ПАМЯТИ Ю. М. ЛОТМАНА

Б. Ф. Егоров

ОБ ИЗМЕНЕНИЯХ В МЕТОДЕ Ю. М. ЛОТМАНА

Наше поколение, учившееся в советских университетах сороковых
годов, реально воспитывалось на марксистской методологии. Не о сталинских
примитивных истолкованиях веду речь и не о фальшивых приноровлениях
к злобе дня, а о действительно марксистских принципах, которые
усваивали честные преподаватели и студенты: социально-политическое
мировоззрение человека обуславливает его философские взгляды,
а все это воздействует на художественно-эстетический метод; у критиков,
очеркистов, публицистов данная схема проявляется с прозрачной ясностью,
у писателей - более опосредованно, но все равно проявляется.

В самых ранних работах Ю. М. Лотмана нетрудно обнаружить контуры
такого схематизма и относительно безоговорочное противопоставление
"материализм - идеализм", "реализм - романтизм" и т. п. Более
того, даже когда исследователь стал отходить от марксизма, углубляясь в
совсем новые принципы структурализма и семиотики (ведь семиотика
взрывает многие положения ленинской книги "Материализм и эмпириокритицизм"),
он и там был первое время несколько схематичен, например,
в своеобразной глобализации, универсализации бинарности. Даже
подчеркивая диалектическую взаимосвязанность и своеобразную пульсацию
и перетекаемость оппозиционных элементов, Лотман все же отдавал
приоритет именно бинарной противопоставленности контрастных первоэлементов.

Однажды я хотел заступиться за неразложимость более сложных
структур, прежде всего - за "треугольники", и привел в качестве пример
а известный сюжетный треугольник "менаж-а-труа": применение бинарного
принципа разрушило бы эту триаду. Но Юрий Михайлович возразил,
что эта триада легко разбивается на три бинарных оппозиции: мужчины
- женщина, любящие - нелюбимый, семейные - приходящий.

Мыслителю непросто освободиться от своей эпохи, тем более от
эпохи, активно давящей на своих современников. М. М. Бахтин, создавая
теорию диалогизма, почти открыто противостоял советскому монологизму,
но и он не удержался от жесткого дихотомического принципа: диалогизм
он передоверил лишь Достоевскому, а всех других классиков противопост
авил ему как монологистов. Достаточно жесткой является и бахтинск
ая оппозиция верха и низа, при всех диалектических оговорках
автора.

Талантливый литературовед В. Н. Турбин, недавно безвременно
скончавшийся, всегда бывший противником точных методов и жестких

344 Памяти Ю. At Лотмана

схем, т. е. и бинарных оппозиций, и вообще структурализма (что не меш
ало ему создавать свои схемы иного-рода), видимо, читал лишь "раннего"
Лотмана и потому придумал концепцию, что лотмановский структур
ализм - вариант советского ГУЛАГа, своеобразный концлагерь, где
все расчислено, размечено, ограждено (см.: Турбин В. Н. Незадолго до Водолея.
М., 1994. С. 43-^4).

Конечно, концепция чудовищная, даже применительно к трудам молодого
Лотмана. Она и к советским марксистам-то, якобы марксистам, не
может быть применена. Четко очерченные зоны сталинских лагерей не
мешали им, этим марксистам (и в их главе самому Сталину), переиначив
ать, сочинять заново теории применительно к сиюминутным нуждам,
все у них было зыбко, текуче, совершенно субъективно. Гипертрофия
классового подхода ко всем явлениям жизни, характерная для 20-х годов,
стала сменяться в предвоенную и особенно в военную пору национальными
приоритетами; в конце Отечественной войны спохватились и начали
бранить "теорию единого потока", опять вспомнили классовость. На
закате сталинской эпохи национальное снова взяло верх в виде борьбы с
"космополитизмом"; придумали еще псевдонаучные проработки в областях
биологии, языкознания, кибернетики. Уже после Сталина брань перекинул
ась на семиотику. И вдруг придворный академик М. Б. Храпченко
решил создать марксистскую семиотику... Марксистские формулы могли
применяться, интерпретироваться самым противоположным образом.
Ю. Г. Оксман называл такой подход "социологическим импрессионизмом".
Точнее бы его назвать "марксистский импрессионизм". Как раз
распространение у нас в стране - полулегальное! - семиотики и структур
ализма связано прежде всего с попыткой найти, в противовес импрессионизму,
строгие объективные методы анализа.

Парадоксально, что мыслители типа Турбина, наоборот, усиливали
импрессионизм и выдвигали на первое место роль субъективной интерпрет
ации, тоже отталкиваясь от марксизма, но схематического, талмудистского,
а в результате-то получалось, что не Лотман продолжал офици
альную линию в науке, а именно Турбин: ведь какой-нибудь беспринципный
умник вроде В. В. Ермилова мог по заданию или по настроениям
в идеологических верхах как угодно перекраивать интерпретацию Достоевского
или Чехова, т. е. тоже класть в основу метода зыбкий субъективизм;
разумеется, наивно-честный и лакейски-корыстный субъективизмы
существенно отличаются друг от друга, но все-таки оба сближаются на
принципиальной основе антинаучности.

А метод раннего Лотмана, гегельянско-марксистский, ставивший во
главу угла обусловленность литературных .явлений социально-политическими
и философскими фундаментами, не был ни талмудистским, ни импрессионистическим:
со студенческих лет исследователь стремился изучить
всю совокупность материалов вокруг избранной темы (печатные и
рукописные художественные тексты, периодику, дневники, мемуары,
письма, исторические источники и т.д.) и максимально приблизить свою

К Ф. Егоров. Об изменениях в методе Ю. М. Лотмана 345

точку зрения к "менталитету", говоря современным нам термином, тогд
ашних деятелей культуры, максимально непредвзято описать явления
минувших дней.

К тому же объектом ранних научных интересов Ю. М. Лотмана были,
главным образом, конец XVIII и начало XIX в. (его докторская диссерт
ация, защищенная в Ленинградском университете в 1961 году,-
"Пути развития русской литературы преддекабристского периода"), а в
преддекабристскую, допушкинскую пору русская художественная литер
атура только выходила на самостоятельную дорогу и во многом еще дост
аточно непосредственно зависела от социально-политических и философских
воззрений тех или иных авторов и группировок.

Но уже в ранний период научного творчества, т. е. в 50-х годах, исследов
ателя интересовали сложные индивидуальные соотношения идеологии
и художественного творчества, порождавшие, благодаря выдающимся
талантам Карамзина, Жуковского, Батюшкова, Крылова, уникальные
литературные явления, никак не укладывающиеся в детерминистическую
и социологическую схему. Кстати сказать, установившееся в офици
альной советской науке одностороннее суждение о Карамзине как о
ретрограде, монархисте, идеалисте уже тогда разрушалось Ю. М. Лотм
аном, показывавшим чрезвычайно сложное и эволюционирующее мировоззрение
этого литератора и историка.

И что еще характерно для раннего Лотмана: коренной пересмотр,
ломка казалось бы хрестоматийных представлений, например, представлений
о классицизме шишковской "Беседы" и о романтизме арзамасцев.
Тех представлений, которые начинали расшатываться уже формалистами,
особенно Ю. Тыняновым. Лотман окончательно разрушил эту традиционную
картину, показал в статьях и в докторской диссертации, что, наоборот,
поэты "Беседы" в основном опирались на предромантическую
литературу, а в интересе Шишкова к церковнославянскому языку видна
противоположная классицизму тяга к национально-поэтической традиции,
к "преданию", а не к разуму; в то же время ведущие поэты "Арз
амаса" (оба Пушкина, кн. Вяземский, Батюшков) порою опирались на
авторитет правоверных классицистов Буало и Расина.

Сразу же после докторской диссертации, продолжая разрушать
"классовый" детерминизм, Ю. М. Лотман пошел еще дальше. В статье
"Истоки "толстовского направления" в русской литературе 1830-х годов"
(1962) он убедительно показал, что наряду с хорошо изученной линией
художественного "реализма", идущей от Пушкина и Лермонтова к Гоголю
и к натуральной школе, в литературе и искусстве тех лет стала создав
аться и другая тенденция, нашедшая отражение и у позднего Пушкина, и
у Лермонтова, и у Гоголя, а в живописи -у А. А. Иванова, и условно
названная "толстовской": утопическая вера в патриархальный строй, в
свободного труженика, вера, сочетаемая с неприятием цивилизации, современных
общественно-политических систем, и художественное воспроизведение
идеальной, гармоничной, патриархальной жизни.

346 Памяти К). М. Лотмана

Одновременно в этой и в созданной параллельно статье "Идейная
структура "Капитанской дочки"" (1962) Ю. М. Лотман по-новому раскрыв
ает и художественное, и этическое значение творческих исканий
позднего Пушкина, наиболее глубоко выраженных в "Капитанской дочке":
социальные интересы и пристрастия разных сословий-реальный
факт, они раздельны и даже антагонистичны, но над ними возвышаются
проявления человечности, милосердия, которые и оказываются самыми
ценными для Пушкина 1830-х годов; отсюда вытекает в повести подчеркив
ание "незаконных" индивидуальных милостей и Пугачева, и Екатерины
II. Так у Пушкина и у Лотмана общечеловеческие свойства ценностно
возвышаются над классовыми, так разрушаются марксистские догмы.

Ю. М. Лотман до самой кончины оставался безрелигиозным мыслителем,
хотя и жил в окружении ближних, принявших христианство. Но
очень рано он утвердил для себя и по мере цензурных возможностей проводил
в печать общечеловеческие приоритеты, возвышая их над классовыми
и национальными категориями.

Последовавшее в 60-х годах увлечение структурализмом, где господствов
али четкие бинарные оппозиции, амортизировалось у Ю. М. Лотм
ана - и чем далее, тем основательнее - целым рядом противостояний,
своеобразных оппозиционностей бинарным оппозициям. На самых высоких
уровнях - крупномасштабными ценностями типа отмеченного "общечеловеческого".
В рамках же самих оппозиций, особенно в свете культурологических
и семиотических интересов исследователя, больший интерес
проявляется не к противостоянию элементов, а к их взаимосвязанности,
к их дополнительности в смысле известного принципа Нильса Бор
а: так, например, Лотман создал целое учение о необходимости существов
ания для плодотворного развития культуры по крайней мере двух
взаимодополняющих друг друга "языков": знакового и иконического,
письменного и звукового и т. п. Открытие разных функций двух полушарий
головного мозга человека дало новые толчки этому учению, сблизило
Лотмана с ленинградскими нейрофизиологами и психологами, стимулиров
ало совместные труды и конференции.

Заметим также, что и в семиотико-структуралистских штудиях, и в
"традиционных" исследованиях о русской литературе конца XVIII-начал
а XIX в. Ю. М. Лотман постепенно усиливает внимание к динамике, к
процессуальности, к диалектике противоречий: его все больше интересует
не статическая картина мира, а поток, пульсация, мерцание, переходы
и переливы.

Так, роман Пушкина "Евгений Онегин" рассматривается прежде
всего как произведение, наполненное нарочитыми и невольными противоречиями,
как произведение принципиально не законченное.

Растет вообще интерес исследователя к произведениям незаконченным
и к неосуществленным замыслам (например, делается попытка восст
ановить замысел произведения, зафиксированного Пушкиным в списке
предполагаемого всего лишь одним словом: "Иисус"), к исторически не

Б.Ф.Егоров. 06 изменениях в методе Ю. А1. Лотмана ____ ___ 347

закрепленным, но очень важным диалогам (например, реконструируются
беседы Николая 1 с Пушкиным и А. Иванова с Н. Чернышевским). Характерн
а в этой связи попытка так повернуть содержание сомнительных мему
аров, чтобы и из них извлечь рациональное историческое зерно (см. ст.
"К проблеме работы с недостоверными источниками", 1979).

Естественно, что при такой методологии не остается места механистической,
застывшей дихотомии. И недаром Ю. М. Лотман все более и
более склоняется к триадам, явно пренебрегаемым на заре его структуралистских
интересов. Началось, пожалуй, с признания триадичности зап
адной христианской культуры (рай - чистилище - ад), противопоставляемой
в этом отношении "двоичной" русской, где отсутствует срединный
член (эти идеи Лотман развивал в ряде работ, написанных совместно
с Б. А. Успенским). А постепенно исследователь стал все больше интересов
аться триадами и в русской культуре, хотя в целом он ее так и не счит
ал триадической.

Рассмотрим подробнее этот "триадический" этап на примере статьи
"Замысел стихотворения о последнем дне Помпеи" (1986). Ю. М. Лотман
рассматривает здесь трехчленную парадигму пушкинского художественного
мышления, широко проявленную в законченных и незаконченных
произведениях 1830-х годов: восстание стихии-движущиеся статуичеловеческое
начало. Соотношения элементов этой парадигмы ученый
определяет не как жесткие бинарные оппозиции, а как связи, подлежащие
разнообразным интерпретациям, в зависимости от конкретных образов,
событий, сюжетов. Скажем, Пугачева из "Капитанской дочки" можно
рассматривать как принадлежащего то к первому элементу, то к третьему.

Петр в "Медном всаднике" как будто бы принадлежит ко второму элементу,
но в зависимости от ситуации Петр приобретает казалось бы несовместимые
черты, показывая сложную дифференцированность того
второго элемента: Петр вступления в поэму, Петр в антитезе наводнению,
Петр в антитезе Евгению - совершенно разные фигуры; соединение их в
едином образе происходит опять же по принципу дополнительности в
смысле постулата Н. Бора.

И треугольник парадигм в целом может быть истолкован весьма пор
азному, например, мифологически: вода (или огонь)- обработанный
камень-человек. В свою очередь, второй член может интерпретиров
аться как культура, власть, город, законы истории. Тогда первый член
будет, по ситуации, - природа, бессознательная стихия, бунт, степь, стихийное
сопротивление законам истории. Третий член может актуализиров
аться в образе "простого человека", противостоящего и буйству стихий,
и "скуке, холоду и граниту" города или "железной воле" властителя. Но в
этом элементе может просвечивать и частный эгоизм...

Исследователь подчеркивает, что Пушкин принципиально отказыв
ается выделить какую-то единственно "правильную" интерпретацию,
принципиально оставляет вопрос открытым, нарочито делает произведение
и образы незавершенными. Соответственно следует сказать, что и

348 Памяти К). At Лотмана

сам Ю. М. Лотман стал в последние годы принципиально отказываться от
единственных, от окончательных выводов и постоянно демонстрировать
возможности различных интерпретаций.

В итоговой книге Ю. М. Лотмана "Культура и взрыв" (1992) уже
почти постоянно идет речь о сложной триадичности. Фактически вся книг
а посвящена этой теме. Также как и теме случайности, как бы второй антимех
анистической теме. Происходит окончательное расставание с советским
культом всеобщего детерминизма и солдатского приказа "на
первый-второй рассчитайсь!" Живая жизнь взрывает эти механистические
принципы и демонстрирует сложность и непредсказуемость бытия.

Закладка в соц.сетях