иже кто по многымъ землямъ много плав
аетъ, во многыя грехы впадаетъ и веры ся да лишаеть христианские.
Азъ жерабище божие Афонасие и сжалися (исстрадался. - Авт.) по вере".
Именно это противоречие мучительно действовало на сознание Афанасия
Никитина. Можно без всякого преувеличения назвать дневник путешественник
а своеобразным плачем по утерянной вере, ибо тема эта возник
ает постоянно и даже с повторами, которые придают дополнительные
краски описанию христианских чувств русского купца, путешественника
по необходимости и замечательного бытописателя по божьему дару.
6. В сознании путешественника к концу его пребывания в Индии формируется
странный религиозный синкретизм. Как быть, если человек лишен
возможности выразить свою "веру"? Афанасий Никитин свой ответ
записал особым языком восточных купцов (зашифрованный текст выделен):
"А промежу есми веръ я молю Бога, чтобы он хранил меня: "Боже
Господи, Боже истинный, Боже, ты Бог милосердный. Бог творец, ты
Господь ecu. Бог един, то царь славы, творец неба и земли"". Если Бог
"един", то молитва Ему может совершаться и не по строгим правилам
православия? Описывая силу султана, купец не удержался от опасного, а
потому и скрытого от посторонних глаз шифром замечания: "Такова сил
а султана индейского бесерменьскаго; Мухаммедова вера еще годится^.
А правую веру Бог ведает, а праваа вера Бога единого знати, имя Его
призывати на всякомъ месте чисте чисту". Вот, думается, почему плач
по вере Христовой завершается поразительной молитвой^ - тоже закодиров
анной: "Боже, творец! Прошел я, милостию Божией, три моря. Ост
альное Бог знает. Бог покровитель ведает. Во имя Бога милосердного и
милостивого. Бог велик'. Боже благий. Господи благий, Исус дух Божий!
Мир тебе, нет Бога, кроме Аллаха, творца..."
В молитве о Русской земле, записанной на тюркском языке,
Афанасий Никитин восклицал: "На этом свете нет страны подобной ей,
хотя вельможи (бояре) Русской земли несправедливы. Но да
устроится Русская земля, и да будет в ней справедливость"^. Купец
обращался в этой молитве к Богу, имя которого повторено на четырех
языках: арабском, персидском, русском и тюркском. Трудно сказать,
какой была бы эта молитва на древнерусском языке. Афанасий
Никитин, оказавшись на чужбине, заметим, размышлял именно о
"вере", что весьма симптоматично. Видимо, исполнение "всякой
правды" не имело никакого смысла без "веры": вот, думается, в чем
проявилось единство этих категорий.
160 Картина мира в народной и учеши культуре
В сочинениях другого публициста и известного дипломата, Федора
Карпова, речь идет именно о "правде" в стране, где, с его точки зрения,
существует истинная вера христианская и где она не может ни "погибнуть",
ни "позабытся". Мало быть христианином, помнящим обряды - для
спасения души нужны дела. Сам митрополит Даниил сподвиг Федора Карпов
а ответить на вопрос ("слово"): "Или дело народное, или царьство, или
владычьство къ своей вечности паче приемлет правду или тръпение?"
Так возникло главное сочинение Федора - "Послание к митрополиту Даниилу"^.
Чем же было в сознании Федора Карпова "дело народное"? Из текста
следует, что это - само православное царство, стремящееся к "вечности",
т.е. к спасению.
Иными словами, Даниил спрашивал Федора Карпова: что ведет к
спасению православного царства ("дела народного") - "правда" или
"терпение"? "Философ" и дипломат отвечал: если "терпение" абсолютно,
то тогда напрасно "сложены... законы... сожительство человек живет без
чину". Федор Карпов под законами вообще понимал "обычаи святые и
благие уставы". Одновременно он считал, что человек всегда жил с
религией: во время "естества" - под законом "естественным"; во время
"закона" - под законом "Моисейским"; ныне - "во время благодати" -
"под законом Христовым".
Но вопрос Даниила был с философской каверзой. Карпов это, судя по
всему, понимал. Всем христианам, считал он, терпение необходимо -
одним больше, другим меньше, смотря "по разчинию лиць, и дела, и времени".
Где проходит граница этого "разчиния"? Карпов пояснял: "терпение"
не должно оскудевать в монастырях, иначе - "в мирском... начальстве".
"Дело народное" от "долготерпения" погибает, оно "общества
добро разрушает". Ведь люди ("человеци") находятся в "море велицем",
они нуждаются во властях, царях, которые бы защищали "неповинных" и
казнили "вредящих". Любая власть подобна гуслям "игреца Давида": в
"деле народом" должна быть гармония - "подовластных" следует беречь
"жалованьем". А тех, кто не захочет нравственно лечиться и Бога любить,
- совершенно "истребити"!
Федора Карпова беспокоило отсутствие гармонии, ибо "мнози
начальники на своих подовластных и сирых не призирають..., о страже
должной стада порученного не радяше". И это происходит в то время,
которое по всем признакам - "последнее". Сокрушаясь, он писал: "Мню,
конци векъ достигоша".
Терпение - для лиц духовного звания. "Правда" же "потребна во
всякомъ градскомъ деле и царстве къ прибытию царства, по ней же
единому комуждо еже свое есть въздается, свято и праведно живется".
Воздается на Страшном Суде. Федор Карпов в эт
...Закладка в соц.сетях
