И. Н. Ионов
СУДЬБА ГЕНЕРАЛИЗИРУЮЩЕГО ПОДХОДА
К ИСТОРИИ В ЭПОХУ ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМА
(попытка осмысления опыта Мишеля Фуко)
Не быть, а течь в удел досталось нам.
И, как в сосуд, вливаясь по пути
То в день, то в ночь, то в логово, то в храм,
Мы вечно жаждем прочность обрести.
Г. Гессе
Ретроспективный взгляд на развитие исторического знания в XIXXX
вв. выявляет довольно странный образ науки, упорно, но безуспешно
сопротивляющейся (в борьбе за свой научный статус) влиянию философии
истории - своего лукавого alter ego, искушающего ее Мефистофеля,
от которого очень хочется, но почти невозможно избавиться. Сейчас,
когда отказ от глобальных обобщений и телеологических схем связывается
с преодолением влияния на историческую науку социологии позитивизм
а и марксизма, не мешает вспомнить, что именно О. Конт и К. Маркс
обещали освободить теорию истории от пагубного влияния философии,
сделать историческое знание подлинно научным. Сегодня подобные же
обещания мы слышим из уст их противников (или идейных наследников?)
'.
У истории, как и у всякой науки, существует своя логика развития,
преодолеть воздействие которой невозможно, не поколебав все здание
культуры. Не случайно, что любой решительный уход в сторону индивиду
ализирующих подходов к истории рано или поздно непременно порожд
ает (как это видно на примере недавней книги А. Я. Гуревича, посвященной
истории Школы "Анналов") стремление восстановить общий
контекст тотальной, целостной истории ^ В конечном счете это связано с
тесным взаимодействием в нашей науке описания событий прошлого (res
factae) и организующих идей, непосредственно выражающих логику исследов
ания, а опосредованно - логику истории, как она представляется
историку (res fictae). Оба эти компонента познания неустранимы и сост
авляют, по М. Веберу, "контрольные инстанции" исторического знания.
Однако при индивидуализирующем и генерализирующем подходе к истории
их роль неодинакова. В рамках индивидуализирующего подхода на
первый план выступает положительное содержание источникового знания
(оно закрепляется в концепции, даже если противоречит логике исходной
гипотезы). При генерализирующем подходе актуализируется
"отрицательная" роль источникового знания. Важно не столько то, что
источник подкрепляет исходную гипотезу, сколько то, что он не противоречит
ей, не реализует свое "право вето", не разрушает оснований логической
схемы. Пока гипотезу и дедуктивные выводы из нее можно соглаИ.
Н. Ионов * Судьба генерализирукшего подхода k истории 61
совать с содержанием источников, историческая теория признается правдоподобной.
Однако источникового материала никогда не бывает достаточно
для того, чтобы считать теорию единственно истинной.
Влияние генерализирующих и индивидуализирующих подходов к
истории - величина переменная, изменяющаяся как бы по синусоиде,
испытывающая подъемы и спады. Последний из спадов авторитета генер
ализирующего подхода, пришедшийся на конец XX в., связан с кумулятивным
воздействием разочарования в возможностях создания рацион
альной схемы мировой истории (постпозитивизм) и объективного позн
ания культур прошлого как систем (постструктурализм). В связи с этим
вопрос о новых познавательных основаниях исторических обобщений
очень сложен и предполагает преодоление последствий сразу двух гносеологических
кризисов. К тому же в этой проблеме можно выделить
целый ряд уровней и аспектов. Некоторые конкретные особенности историогр
афического процесса могут затемнять ее сущность. Поэтому во
всем необходимо разобраться по порядку.
ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКИЙ ПОДХОД-ГАРАНТ НАУЧНОСТИ
ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ?
Воздействие познавательного импульса, разрушившего великие теории
философии истории, созданные в XIX в., подорвавшего веру в позитивистские
и марксистские схемы исторического процесса, еще сегодня
ослабляет готовность отечественных историков признать факт, ставший
на Западе для многих непреложным: несмотря на бурное развитие в последнее
время антикваристских и индивидуализирующих подходов, обращенных
к ценностям, смыслам и символам прошлого, их познавательная,
логико-методологическая база столь же слаба, как и у любой из философий
истории.

Еще в 10-30-е годы XX в. в результате исследований по теории истории
Г. Зиммеля и открытия австрийским логиком К. Гсделем принципа
неполноты формальных систем стало ясно, что время классических философско-исторических
доктрин, претендующих на объективность и способность
предсказывать будущее, кончилось навсегда. Гсдель сумел матем
атически доказать, что любая сложная логическая система (в том числе
исторические теории позитивизма и марксизма) должна быть принята
на веру, ибо покоится на постулатах, принципиально недоказуемых в ее
рамках. Для доказательства этих постулатов недостаточно привести конкретные
данные, а необходимо построить еще более сложную и общую
систему, основанную на новых, по-прежнему недоказуемых в ее рамках
аксиомах ^ В поисках новых оснований для объективности исторического
знания исследователи активизировали усилия в области индивидуализирующих,
культурологических, герменевтических подходов к истории,
на анализе культурного своеобразия удаленных исторических эпох и
неевропейских народов.
62 Hcropuk в nouckax метода
Но сторонники этого пути решения проблемы не всегда осознают,
что и основа индивидуализирующего подхода - классическая герменевтик
а, построенная на идее субъект-субъектного диалога историка и человек
а в истории - переживает столь же глубокий кризис. Это стало ясно в
60-е годы, когда американский логик У. Куайн предложил теорию референци
альной неопределенности. Разрабатывая логику естественного язык
а, он поставил проблему его расплывчатости, неопределенности связи в
нем символа и значения. В ситуации "радикального перевода", т. е. перевод
а текста, порожденного незнакомой культурой, это ведет к "неопределенности
перевода", положению, из которого переводчик может выйти
только путем адаптации или модернизации текста. Поскольку история
культуры преследует цель познания нового, отличного от культуры исследов
ателя, неопределенность присутствует всегда, элементы адаптации
неустранимы. В интерпретации текста (источника) наряду с элементами
иной культуры всегда отражается система культуры переводчика (историк
а). При этом разные стратегии перевода, ориентированные на культуру
переводчика или на познание культуры автора текста могут давать различные
варианты смысла написанного. Куайн утверждает, что все эти
варианты "эмпирически эквивалентны" . Это связано с представлением
ученого о том, что верификации может подвергаться не отдельный вывод
или высказывание, а только целая система - теория или группа взаимосвяз
анных теорий (тезис Дюэма-Куайна). Тем самым историк вновь возвр
ащается к дискредитированному генерализирующему подходу.
Идеи Куайна могут рассматриваться как форма интерпретации более
известной у нас гипотезы лингвистической относительности, выдвинутой
ранее американскими лингвистами Э. Сэпиром и Б. Уорфом, последний
из которых писал: "Мы выделяем в мире явлений те или иные категории
и типы совсем не потому, что они (категории и типы) самоочевидны;
напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впеч
атлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит-
в основном языковой системой, хранящейся в нашем сознании...
Мы сталкиваемся, таким образом, с новым принципом относительности,
который гласит, что сходные физические (и исторические. -И. И.) явления
позволяют нам создать сходную картину вселенной только при сходстве
или по крайней мере при соотносительности языковых систем" '.
Таким образом, уход от генерализирующего подхода к индивидуализирующему
с использованием герменевтического метода почти ничего
нового в смысле "объективности" и "научности" полученного знания
историку не дает. В составе этого знания по-прежнему остаются элементы
недоказуемой, взятой на веру (а теперь еще и неотрефлексированной)
"большой исторической теории", а также следы воздействия субъективности
исследователя, проявление которой, как следует из теории Куайна,
принципиально неотделимы от проявлений субъектности человека прошлого.
Тем самым подрываются надежды на возможность сделать из герменевтики
основу для верификации исторического знания в рамках неоИ.
Н. Ионов * Судьба генерализируюшего подхода k истории 63
позитивистской научной программы. Правда, оговоримся, что эти замеч
ания действительны лишь для ситуации "радикального перевода", т. е.
усвоения принципиально нового знания. При чтении знакомого с детства
текста "Дон Кихота" таких проблем не возникает. Но надо ли изучать в
истории не новое, а "старое", близкое и родное?

Надо сказать, что эмпирическое понимание указанных проблем в
разной мере достигалось рядом отечественных историков и философов.
Так, Л. М. Баткин, например, отмечал: "Парадокс историзма состоит в
том, что исследователь, настаивая на инаковости (т. е. существенном
отличии от стандартов собственной культуры. -И. И.) разных типов
культуры и недопустимости приложения к ним современных интеллекту-
альных мерок, в то же время прилагает к ним... наисовременную мерку, и
чем последовательней он желает заставить далекую эпоху говорить с ним
на ее собственном языке, тем больше такой язык требует перевода и тем
принудительней сказывается роль нынешнего понятийного словаря" .
Однако даже у наиболее проницательных из отечественных историков
признание этого факта сопровождалось иллюзорным, на мой взгляд,
убеждением в своей способности, стремясь к объективности выводов,
сознательно "ограничить" сферу нашего воздействия на образ исторической
реальности .
Философы занимали более радикальную позицию. Так, Э. М. Чудинов
прямо писал, что "структура любого факта содержит теорию, в рамк
ах которой он получен" *, т. е. "выделить" теорию из факта принципи
ально невозможно. Причем это касается как фактов, ставших элемент
ами философско-исторических схем, так и фактов, полученных в процессе
герменевтической процедуры изучения истории.
Говоря о герменевтическом познании, близкий Школе "Анналов"
французский философ и историк М. Фуко (1926-1984), чья жизнь и исследов
ания будут для нас путеводной нитью в хитросплетениях генерализирующего
и индивидуализирующего подходов к истории, писал, что сам
предмет герменевтической интерпретации - во многом фикция. В самом
начале исследования историку просто нечего интерпретировать, ибо интерпретируемый
знак является интерпретацией других знаков. Исторический
факт тем самым можно охарактеризовать как интерпретацию интерпрет
аций ^ Поэтому из него невозможно выделить представление о
реальности прошлого (хотя в его интерпретации можно найти полезный
для нас культурный опыт). Интересной особенностью Фуко было то, что
оставаясь на позиции "фактологического нигилизма", он создал исследов
ания, высоко оцененные сторонниками как генерализирующего, так и
индивидуализирующего подходов.
ДИАЛЕКТИКА "ОДНОРОДНОГО" И "ИНОГО"
Для того чтобы более предметно осмыслить современную познавательную
ситуацию в исторической науке, полезно вернуться к прозву64
Hcropuk в nouckax метода
чавшим словам Л. М. Баткина о качественном своеобразии, "инаковости"
ушедших культур по отношению к современной. Это поможет как проиллюстриров
ать проблему соотношения подходов к истории, так и описать
способ взаимодействия историка и интерпретируемых им явлений.
Дискуссия вокруг проблемы "Тождественного" и "Иного", рассматрив
авшая условия познания иных культур, началась в философской литер
атуре еще в начале XX в. К 70-м годам с изучением Тождественного
(или, скорее, Однородного, ибо о полной тождественности в истории
говорить невозможно) связывалось рациональное познание общих с современными
тенденций в истории, позволяющих создать целостный образ
исторического процесса, таких как развитие хозяйства и производственных
отношений для марксизма или развитие человеческого духа для социологии
позитивизма. Изучение Иного связывалось с анализом особенностей
локальной истории, не укладывающихся в общие схемы, восприятием
не выводимых логически черт культуры прошлого, значительно
отличающихся от существующей реальности и личного опыта историка.
Иное выступало при этом как особая ценность, цель познания, то, что
теоретик Школы "Анналов" М. де Серто называл "уроком истории". Сам
историк при этом в традициях нефеноменологической герменевтики рассм
атривался как "ученик текста" 'ш. Для части "анналистов" 70-90-х
годов поиск Иного превратился в самоцель, а работа на границе между
Однородным и Иным - в способ утверждения научного статуса занятия
историей. Создание исторической теории оказывалось промежуточной
задачей. Главным стало найти пределы применимости логических схем и
преодолеть их, выйдя из области логического в область "собственно исторического"
".
Однако если учесть идеи Сэпир-Уорфа и Куайна, то на Иное, его
природу и место в процессе познания придется посмотреть под несколько
другим углом. Суть дела в том, что и Однородное, и Иное - в значительной
мере конструкты нашего сознания, продукты активности родного
исследователю языка, имплицитно подразумеваемого или эксплицитно
выраженного мировоззрения. Граница между ними, объективно существующ
ая в реальности и очевидная для историка, в результатах исследования
неминуемо смазывается. Процесс познания Иного можно условно, на
уровне метафоры, сравнить с рассматриванием тусклого изображения в
потертом старом зеркале, лишенном своей деревянной основы и приспособленном
вместо оконного стекла. Это зеркало отражает преимущественно
образ самого исследователя и только в тех местах, где амальгама
окончательно стерлась, пропускает отдельные элементы изображения
реальности, существующей за его плоскостью (трансцендентной, о чем
писал еще в 30-е годы Э. Левинас) ". Если собственный образ достаточно
явственен, хотя и тускл, то Нечто за зеркалом неопределенно, раздробленно,
нуждается в интерпретации, смысловом контексте.

Сознание исследователя может попытаться вписать черты Иного в
основное изображение (т. е. выделить в нем черты, соотносимые с логи___________И.
Н. Ионов * Судьба генерализирующего подхода k истории___________65^
кой и системой ценностей, естественных для него самого и современной
ему культуры). Но исследователь может и попытаться, устранившись от
восприятия основного изображения, соединить элементы Иного в их
собственной, естественной для них (как ему кажется) логике. Но в первом
случае Иное отчасти утрачивает свой статье, превращается в проявление
Однородного, становится частью генерализирующей схемы. Во втором
случае вступают в силу все ограничения, которые налагает на ситуацию
"радикального перевода" теория Куайна. Стремясь рассказать об истории
прошлого на ее собственном языке и восстановить факты этой истории во
всей полноте их связей, историк адаптирует ее к своему представлению
об Ином, также деформируя первоначальный образ.
На самом деле наиболее опасны крайние проявления этих тенденций,
связанные с определенными психологическими деформациями восприятия.
При игнорировании Иного, знакомство с проявлениями которого
расширяет наш культурный опыт, вся история окрашивается в цвета
современности. Эту крайность в терминах метафоры зеркала можно соотнести
с психологической склонностью к нарциссизму. Причем объектом
любования выступает не столько личность историка, сколько нормы
и ценности привычного ему общества. Логическая схема, внеисточниковое
знание вытесняют источниковое знание. Факты лишь иллюстрируют
теорию. Такая позиция предполагает прочную укорененность в нормах и
ценностях родного общества и потому особенно свойственна XVIIIXIX
вв., "философской истории" того времени.
Противоположный подход, игнорирование Однородного, стремление
самоустраниться из "изображения" ради возможно полного выявления
сущности Иного можно в этом контексте соотнести с тенденцией к
эскапизму. Внешне эта крайность более близка задачам истинной науки,
стремлению к объективности и поискам нового. Но вместе с тем эскапизм
- это еще и следствие психической деформации, попытка вытеснения
своего образа и образа общества, в котором существуешь, логики
своей культуры, в подсознание, невротическая реакция на неприятие
индивидуальных и общественных норм и ценностей. При этом утрачивается
значение логического как одной из "контрольных инстанций" исторического
знания. Такая ситуация является одним из следствий кризиса
ценностей, а потому более характерна для XX в. и особенно второй его
половины. При этом знание об универсальной значимости структур родного
языка и логики, воспринятой в процессе образования, знание о невозможности
выделения Иного как особой самостоятельной сущности,
даже если оно имеется, не вызывает адекватной реакции, желания применить
это знание, а лишь углубляет невроз. В пределе возникает почти
клиническая картина забвения собственного настоящего и связанного с
ним прошлого при обостренной памяти на события чужого, часто весьма
отдаленного прошлого.
Постмодернисты, которым часто свойственен такого рода подход, в
том числе часть историков Школы "Анналов", как отмечают их немецкие
3 Зак. 125
66 Hcropuk в nouckax метода
критики Ф. Егер и И. Рюзен, отворачиваются от опыта модернизации и
сосредоточивают свои усилия на "реконструкции утраченного при модерниз
ации прошлого в его антикварных подробностях" ". При этом
рационалистическое наследие Нового времени оттесняется в сторону
вместе с линейно-стадиальными историческими схемами и возникает
угроза временный дезориентации, когда "другое прошлое", не связанное с
Новым временем, превратившись в замкнутую, самодовлеющую систему,
"будет вспоминаться как подлинная собственная история, а истинное
прошлое будет казаться чуждым, не собственным временем" ^. Фантомы
Иного, особенно имеющие архаическую окраску, приобретают в этом
случае разрушительную силу воздействия на родную культуру историка.
Надо учитывать, что логические схемы присутствуют в историческом
исследовании не просто как "довесок" к фактам истории, но и как
форма "восовременивания" (выражение И. Г. Дройзена) исторической
действительности, способ выделения того, что современность может
безболезненно и с пользой для себя усвоить из опыта прошлого. Наряду с
познанием действительной истории выделение в ее наследии органично
воспринимаемых обществом элементов - одна из задач исторической
науки как части культуры.

МИШЕЛЬ ФУКО. ПОТРЕБНОСТЬ "СТЕРЕТЬ ЛИЦО"
О том, что угроза эскапизма - не иллюзия, говорит личный опыт
нашего основного героя, М. Фуко, который лучше других отрефлексиров
ал и откровеннее других высказал (в эксгибиционистской манере, напомин
ающей Ж.-Ж. Руссо) свои внутренние ощущения, сопровождавшие
изучение им истории. Для Фуко его собственный образ в зеркале общественного
мнения был вечной проблемой. Юношеские комплексы мешали
его интеграции в сталинистскую коммунистическую ячейку в послевоенной
Франции, куда входили люди, которых он уважал (в частности Э. Ле
Руа Ладюри). Фуко так говорил о своих проблемах в одном из интервью в
1981 г.: "Я никогда реально не сумел утвердиться в коммунистической
партии, потому что я был гомосексуалистом. Эта проблема, то есть проблем
а (социальной) изолированности душевнобольного - поняли ли ее
историки? Нет, надо быть "свихнувшимся", чтобы задаться этой "вредной
идеей", поставив одновременно личные и политические вопросы" ' (речь
шла о книге Фуко об истории психиатрических больниц).
Осознание себя "свихнувшимся" постоянно побуждало Фуко внимательно
анализировать восприятие его им самим и окружающими. Отсюд
а - необычное, преувеличенное внимание к метафоре зеркала, с многостр
аничного, утомительного и ничем не оправданного обыгрывания которой
начинается его самая известная книга "Слова и вещи" ^. Отсюда
же - ставшее программным стремление "стереть" свое лицо в картине
мира. В книге "Археология знания" Фуко отмечал: "Я, вероятно, один из
тех, кто пишет для того, чтобы стать безличным. Не спрашивайте меня,
И. Н. Ионов * Судьба генерализирукшею подхода k истории 67
кто я такой, и не просите меня остаться тем же самым. Это бюрократический
подход, который требует, чтобы ваши бумаги были в порядке" ".
В интервью, данном в 1974 г., Фуко утверждал: "Я не говорю о чем-то
просто потому, что так думаю; я говорю о чем-то с целью саморазрушения,
для того, чтобы быть уверенным, что с этого времени эти мысли
будут жить вне меня и умрут смертью, в которой я не должен буду узнать
самого себя" '*. Это обстоятельство отмечали и критики философа. Так,
Р. Поль-Друа писал, что Мишель Фуко - это не то же самое, что Мишель
Фуко. "Он никогда не идентичен самому себе" .
Надо сказать, что эта ориентация, это стремление к безличию или
постоянной смене масок была не личной особенностью Фуко, а чем-то
вроде моды, повального увлечения западных интеллектуалов 70-х годов.
Образ "идеологического скитальца", характерный для нашего героя, был
реализован во Франции также в биографиях Р. Гароди, Ж.-Э. Алье,
Ф. Соллера и других. Отметим, что этот образ соответствовал социальному
типу, который рассматривался тогда как новый, "прогрессивный".
Этот тип охарактеризовал впервые зафиксировавший его существование
американский социолог Д. Рисмен. В своей нашумевшей книге "Одинок
ая толпа" (1950, переведена во Франции в 1964 г.) он описал идеальный
тип современного "направляемого извне" (other-directed), т. е. ориентиров
анного прежде всего на моду, человека общества потребления. Это конформист,
зависимый в своих взглядах от референтной группы и меняющий
взгляды в соответствии с новыми предложениями на рынке идей для
укрепления идентификации с группой. Главным инструментом ориентации
в жизни для него является "радар" - прибор, принимающий внешние
сигналы. Инструмент для внутренней ориентации - "гироскоп",
обычный для "направляемого изнутри" человека XIX в. с его приобретенными
раз и навсегда ценностями и идеалами, уже не работает, и призывы
к его восстановлению рассматриваются Рисменом как признак
культурного провинциализма.
Отказ от собственного "лица", постоянных и неколебимых норм и
ценностей понимаются при этом как акт освобождения от тирании родительской
власти, ибо, по Рисмену, именно непреходящее ощущение вины
перед родителями заставляет человека быть постоянным в своих ценностных
ориентациях. Целостность референтной группы, заменяющей семью
в качестве базовой социальной общности, не допускает чрезмерной индивиду
ализации. Рисмен пишет, что группа такого типа отторгает тех, кто
"считает, что чем-то является", кто не способен "отбросить всякую претензию
на независимость суждения". "Во всех классах общества, подчиненных
моде, - продолжает социолог, - только способность быстро
освоиться с современным вкусом помогает избежать отставания; чтобы
уйти от упрека в несходстве с другими, надо уметь во внешнем виде,
языке, манерах показать себя отличным (Иным. -//. И.) от того, чем ты
сам был еще вчера" . А жажда одобрения референтной группой - столь
же неутолимая потребность человека второй половины XX в., как и поз*

68 Hcropuk в nouckax метода
требность в идеалах человека XIX в. Только такое одобрение может
уменьшить боль от тревоги - нового "социализирующего чувства", сменившего
в этой роли чувство вины ^.
В биографии Фуко все эти обстоятельства легко прочитываются.
Однако сам он был на рынке идей производителем, а не потребителем,
шел впереди массы, которая равняла по нему шаг, создавал интеллекту-
альную моду. Это обеспечило огромный интерес к его книгам, ставшим
важным фактором общественной жизни западного мира. Их читали те же
люди, которые увлекались книгами Рисмена (за 13 лет общий тираж
"Одинокой толпы" достиг 1 млн. экземпляров).
Дело в том, что Рисмену удалось впервые описать реалии жизни
средних классов постиндустриального общества, этой среды развития
и потребления постмодернистской культуры с ее стремлением к стиранию
лиц и игровому перебору масок, заимствованных из сферы Иного.
Иное здесь - хорошо продающийся, всегда модный товар, а "большие
теории" и связанные с ними идеалы - вещи устарелые и даже социально
опасные.
За стремлением к "стиранию лица" нельзя не видеть и влияния определенного
философского течения (или, точнее, умонастроения), успешно
развивавшегося на фоне массового отказа от "философской метафизики".
Я бы согласился в этой связи с оценкой, данной М. Фуко, некоторым
из "анналистов" и, шире, постмодернистам австралийским историком
науки К. 0'Фэрелл, которая писала, что критически выступая против
законодательной власти философии, все они "в действительности усилили
философские претензии в истории, но делали это в форме, более приспособленной
для современных вкусов и требований. На самом деле история
и философия оказались в гораздо большей степени связаны, чем когд
а-либо" ^.
Эти философские претензии, по моему мнению, - прежде всего
претензии номиналистской ветви философии, отрицающей онтологический
статус общих понятий, универсалий, таких как прогресс, цивилизация
и т.п., и считающей, что сущности, отражаемые такими понятиями, существуют
только в мышлении. Тут - альфа и омега индивидуализирующего
исторического знания, неявная предпосылка его отказа от масштабных
исторических теорий. Для строго номиналистически ориентированных
историков сам понятийный аппарат и стиль мышления больших исторических
теорий не имеют научного статуса. Но не надо забывать, что
и сами эти историки невольно следовали определенной, сформулированной
еще в средневековье философской позиции.
Дрейф в сторону номинализма был характерен для всех наук, а также
для философии в конце XIX и XX в. Именно он породил постулаты
Геделя и Куайна, подорвал позиции генерализирующего подхода не только
в гуманитарных, но отчасти и в естественных науках. В конечном счете
он разрушает последнее прибежище представлений о сущности -
ощущение человеком собственной человеческой сущности как основу
И. Н. Ионов * Судьба генерализирукшего подхода k истории 69
самоидентификации личности, провоцирует эскапизм. Недаром Фуко
провозглашал конец эры гуманизма и вел яростный спор с Ж.-П. Сартром,
считая противоречивыми его заявления о том, что "существование
предшествует сущности" и что "я" дано нам в процессе воспитания как
особая сущность. Любые уступки идее самоидентификации человека
казались ему методологически ущербными. Фуко призывал без оглядки
на собственную сущность свободно творить себя как произведение искусств
а, не ограничиваясь никакими пределами, напротив, преодолевая их,
черпая опыт из Иного ".
Важным следствием номиналистического отношения к проблеме
познания является то, что наряду с признанием формального права на
развертывание в герменевтическом диалоге личности исследователя (ставящего
вопросы) и личности человека в истории ("отвечающего" на вопросы)
в условиях эскапистского избегания проблемы собственной сущности
исследователя подчас фактически свободу инициативы приобретают
лишь подсознательные реакции историка. Действительный межсубъектный
диалог в истории мог бы свободно разворачиваться лишь при реализ
ации целого ряда практически невыполнимых условий. Одно из них -
чтобы система "исследователь-источник" могла бы неограниченно усложняться.

Однако свободно разворачиваться в диалоге фактически как
правило может лишь одна его сторона. Поскольку исследователь сам
ограничивает свое самопроявление, стремясь к "объективному" знанию, а
его оппонент в ситуации "радикального перевода", как мы ранее выяснили,
- не более чем мыслительный конструкт, свободу в этой ситуации
приобретает третья, невидимая, но крайне активная сторона. "Стирая
лица" историков, постмодернистская культура выпускает из подземелий
чудовищ Бессознательного, от которых хранила общество культура традиционн
ая. При этом новой защиты от них не предлагается.
ЦЕЛИ И ДЕЛА ФУКО: "С ТОЧНОСТЬЮ ДО НАОБОРОТ"
Однако вопреки провозглашенным целям и идеалам, сам Фуко все
же не стер полностью своего лица, не отказался от стратегии больших
теоретических обобщений. Напротив, он разработал ряд вариантов теории
познания: теорию эпистемы, теорию дискурса, теорию власти-знания
и другие, а также теоретические модели развития таких институтов европейской
цивилизации, как тюрьма, больница, наука и т. п. Что же произошло?
Почему Иного в трудах Фуко оказалось лишь немногим больше,
чем в написанной веком раньше книге И. Г. Прыжова "История кабаков в
России"? Продолжая обыгрывать избранную метафору зеркала, скажу:
Фуко испугался остаться "без лица". И он остановился.
Эту непоследовательность Фуко в свое время отмечал М. Клавель. В
беседе с ним Фуко признавался, что познавательная задача изучения Иного
как оно есть показалась ему столь сложной и необъятной, что он "закрыл
глаза" ^. Это очень характерный жест. Вместо того чтобы "стереть"
70 Hcropuk в nouckax метода
лицо и полностью погрузиться в Иное, Фуко предпочел сохранить предст
авление о своей сущности (правда, устранившись временно от ее созерц
ания). Это и было началом внутреннего диалога, компромисса со своей
сущностью, попытки вписать ее в картину мира.
Этот жест обеспечил Фуко возможность, оставаясь постструктуралистом,
т. е. уже утратив представление о внутренне структурированном
и логически познаваемом целом культуры, не превратиться полностью в
постмодерниста, не свести свою деятельность к игре и смене масок. Естественно,
это вызвало отрицательную реакцию таких классиков постмодернизм
а, как Ж. Бодрийяр, который отмечал, что "Фуко остановился на
пороге нынешней революционной системы (постмодернизма. -И. И.),
на пороге, который он так и не захотел перейти" ^.
Фуко создавал не просто историю Иного, формальная познавательн
ая задача не была для него единственной и, может быть, даже главной.
Он писал о тех, с кем себя невольно идентифицировал: о жизни душевнобольных
и преступников, людей с неопределенной сексуальной ориентацией.
Как известно, он почувствовал свое внутреннее родство с умалишенными
уже в молодости, во время работы в больнице св. Анны. С тем
же обстоятельством связана его идея о том, что сумасшедшие и преступники
- естественные союзники революционеров (с которыми Фуко также
отождествлял себя). Долгое время центральной в проблеме самоидентифик
ации человека для него оставалась тема его самоопределения как
субъекта сексуальности и т. п. ^.
Истерически настаивая на желании "не иметь больше лица", Фуко в
действительности, как мне кажется, не столько стирал само это лицо,
сколько, преодолевая двойственность своего облика, реинтерпретировал
факты прошлого, общественно и культурно обусловленная трактовка
которых изначально, при воспитании, была вплетена в его личный облик
и разрушала его самоидентификацию. Ответственность за свою "ненорм
альность" философ делил при этом между собой и обществом. Он выявлял
логику становления своего самосознания, строил "свою историю",
утверждая ее универсальную значимость в рамках культуры Запада. Осозн
анное как "свое", Иное легко становилось частью логически связных,
обобщающих схем исторического процесса.
Вся работа Фуко на деле оказывалась формой борьбы за "необщее
выражение" своего собственного лица, яростным протестом против деперсон
ализации. Объектом его интеллектуальной агрессии выступало
репрессивное общество, силой навязывающее индивиду свои нормы.
Ж. Леонард отмечал, что труд Фуко - это следствие "скрытого гнева
против навязывающего нормы общества" ". Столь же отвратителен для
Фуко был образ истории, навязываемый обществом.

Это было движение на периферии, но все еще в рамках генерализирующего
подхода к истории, критика последнего изнутри. Главным для
Фуко являлось внеисточниковое, личностное знание и поиск способа
"восовременивания" исторического, а не объективное воссоздание факИ.
Н. Ионов * Судьба генерализирующего подхода k истории Ч 1
тов истории. Как у постструктуралиста, у Фуко не было особого уважения
ни к историческому источнику, ни к построенной им исторической схеме.
Он отказывался признать возможность выявления того, что люди действительно
думали и делали в прошлом, считая исторические источники
только "памятниками", которые можно организовать в имеющие смысл
группы лишь один по отношению к другому, но не к ушедшей реальности
^. Выявляемая историком истина ассоциировалась у него не с обязательностью,
а со свободой. Он не отделял истину от вымысла, считая ее
инструментом, созданным для того, чтобы "сформировать свою субъективность"
^. Исторический факт трактовался им лишь как факт современной
культуры, вне прямой связи с реальностью прошлого.
В своих размышлениях Фуко опирался на богатую традицию критики
объективистских иллюзий в исторической науке. Как догадывался еще
И. Г. Дройзен, а затем подтвердил Г. Зиммель и развернуто, на большом
историографическом материале показал X. Уайт, лишь в навсегда ушедшем
прошлом факты истории существуют в своей объективности и целостности.
В настоящем историком воспроизводятся только их отдельные,
донесенные источниками и необходимые для интерпретации элементы.
Ведь, по Зиммелю, "преодолеть многообразие элементов прошлого
невозможно без какой-либо перспективы" ^. Смена перспективы историком
означает и смену набора элементов, с которым он имеет дело.
Новый набор столь же неполон, как и прежний, по сравнению с общим
объемом имеющихся материалов. Но он достаточен для формирования
непротиворечивого образа исторической реальности. Этот образ, по
X. Уайту, складывается в результате акта воображения, который "есть
поэтика, поскольку он предшествует познанию и некритичен" ^ .
Развивая сходные идеи, М. Оукшотт еще в 30-е годы, задолго до
Фуко, сделал вывод о том, что исторический факт, в сущности, есть факт
современной культуры, а никак не восстановленный в своей целостности
и необходимости факт прошлого . Фуко лишь развил эту мысль, показ
ав, что исторический факт, будучи подан как факт реального прошлого
(особенно в генерализирующих схемах, но не только в них), может быть
инструментом власти, средством манипулирования людьми, препятствующим
развитию их субъективности.
Деятельность Фуко была борьбой против такого манипулирования.
Смысл этой деятельности родственно близок современным российским
историкам, особенно тем из них, кто в доперестроечные времена должен
был профессионально изучать отечественную историю и не понаслышке
знаком с такими инструментами власти, как история КПСС или история
СССР в ее утвержденном партийными органами виде. В Советском Союзе
репрессивная сила исторического факта была отлично осознана и использов
алась для управления процессами социализации и эволюции общественного
сознания. До предела генерализированная, нарциссистская
историческая схема марксизма не допускала даже мысли о культурном
72 Hcropuk в nouckax метода
опыте Иного. Достоверность схемы "доказывалась" непреложностью
огромной массы догматически трактовавшихся исторических фактов.
Идеологическая роль этой совокупности фактов становилась самодовлеющей
по мере нарастания кризиса теории марксизма и "реального
социализма". Недаром в последнее предперестроечное десятилетие в
СССР модными стали уход от теоретических обобщений, внешний объективизм,
написание всякого рода хроник исторических событий, которые
должны были "силой фактов" подкреплять разрушающиеся теоретические
и идеологические схемы. У части тех историков-русистов, кто не
находил путей для радикального преодоления марксистской модели, подобное
давление "объективной реальности" вызывало "двоемыслие", подобное
по своей сути состоянию М. Фуко, провоцировало культурную
шизофрению, рост самоотчуждения и личностную деградацию ^
Фуко прекрасно проанализировал и охарактеризовал эту ситуацию в
понятии "власти-знания". Власть, утверждал он, - это "больше чем ре-
альность", а истина в этом контексте - лишь другое наименование власти,
особенно если речь идет об обобщающих исторических схемах. Философ
пытался найти свой путь борьбы с такими схемами, противопоставляя
общей теории - идеи локального, специфического, фрагментарного,
всего того, что противостоит "воспринятым" (а не пережитым) истинам.

Только это, по его мнению, может предотвратить превращение интеллекту
ала одновременно в "объект и инструмент" власти " . Способ радикальной
"локализации" позиции исследователя в истории он видел в борьбе
с культурным и общественным нарциссизмом, в отказе от "драматизации"
современности, в переходе к более сдержанной ее оценке, не позволяющей
привязывать всю предшествующую историю человечества в ее
многообразии к нормам, ценностям и идеалам существующего ныне обществ
а ".
ПУТЬ ФУКО - СЛУЧАЙНОСТЬ ИЛИ ЗАКОНОМЕРНОСТЬ?
Однако необходимо отметить, что лишь случайность помогла Фуко
остановиться на пороге постмодернистской "революции", сохранить
остатки пафоса генерализации при внешнем ее осуждении, фактически -
построить приемлемую для постструктуралистской эпохи модель генерализующего
знания об истории. В его творчестве заметно инстинктивное
избегание тупиковых ситуаций, о которых говорилось ранее, в частности
ситуации "радикального перевода", описанной У. Куайном. Характерно,
что если в начале своей научной деятельности Фуко пытался подкреплять
свои выводы примерами из жизни неевропейских, "примитивных" обществ,
то постепенно он принципиально ограничился примерами из истории
Франции и античной традицией, которая во Франции воспринимается как
собственная ^. Он вызвал тем самым волну нападок и обвинений в национ
альной ограниченности, но одновременно уберегся от одного из эксцессов
номинализма - сохранил представление о "родной", "собственной"
И. Н. Ионов * Судьба генерализчруюшего подхода k истории 73
истории, служащей основой его самоопределения как личности. Это было
существенным ограничением влияния Иного на создаваемый им образ
истории.
Нечто подобное произошло и с большинством историков Школы
"Анналов". Отметим, что если И. Рюзен упрекает их в стремлении лишить
Европу "собственного" прошлого, заменить его прошлым чужих
стран, не имеющим прямой связи с Новым временем, то критически настроенный
соратник "анналистов" Ф. Фюре, напротив, пишет, что те на деле
не столько "стараются объяснить необычное, сколько обнаружить привычное
за видимостью необычного" (т. е. встроить Иное в картину Однородного!)
". На деле правы оба критика, но в первом случае оценка скорее
касается замысла, а во втором - его осуществления. Как и Фуко, историки
Школы "Анналов" обычно не распространяют свои поиски Иного
за пределы Франции и исторически связанных с ней стран. Во всяком
случае, такие примеры довольно редки. Границы истории их собственной
страны являются для них едва ли не единственными границами, которые
они, несмотря на призывы М. Фуко, Ф. Броделя, М. де Серто и других,
все же не торопятся переходить. Получается, что в рамках научности и
культурного самосохранения "анналистов" удерживает некая пассивность,
нежелание переступать подсознательно ощущаемые пределы.
Но нельзя не видеть при этом, что любая попытка универсализации
идей Фуко или историков Школы "Анналов" может привести к дрейфу в
сторону постмодернизма, отчуждению от собственной национальной
истории или истории Нового времени, к утрате самоидентичности историком.
Франция и Западная Европа представляют собой совершенно
особое поле для поисков Иного. Можно сказать, что оно отчасти обезврежено
от семян архаики и фундаментализма предшествующими историческими
событиями, в частности вековым диалогом высокой рационалистической
и народной культуры. Ни одна территория в мире не предост
авляет таких возможностей историкам.
Это, на мой взгляд, было бы полезно учитывать отечественным историк
ам, следующим традиции "Анналов". Стремление к поиску Иного в
свое время было для них совершенно естественным. Это была попытка
побега из мира репрессивных фактов, восстановления полуразрушенной
самоидентификации с европейской культурой, подрыва предельно генер
ализированных марксистских исторических схем. Они сумели занять
при этом узкую полосу духовного пространства, уже свободную от деперсон
ализующего влияния марксизма, но еще свободную от деперсонализующего
влияния русской архаики, противостоящей реалиям Нового
времени и представляющей для современного российского историка амбив
алентный, притягивающий и отталкивающий пласт, предпосылку
"двоения" сознания.
Но остановка на этой воображаемой "полосе" также была во многом
случайной, связанной с невозможностью всерьез заниматься в советский
период проблемами русского средневекового менталитета. Сейчас дви74
Hcropuk в nouckax метода

жение в этом направлении продолжилось, и появление националистических,
основанных на архаических мифах трактовок отечественной истории
ставит перед российскими историками проблему преодоления противоречий
между этническими ценностями и европейской логикой исследования,
европейскими и национальными составляющими индивидуального
самосознания ^.
Мне кажется не случайным, что вопрос об опасности отчуждения от
западной традиции Новой истории был поставлен именно немецкими
историками, пережившими трагедию нацизма.- Ведь облик немцев, как и
облик русских, склонен к "двоению". До середины XX в. они, как и мы,
отличали себя от Запада, противопоставляя "ложным" западноевропейским
ценностям (цивилизация) свои собственные, "подлинные" (культур
а) ^. Это были те самые претензии на "духовность" и "соборность",
которые сейчас входят в моду в России. И немцам, и русским стоит опас
аться, что в процессе поисков Иного, духовного преодоления границ
западной цивилизации, утвержденных ею норм и ценностей есть опасность
попасть под власть этнических мифов, которым нелегко сопротивляться,
таких как миф о Вотане, описанный К. Г. Юнгом, или миф о Правде,
описанный А. И. Клибановым *". Ведь еще коммунистическая идеология
властвовала над умами большинства советских историков, опираясь
на отмеченное Н. А. Бердяевым глубинное соответствие идеалов марксизм
а-ленинизма и русской культурной архаики^ Последовательное
проведение в жизнь лозунга "локализации" истории, брошенного Фуко,
применительно к России может ведь привести к ее культурному противопост
авлению Западу, саморазрушению идентификации с Европой, т. е. к
культурному эскапизму, по-новому возрождающему репрессивную силу
исторических фактов.
НЕКОТОРЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ РЕАЛИЗАЦИИ
ГЕНЕРАЛИЗИРУЮЩЕГО ПОДХОДА В НОВЫХ УСЛОВИЯХ
Как же в условиях постструктурализма можно реализовать теоретическое,
обобщающее представление об истории? Конечно, последнее
можно представить и как практически недостижимый горизонт познания.
Против этого, кстати, не возражают и постмодернисты, протестующие
против "тотализации" исторического знания: Ж. Деррида, Ж. Лиотар и
другие ^. Но, на наш взгляд, несмотря на ограничения, налагаемые теоремой
Гсделя, реальное приближение к этому горизонту все же возможно.
Для этого надо воспроизвести и зафиксировать познавательные предпосылки,
которые стихийно сложились у М. Фуко и некоторых историков
Школы "Анналов", уйти от самоуверенного рационализма и ситуации
"радикального перевода", сознательно сбалансировать интерес к Однородному,
логически познаваемому, и Иному так, чтобы это не разрушало
существующую культуру и не углубляло деперсонализации историка, а
содействовало органическому развитию общества и личности.
_____________И. Н. Ионов * Судьба генерализирующего подхода k истории__________75^
Некоторые из этих предпосылок уже осмыслены в трудах М. Вебера
и Р. Дж. Коллингвуда. Методология неокантианства и неогегельянства
позволяла им сохранить рационалистический стержень исследования,
соединив интерес к Однородному (рационально трактуемая предыстория
рационализма) и Иному (неевропейские типы рационализации), преодолеть
противоречия между стремлением к объективности исторического
знания и активизацией субъективности историка. При этом деперсонализ
ация преодолевалась Коллингвудом при помощи ориентации на изучение
"живого прошлого как предыстории настоящего". Цель исторической
науки он представлял как "самопознание историком собственного духа,
оживляющего и вновь переживающего опыт прошлого в настоящем" ".
Различия в духовном опыте историков при этом позволяли им анализиров
ать разные пласты истории, а наличие связей с современностью - предст
авлять исторический процесс как единое, логически связанное целое.
Мысль о связи научной ценности исследования с субъективной ориентацией
историка раскрыл М. Вебер, когда писал, что эта ценность "сама
уже не доказуема средствами науки. Можно только указать на конечный
смысл научной работы, который затем или отклоняют, или принимают в
зависимости от собственной конечной жизненной установки" ^. Тем
самым статус целостного представления об истории снижался с уровня
претензии на истинность до уровня претензии на общезначимость, чем
отчасти избегались ограничения, налагаемые теоремой Гсделя.
Однако и Вебер, и Коллингвуд жили задолго до эпохи постструктур
ализма и влияние рационалистических идей на них было очень сильным,
Под влиянием этих идей проходил, например, отбор исследуемых ценностей
М. Вебером, что снижало значимость его стратегии "воздержания от
оценки" и вызывало в его адрес обвинения в волюнтаризме со стороны
Р. Арона и Х.-Г. Гадамера ". Что касается Коллингвуда, то хотя он мимоходом
и оговаривал возможность анализа историком Иного, "форм мышления,
в которых он уже... не способен мыслить", но реально рассматрив
ал лишь условия исторического познания прошлого, непосредственно
предшествующего нашему настоящему (например, эпохи эллинизма) ^.

Ни тот ни другой не предчувствовали угрозы постмодернизма и не пытались
сознательно решить связанные с этим задачи.
Гораздо более современным выглядит на этом фоне М. М. Бахтин,
который уже в одной из ранних своих работ "К философии поступка"
(начало 20-х годов) сумел сделать большой шаг вперед в нужном нам
направлении. Разрабатывая теоретические предпосылки эстетического
знания, Бахтин развил идею Вебера о значении личной установки при
познании прошлого и расширил обоснованный Вебером легитимированный
контекст этого познания. В него, в частности, вошли и те предпосылки
анализа, за неявную приверженность к которым социолога критиковали
Арон и Гадамер.
Для Бахтина представляется принципиально невозможным получение
знания об Ином с целью игрового перебора масок. Это, по его мне76
ИсюриЛ в nouckax метода
нию, "соблазн эстетизма", ничуть не менее гибельный, чем соблазн
"бесплотного теоретизирования", дающий лишь "иллюзию большей жизненности".
"В эстетическом бытии можно жить, но живут другие, а не
я, - отмечает Бахтин. - Это любовно созерцаемая прошлая жизнь других
людей и все вне меня находящееся соотнесено с ними, себя я не найду
в ней, но лишь своего двойника-самозванца, я могу лишь играть в нем
роль, т. е. облекать плоть в маску другого - умершего". Отвергая этот
соблазн "стирания лица", "алиби в мире", Бахтин ставит вопрос об ответственности
актера (и всякого человека) за "уместность игры" ", форму
своего присутствия в жизни и действии.
Этот момент ответственности философ считает ключевым для преодоления
тупиков теоретизма и эстетизма (в нашем случае - объективизм
а и постмодернизма). Он рассматривает акт познания как личный
поступок, в котором важную роль играет эмоционально-волевая сторона,
"некая должная установка сознания, нравственно значимая и ответственно
активная". "Действительно поступающее мышление, - продолжает
Бахтин, - это эмоционально-волевое мышление, интонирующее мышление".
Рациональность выступает при этом лишь как момент ответственности.
В ответственном поступке познания единичное, индивидуальное
соединяется с рациональным, историческое бытие освещается как бы
изнутри. Если перебор явлений Иного в ходе эстетской игры есть выявление
субъективно-случайного, то ответственный, личностно подкрепленный
поиск ведет к выявлению "правды", необходимого, "ответственнозн
ачимого" знания ".
Процесс познания сам приводит к перетеканию индивидуализирующего
знания в генерализирующее. "Маленький мирок мною признанных
ценностей" стремится к расширению и обретению общезначимости, находя
свое основание в логической организации внешних явлений. "Ответственное
расширение контекста действительно признанных ценностей с
моего единственного места" позволяет создать целостный образ истории.
"Из моей ответственности, - указывает Бахтин, - как бы расходятся лучи,
которые, проходя через время, утверждают человечество истории" ^.
Тем самым исследователь уходит от "разнузданной игры объективности"
и чисто формальных схем, противопоставляя им "личностно-наполненное"
знание. Тотальность истории восстанавливается как развернут
ая тотальность субъекта исследования, как его "живое прошлое".
Иное получает возможность быть включенным в целостность потому, что
это не любое произвольно взятое, а "свое-Иное", выступающее не как
предмет чистого интереса, а как средство самовыражения. "Нужна иници
атива поступка по отношению к смыслу, - подчеркивает Бахтин, - и
эта инициатива не может быть случайной" '".
Фактически Бахтин описывает здесь тактику пересечения границы
несамотождественности, путь выступания за собственные пределы, минующий
ловушки деперсонализации. Об этом еще раньше писал Э. Гуссерль:
"Я не могу испытывать, обдумывать, оценивать какой-то другой
И. Н. Ионов  Судьба генерализирукшего подхода k истории 77
мир, не могу жить и действовать в таком мире, который не имеет смысла
и значения во мне самом" ". Путь Бахтина - это путь внутренней локализ
ации "зон 'прозрачности" в затуманенном зеркале нашей метафоры,
Познаваемость прошлого определяется при этом не столько наличием
богатого источникового материала, позволяющего проследить повторяемость
событий и явлений, сколько внутренней родственностью происходящего
индивидуальности историка. Наблюдатель и объект оказываются
при этом в "единстве бытия, нас равно объемлющем". Выход в это простр
анство бытия возможен лишь посредством ответственного поступка,
осознания долженствования наблюдателя по отношению к объекту ".

Отметим, что при этом до определенной степени снимаются ограничения
теоремы Гсделя (дурная бесконечность внешних оснований форм
ально-логических систем) и теории Куайна (неадекватность "радикального
перевода"). Ведь они касаются прежде всего ситуации формального,
внеличностно, чисто познавательно (а не экзистенциально) ориентированного
знания, в котором всегда остается стремление к сохранению "алиби"
исследователя. Бахтин описывает совершенно иную ситуацию, при которой
наличие ответственной личности наблюдателя, его "не-алиби", вопервых,
не допускает нагромождения все новых оснований для генерализ
ации (пределом является "должная установка" личности) и, во-вторых,
предотвращает ситуацию "радикального перевода" (из-за определенной
уже отбором изучаемого материала внутренней родственности познающего
и познаваемого). По моему мнению, только в последнем случае и
возможен действительный субъект-субъектный диалог в истории.
Основаниями концепции М. Бахтина были как западная, так и русск
ая философская традиция. Отечественные философы XIX-начала
XX вв. от И. В. Киреевского до С. Л. Франка успешно развивали гносеологические
идеи "живознания", подразумевавшие единство процесса позн
ания и жизни, рационального знания и веры (личной убежденности, уст
ановки), единение субъекта и объекта познания, основанное на их онтологическом
и гносеологическом родстве. Эти идеи активно используются
для построения теоретической модели современной науки. Они оказываются
особенно актуальными в период компьютеризации научного знания.
На это указывает, в частности, М. А. Сиверцев, который находит стабилизирующий
элемент обобщающего знания в традиции священнокнижия
. Но внешняя зафиксированность предмета веры, которая характерн
а для священнокнижия, оставляет, на мой взгляд, мало места для личного
самоопределения и ответственности, на которые делает упор Бахтин.
Выход из познавательного тупика лежит близко, но несколько в
ином направлении - в свободном, стимулируемом системой образования
выявлении историком своей естественной ("конечной", по Веберу, а не
преходящей) жизненной установки, слиянии исторического образования
и личностного развития.
Попутно устраняется главная угроза постмодернизма - деперсонализ
ация. Поиск Иного для игровой смены масок сменяется личностно
78 Hcropuk в nouckax метода
нацеленным поиском жизненно важного Иного, раскрывающего в истории
скрытые особенности, потенции и реализованные потребности собственного
"я" исследователя. Игровая или формально-познавательная
ориентация сменяется экзистенциальной. Устраняется характерная для
постмодернизма ситуация "колониализма наоборот", когда одна форма
зависимости от Иного ("черные лица - белые маски" Ф. Фанона) заменяется
другой, связанной с модой на экзотику, но на деле столь же отчужд
ающей и деперсонализирующей (белые лица - желтые, черные, лубочно-русские
и т. п. маски). Возникает основа для диалога культур (европейской
и неевропейских, городской и сельской и т. п.), для использования
рационалистической европейской традиции при самопознании других
культур. Иное, поглощаемое как "свое", не противостоит тотальности
личности (а значит, и тотальности истории), а находит в ней свое место.
Подчеркну, что субъектом такого рода познания является не рисменовский,
извне-направляемый индивид, а скорее человек идеалов
и убеждений, более близкий русской философской традиции. Недаром
знаток и почитатель идеи "живознания" американский философ К. Гарднер
недавно попытался "перевернуть" схему Рисмена, представив именно
выявленный последним тип личности как "устаревший". Гарднеровский
человек "сам решает, что взять и что отвергнуть в историческом
времени", обретает свободу и ответственность в соотнесении себя с историей
"".
Фиксирование "естественной установки" требует волевого усилия,
что в принципе отделяет эту стратегию от постмодернистских манифестов
М. Фуко и Ж. Деррида. Но воля историка при этом не выступает в
качестве внешней силы. Напротив, это воля человека к самоутверждению
и саморазвитию. Эта воля не навязывает единого образа истории, который
может служить инструментом власти. В данном случае воля исследов
ателя - основа дифференциации образов исторического мира. Но возник
ающие целостные образы выступают не как противостоящие друг
другу (это можно видеть на примере "гендерной" истории или истории
цивилизаций). Они взаимно дополняют друг друга, являясь элементами
более широкой и общей картины истории. О продуктивности их взаимодействия
писал еще Ф. Бродель, который видел необходимые предпосылки
своей "тотальной" истории в истории мира, написанной историками
разных регионов со свойственных только им точек зрения ". Эти образы
выступают одновременно в качестве альтернативных проектов возможного
будущего человечества. В их стремлении к самовоплощению, подтверждению
своей общезначимости можно видеть доказательство органичности,
жизненности потребности человека в целостном видении истории,
основанном на личной установке.

Не случайно, что структурализм К. Леви-Строса, давший импульс изучению ментальных
структур прошлого, называли "романтическим позитивизмом". См.: ОсаченкоЮ.С,
Дмитриева Л.В. Введение в философию мифа. М" 1994. С. 95.
_____________И. Н. Ионов  Судьба генерализирующего подхода k истории___________79^
^ Гуреюч А.Я. Исторический синтез и Школа "Анналов". М., Г993. С. 283-284.
' Нагель Э., НьюманД.В. Теорема Геделя. М., 1970.
'Quine W.V.O. Pursuit of Truth. Cambridge, 1990. P. 102.
' Уорф Б.Л. Наука и языкознание // Новое в лингвистике. М., 1960. Вып. 1. С. 74.
' Баткин Л.М. О некоторых условиях культурологического подхода // Античная культур
а и современная наука. М., 1985. С. 308.
" ГуревичА.Я. Категории средневековой культуры. М., 1982. С. 33-34.
* Чудинов Э.М. Природа научной истины. М., 1977. С. 56.
" O'Farrell С. Foucault. Historian or Philosopher? L., 1989. P. 94.
'ш Cerleau М. de. L'Operation historique // Faire de 1'histoire. Nouveaux problemes. P., 1974.
P. 84; RicoeurP. Hermeneutic und Structuralismus. MUnchen, 1973. S. 95.
" Braudel F. Ecrits sur 1'histoire. P., 1969. P. 292-296; Cerleau М. de. Op. cit. P. 28.
" Young R. White Mythologies. Writing History and the West. L.; N.Y., 1990. P. 14-15.
Речь идет прежде всего о познании иной культуры.
" Jager F., Rusen J. Geschichte des Historismus. MUnchen, 1992. S. 178-179.
'"* Rusen J. Zeit und Sinn. Strategien historisches Denkens. Frankftirt a. M., 1990. S. 242.
" FriedrichO., BurlonS. France's Philosopher of Power//Time. 1981. Nov. 16. P. 94.
" Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. М., 1977.
" Foucault М. L'Archeologie du savoir. P., 1969. P.28.
" Reflexive Water: The Basic Conceme of Mankind. L., 1974. P. 288-289.
'" 0 'Farrell С. Op. cit. P. 46.
"ш Riesman D. La foule solitaire. P., 1964. P. 109, 112.
" Ibid. P. 46.
"0'fa^e//C.Op.cit.P.37.
" Ibid. P. 36-37,40.
" Clave! М. Се queje crois. P., 1975. P. 133-139.
"BaudrUlardJ. Oublier Foucault. P., 1977. P. 20.
" Friedrich 0.. Burlon S. Op. cit. P. 92. 0 'Farrell С. Op. cit. P. 98, 106, 114.
" Ibid. P. 92.
" Ibid. P. 62.
" Michel Foucault. Power, Truth, Strategy. Sydney, 1979. P. 74; The Foucault Reader. N.Y.,
1983. P. 374.
'ш Simmel G. Die Probleme der Geshichtsphilosophie. Eine erkenntnis-theorethische Studie.
MUnchen; Leipzig, 1922. S. 16.
" White ft. Metahistory. The Historical Imagination in XIX-th Century Europe. Baltimore,
1973. P. 31.
" Коллингвуд Р.Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 145-150.
" Наиболее известным у нас, могучим механизмом манипулирования сознанием людей
в России была и остается представленная как совокупность фактов реального прошлого
история Великой Отечественной войны. Как ни странно, ее жертвами являются не только
люди, войны не видевшие, но может быть в первую очередь ветераны. Лишь тонкий слой
ветеранской интеллигенции, искатели "окопной правды", в основном писатели и поэты и
только в гораздо меньшей степени историки через десятилетия после войны, в 70-80-е
годы, восстали против репрессивной силы этих "фактов", деформированных идеологической
схемой и разрушавших их самоидентификацию. Но судьба этих людей, как правило,
была трагической. Убойная сила идеологического фантома оказывалась большей, чем сила
пули или снаряда на фронте.
" Визгин В.П. Историографическая программа М. Фуко. От археологии к генеалогии
знания. Аналитический обзор // Современные историко-научные исследования (Франция).
М" 1982. С. 163; O'FarrellC. Op. cit. P. 108-109.
" Ibid. P. 126.
"' Ibid. P. 71.
" Furet F. L'Atelier de l'historien. P., 1982. P. 26.
^ Платанов O.A. Русская цивилизация. M., 1992; Ионов И.Н. Кризис исторического
сознания в России и пути его преодоления // Общественные науки и современность, 1994.
ь6.
^ LoewensteinB. DerEntwurfderModeme. Essen, 1987.

80 Hcropuk в nouckax метода
*ш Юнг К.Г. Психология нацизма // Карл Густав Юнг о современных мифах. М., 1994;
КлибаимА.И. Народная социальная утопия в России (Период феодализма). М., 1977.
'" Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 87-89.
" DerridaJ. Writing and Difference. London, 1978, P. 41, 117. Young R. Op. cit. P. 81.
" Коллингвуд Р.Дж. Указ. соч. С. 167. Впоследствии эту идею развил немецкий социолог
Н. Люманн. См. подробнее Ионов И.Н. Теория цивилизаций. Этапы становления и
развития // Новая и новейшая история. 1994, ь 4-5. С. 47-50.
** Вебер Af. Наука как призвание и профессия // Вебер М. Избранные произведения. М.,
1990. С. 719.
^ Гадамер X. Г. Истина и метод. М" 1988. С. 625; Aron R. La philosophic critique de
l'histoire. P., 1987. P. 234-235.
^ Коллингвуд Р.Дж. Указ. соч. С. 165, 208. Не случайно Коллингвуд, хотя и высоко ценил
идеи М. Оукшотта (тот еще в 1933 г. писал о присутствии исторического факта, в
отличии от факта прошлого, только в настоящем, о единстве волевого и познавательного
акта, о невозможности отделить в историческом исследовании фактические данные от
интерпретации), не использовал их в собственной работе. Линейный характер исторической
схемы, казалось, делал эти "усложнения" ненужными. См.: там же. С. 145-150.
" Бахтин М. М. К философии поступка // Философия и социология науки и техники.
М" 1986. С. 95.
^ Там же. С. 105, 107.
"" Там же. С. 126.
'ш Там же. С. 114.
" Гуссерль Э. Парижские доклады//Логос. М., 1991. ь2. С. 10.
" Бахтин М.М. Указ. соч. С. 93-95.
" Сиверцев М.А. Влияние дискурса традиционных культур на становление полицентрического
образа фундаментальной науки (Востребование наследия традиционных культур в
компьютерную эпоху) // Ориентация - поиск. Восток в теориях и гипотезах. М., 1992.
" Гарднер К. Между Востоком и Западом. Возрождение даров русской души. М" 1993
С. 959.
" См.: Афанасьев Ю.Н. Историзм против эклектики. М., 1980. С. 107.

Закладка в соц.сетях