Жанр: Электронное издание
ISKARIOT
...азываешь себя прекрасным? — удивился Фома.
— Потому что я красив,-- убежденно ответил Иуда и рассказал, многое
прибавляя, как он обманул врагов Иисуса и посмеялся над ними и их глупыми
каменьями.
— Но ты солгал! — сказал Фома.
— Ну да, солгал,-- согласился спокойно Искариот.-- Я им дал то, что
они просили, а они вернули то, что мне нужно. И что такое ложь, мой умный
Фома? Разве не большею ложью была бы смерть Иисуса?
— Ты поступил нехорошо. Теперь я верю, что отец твой — дьявол. Это он
научил тебя, Иуда.
Лицо Искариота побелело и вдруг как-то быстро надвинулось на Фому --
словно белое облако нашло и закрыло дорогу и Иисуса. Мягким движением Иуда
так же быстро прижал его к себе, прижал сильно, парализуя движения, и
зашептал в ухо:
— Значит, дьявол научил меня? Так, так, Фома. А я спас Иисуса? Значит,
дьявол любит Иисуса, значит, дьяволу нужен Иисус и правда? Так, так, Фома.
Но ведь мой отец не дьявол, а козел. Может, и козлу нужен Иисус? Хе? А вам
он не нужен, нет? И правда не нужна?
Рассерженный и слегка испуганный Фома с трудом вырвался из липких
объятий Иуды и быстро зашагал вперед, но вскоре замедлил шаги, стараясь
понять происшедшее.
А Иуда тихонько плелся сзади и понемногу отставал. Вот в отдалении
смешались в пеструю кучку идущие, и уж нельзя было рассмотреть, которая из
этих маленьких фигурок Иисус. Вот и маленький Фома превратился в серую точку
— и внезапно все пропали за поворотом. Оглянувшись, Иуда сошел с дороги и
огромными скачками спустился в глубину каменистого оврага. От быстрого и
порывистого бега платье его раздувалось и руки взмывали вверх, как для
полета. Вот на обрыве он поскользнулся и быстро серым комком скатился вниз,
обдираясь о камни, вскочил и гневно погрозил горе кулаком:
— Ты еще, проклятая!..
И, внезапно сменив быстроту движений угрюмой и сосредоточенной
медленностью, выбрал место у большого камня и сел неторопливо. Повернулся,
точно ища удобного положения, приложил руки, ладонь с ладонью, к серому
камню и тяжело прислонился к ним головою. И так час и два сидел он, не
шевелясь и обманывая птиц, неподвижный и серый, как сам серый камень. И
впереди его, и сзади, и со всех сторон поднимались стены оврага, острой
линией обрезая края синего неба, и всюду, впиваясь в землю, высились
огромные серые камни — словно прошел здесь когда-то каменный дождь и в
бесконечной думе застыли его тяжелые капли. И на опрокинутый, обрубленный
череп похож был этот дико-пустынный овраг, и каждый камень в нем был как
застывшая мысль, и их было много, и все они думали — тяжело, безгранично,
упорно.
Вот дружелюбно проковылял возле Иуды на своих шатких ногах обманутый
скорпион. Иуда взглянул на него, не отнимая от камня головы, и снова
неподвижно остановились на чем-то его глаза, оба неподвижные, оба покрытые
белесою странною мутью, оба точно слепые и страшно зрячие. Вот из земли, из
камней, из расселин стала подниматься спокойная ночная тьма, окутала
неподвижного Иуду и быстро поползла вверх — к светлому побледневшему небу.
Наступила ночь с своими мыслями и снами.
В эту ночь Иуда не вернулся на ночлег, и ученики, оторванные от дум
своих хлопотами о пище и питье, роптали на его нерадивость.
Однажды, около полудня, Иисус и ученики его проходили по каменистой и
горной дороге, лишенной тени, и так как уже более пяти часов находились в
пути, то начал Иисус жаловаться на усталость. Ученики остановились, и Петр с
другом своим Иоанном разостлали на земле плащи свои и других учеников,
сверху же укрепили их между двумя высокими камнями, и таким образом сделали
для Иисуса как бы шатер. И он возлег в шатре, отдыхая от солнечного зноя,
они же развлекали его веселыми речами и шутками. Но, видя, что и речи
утомляют его, сами же будучи мало чувствительны к усталости и жару,
удалились на некоторое расстояние и предались различным занятиям. Кто по
склону горы между камнями разыскивал съедобные корни и, найдя, приносил
Иисусу, кто, взбираясь все выше и выше, искал задумчиво границ голубеющей
дали и, не находя, поднимался на новые островерхие камни. Иоанн нашел между
камней красивую, голубенькую ящерицу и в нежных ладонях, тихо смеясь, принес
ее Иисусу, и ящерица смотрела своими выпуклыми, загадочными глазами в его
глаза, а потом быстро скользнула холодным тельцем по его теплой руке и
быстро унесла куда-то свой нежный, вздрагивающий хвостик.
Петр же, не любивший тихих удовольствий, а с ним Филипп занялись тем,
что отрывали от горы большие камни и пускали их вниз, состязаясь в силе. И,
привлеченные их громким смехом, понемногу собрались вокруг них остальные и
приняли участие в игре. Напрягаясь, они отдирали от земли старый, обросший
камень, поднимали его высоко обеими руками и пускали по склону. Тяжелый, он
ударялся коротко и тупо и на мгновение задумывался, потом нерешительно делал
первый скачок — и с каждым прикосновением к земле, беря от нее быстроту и
крепость, становился легкий, свирепый, всесокрушающий. Уже не прыгал, а
летел он с оскаленными зубами, и воздух, свистя, пропускал его тупую,
круглую тушу. Вот край,-- плавным последним движением камень взмывал кверху
и спокойно, в тяжелой задумчивости, округло летел вниз, на дно невидимой
пропасти.
— Ну-ка, еще один! — кричал Петр. Белые зубы его сверкали среди
черной бороды и усов, мощная грудь и руки обнажились, и старые сердитые
камни, тупо удивляясь поднимающей их силе, один за другим покорно уносились
в бездну. Даже хрупкий Иоанн бросал небольшие камешки и, тихо улыбаясь,
смотрел на их забаву Иисус.
— Что же ты. Иуда? Отчего ты не примешь участия в игре,-- это,
по-видимому, так весело? — спросил Фома, найдя своего странного друга в
неподвижности, за большим серым камнем.
— У меня грудь болит, и меня не звали.
— А разве нужно звать? Ну, так вот я тебя зову, иди. Посмотри, какие
камни бросает Петр.
Иуда как-то боком взглянул на него, и тут Фома впервые смутно
почувствовал, что у Иуды из Кариота — два лица. Но не успел он этого
понять, как Иуда сказал своим обычным тоном, льстивым и в то же время
насмешливым:
— Разве есть кто-нибудь сильнее Петра? Когда он кричит, все ослы в
Иерусалиме думают, что пришел их Мессия, и тоже поднимают крик. Ты слышал
когда-нибудь их крик, Фома?
И, приветливо улыбаясь и стыдливо запахивая одеждою грудь, поросшую
курчавыми рыжими волосами. Иуда вступил в круг играющих. И так как всем было
очень весело, то встретили его с радостью и громкими шутками, и даже Иоанн
снисходительно улыбнулся, когда Иуда, кряхтя и притворно охая, взялся за
огромный камень. Но вот он легко поднял его и бросил, и слепой, широко
открытый глаз его, покачнувшись, неподвижнно уставился на Петра, а другой,
лукавый и веселый, налился тихим смехом.
— Нет, ты еще брось! — сказал Петр обиженно. И вот один за другим
поднимали они и бросали гигантские камни, и, удивляясь, смотрели на них
ученики. Петр бросал большой камень,-- Иуда еще больше. Петр, хмурый и
сосредоточенный, гневно ворочал обломок скалы, шатаясь, поднимал его и ронял
вниз,-- Иуда, продолжая улыбаться, отыскивал глазом еще больший обломок,
ласково впивался в него длинными пальцами, облипал его, качался вместе с ним
и, бледнея, посылал его в пропасть. Бросив свой камень, Петр откидывался
назад и так следил за его падением,-- Иуда же наклонялся вперед, выгибался и
простирал длинные шевелящиеся руки, точно сам хотел улететь за камнем.
Наконец оба они, сперва Петр, потом Иуда, схватились за старый, седой камень
— и не могли его поднять, ни тот, ни другой. Весь красный, Петр решительно
подошел к Иисусу и громко сказал:
— Господи! я не хочу, чтобы Иуда был сильнее меня. Помоги мне поднять
тот камень и бросить.
И тихо ответил ему что-то Иисус. Петр недовольно пожал широкими
плечами, но ничего не осмелился возразить и вернулся назад со словами:
— Он сказал: а кто поможет Искариоту? Но вот взглянул он на Иуду,
который, задыхаясь и крепко стиснув зубы, продолжал еще обнимать упорный
камень, и весело засмеялся:
— Вот так больной! Посмотрите, что делает наш больной, бедный Иуда!
И засмеялся сам Иуда, так неожиданно уличенный в своей лжи, и
засмеялись все остальные,-- даже Фома слегка раздвинул улыбкой свои прямые,
нависшие на губы, серые усы. И так, дружелюбно болтая и смеясь, все
двинулись в путь, и Петр, совершенно примирившийся с победителем, время от
времени подталкивал его кулаком в бок и громко хохотал:
— Вот так больной!
Все хвалили Иуду, все признавали, что он победитель, все дружелюбно
болтали с ним, но Иисус,-- но Иисус и на этот раз не захотел похвалить Иуду.
Молча шел он впереди, покусывая сорванную травинку, и понемногу один за
другим переставали смеяться ученики и переходили к Иисусу. И в скором
времени опять вышло так, что все они тесною кучкою шли впереди, а Иуда --
Иуда-победитель — Иуда сильный — один плелся сзади, глотая пыль.
Вот они остановились, и Иисус положил руку на плечо Петра, другой рукою
указывая вдаль, где уже показался в дымке Иерусалим. И широкая, могучая
спина Петра бережно приняла эту тонкую, загорелую руку.
На ночлег они остановились в Вифании, в доме Лазаря. И когда все
собрались для беседы. Иуда подумал, что теперь вспомнят о его победе над
Петром, и сел поближе. Но ученики были молчаливы и необычно задумчивы.
Образы пройденного пути: и солнце, и камень, и трава, и Христос, возлежащий
в шатре, тихо плыли в голове, навевая мягкую задумчивость, рождая смутные,
но сладкие грезы о каком-то вечном движении под солнцем. Сладко отдыхало
утомленное тело, и все оно думало о чем-то загадочно-прекрасном и большом,--
и никто не вспомнил об Иуде.
Иуда вышел. Потом вернулся. Иисус говорил, и в молчании слушали его
речь ученики. Неподвижно, как изваяние, сидела у ног его Мария и, закинув
голову, смотрела в его лицо. Иоанн, придвинувшись близко, старался сделать
так, чтобы рука его коснулась одежды учителя, но не обеспокоила его.
Коснулся — и замер. И громко и сильно дышал Петр, вторя дыханием своим речи
Иисуса.
Искариот остановился у порога и, презрительно миновав взглядом
собравшихся, весь огонь его сосредоточил на Иисусе. И по мере того как
смотрел, гасло все вокруг него, одевалось тьмою и безмолвием, и только
светлел Иисус с своею поднятой рукою. Но вот и он словно поднялся в воздух,
словно растаял и сделался такой, как будто весь он состоял из надозерного
тумана, пронизанного светом заходящей луны, и мягкая речь его звучала где-то
далеко-далеко и нежно. И, вглядываясь в колеблющийся призрак, вслушиваясь в
нежную мелодию далеких и призрачных слов. Иуда забрал в железные пальцы всю
душу и в необъятном мраке ее, молча, начал строить что-то огромное.
Медленно, в глубокой тьме, он поднимал какие-то громады, подобные горам, и
плавно накладывал одна на другую, и снова поднимал, и снова накладывал, и
что-то росло во мраке, ширилось беззвучно, раздвигало границы. Вот куполом
почувствовал он голову свою, и в непроглядном мраке его продолжало расти
огромное, и кто-то молча работал: поднимал громады, подобные горам,
накладывал одну на другую и снова поднимал... И нежно звучали где-то далекие
и призрачные слова.
Так стоял он, загораживая дверь, огромный и черный, и говорил Иисус, и
громко вторило его словам прерывистое и сильное дыхание Петра. Но вдруг
Иисус смолк — резким незаконченным звуком, и Петр, точно проснувшись,
восторженно воскликнул:
— Господи! Тебе ведомы глаголы вечной жизни! Но Иисус молчал и
пристально глядел куда-то. И когда последовали за его взором, то увидели у
дверей окаменевшего Иуду с раскрытым ртом и остановившимися глазами. И, не
поняв, в чем дело, засмеялись. Матфей же, начитанный в Писании, притронулся
к плечу Иуды и сказал словами Соломона:
— Смотрящий кротко — помилован будет, а встречающийся в воротах --
стеснит других.
Иуда вздрогнул и даже вскрикнул слегка от испуга, и все у него --
глаза, руки и ноги — точно побежало в разные стороны, как у животного,
которое внезапно увидело над собою глаза человека. Прямо к Иуде шел Иисус и
слово какое-то нес на устах своих — и прошел мимо Иуды в открытую и теперь
свободную дверь.
Уже в середине ночи обеспокоенный Фома подошел к ложу Иуды, присел на
корточки и спросил:
— Ты плачешь. Иуда?
— Нет. Отойди, Фома.
— Отчего же ты стонешь и скрипишь зубами? Ты нездоров?
Иуда помолчал, и из уст его, одно за другим, стали падать тяжелые
слова, налитые тоскою и гневом.
— Почему он не любит меня? Почему он любит тех? Разве я не красивее,
не лучше, не сильнее их? Разве не я спас ему жизнь, пока те бежали,
согнувшись, как трусливые собаки?
— Мой бедный друг, ты не совсем прав. Ты вовсе не красив, и язык твой
так же неприятен, как и твое лицо. Ты лжешь и злословишь постоянно, как же
ты хочешь, чтобы тебя любил Иисус?
Но Иуда точно не слышал его и продолжал, тяжело шевелясь в темноте:
— Почему он не с Иудой, а с теми, кто его не любит? Иоанн принес ему
ящерицу — я принес бы ему ядовитую змею. Петр бросал камни — я гору бы
повернул для него! Но что такое ядовитая змея? Вот вырван у нее зуб, и
ожерельем ложится она вокруг шеи. Но что такое гора, которую можно срыть
руками и ногами потоптать? Я дал бы ему Иуду, смелого, прекрасного Иуду! А
теперь он погибнет, и вместе с ним погибнет и Иуда.
— Ты что-то странное говоришь. Иуда!
— Сухая смоковница, которую нужно порубить секирою,-- ведь это я, это
обо мне он сказал. Почему же он не рубит? он не смеет, Фома. Я его знаю: он
боится Иуды! Он прячется от смелого, сильного, прекрасного Иуды! Он любит
глупых, предателей, лжецов. Ты лжец, Фома, ты слыхал об этом?
Фома очень удивился и хотел возражать, но подумал, что Иуда просто
бранится, и только покачал в темноте головою. И еще сильнее затосковал Иуда,
он стонал, скрежетал зубами, и слышно было, как беспокойно движется под
покрывалом все его большое тело.
— Что так болит у Иуды? Кто приложил огонь к его телу? Он сына своего
отдает собакам! Он дочь свою отдает разбойникам на поругание, невесту свою
— на непотребство. Но разве не нежное сердце у Иуды? Уйди, Фома, уйди,
глупый. Пусть один останется сильный, смелый, прекрасный Иуда!
Иуда утаил несколько динариев, и это открылось благодаря Фоме, который
видел случайно, сколько было дано денег. Можно было предположить, что это
уже не в первый раз Иуда совершает кражу, и все пришли в негодование.
Разгневанный Петр схватил Иуду за ворот его платья и почти волоком притащил
к Иисусу, и испуганный, побледневший Иуда не сопротивлялся.
— Учитель, смотри! Вот он — шутник! Вот он — вор! Ты ему поверил, а
он крадет наши деньги. Вор! Негодяй! Если ты позволишь, я сам...
Но Иисус молчал. И, внимательно взглянув на него, Петр быстро покраснел
и разжал руку, державшую ворот. Иуда стыдливо оправился, искоса поглядел на
Петра и принял покорно-угнетенный вид раскаявшегося преступника.
— Так вот как! — сердито сказал Петр и громко хлопнул дверью, уходя.
И все были недовольны и говорили, что ни за что не останутся теперь с
Иудою,-- но Иоанн что-то быстро сообразил и проскользнул в дверь, за которою
слышался тихий и как будто даже ласковый голос Иисуса. И когда по прошествии
времени вышел оттуда, то был бледный, и потупленные глаза его краснели как
бы от недавних слез.
— Учитель сказал... Учитель сказал, что Иуда может брать денег,
сколько он хочет.
Петр сердито засмеялся. Быстро, с укором взглянул на него Иоанн и,
внезапно загоревшись весь, смешивая слезы с гневом, восторг со слезами,
звонко воскликнул:
— И никто не должен считать, сколько денег получил Иуда. Он наш брат,
и все деньги его, как и наши, и если ему нужно много, пусть берет много,
никому не говоря и ни с кем не советуясь. Иуда наш брат, и вы тяжко обидели
его — так сказал учитель... Стыдно нам, братья!
В дверях стоял бледный, криво улыбавшийся Иуда, и легким движением
Иоанн приблизился и трижды поцеловал его. За ним, оглядываясь друг на друга,
смущенно подошли Иаков, Филипп и другие,-- после каждого поцелуя Иуда
вытирал рот, но чмокал громко, как будто этот звук доставлял ему
удовольствие. Последним подошел Петр.
— Все мы тут глупые, все слепые. Иуда. Один он видит, один он умный.
Мне можно поцеловать тебя?
— Отчего же? Целуй! — согласился Иуда.
Петр крепко поцеловал его и на ухо громко сказал:
— А я тебя чуть не удушил! Они хоть так, а я прямо за горло! Тебе не
больно было?
— Немножко.
— Пойду к нему и все расскажу. Ведь я и на него рассердился,-- мрачно
сказал Петр, стараясь тихонько, без шума, отворить дверь.
— А что же ты, Фома? — строго спросил Иоанн, наблюдавший за
действиями и словами учеников.
— Я еще не знаю. Мне нужно подумать. И долго думал Фома, почти весь
день. Разошлись по делам своим ученики, и уже где-то за стеною громко и
весело кричал Петр, а он все соображал. Он сделал бы это быстрее, но ему
несколько мешал Иуда, неотступно следивший за ним насмешливым взглядом и
изредка серьезно спрашивавший:
— Ну как, Фома? Как идет дело?
Потом Иуда притащил свой денежный ящик и громко, звеня монетами и
притворно не глядя на Фому, стал считать деньги.
— Двадцать один, двадцать два, двадцать три... Смотри, Фома, опять
фальшивая монета. Ах, какие все люди мошенники, они даже жертвуют фальшивые
деньги... Двадцать четыре... А потом опять скажут, что украл Иуда...
Двадцать пять, двадцать шесть...
Фома решительно подошел к нему — уже к вечеру это было — и сказал:
— Он прав, Иуда. Дай я поцелую тебя.
— Вот как? Двадцать девять, тридцать. Напрасно. Я опять буду красть.
Тридцать один...
— Как же можно красть, когда нет ни своего, ни чужого. Ты просто
будешь брать, сколько тебе нужно, брат.
— И это столько времени тебе понадобилось, чтобы повторить только его
слова? Не дорожишь же ты временем, умный Фома.
— Ты, кажется, смеешься надо мною, брат?
— И подумай, хорошо ли ты поступаешь, добродетельный Фома, повторяя
слова его? Ведь это он сказал — "свое",-- а не ты. Это он поцеловал меня --
вы же только осквернили мне рот. Я и до сих пор чувствую, как ползают по мне
ваши мокрые губы. Это так отвратительно, добрый Фома. Тридцать восемь,
тридцать девять, сорок. Сорок динариев, Фома, не хочешь ли проверить?
— Ведь он наш учитель. Как же нам не повторять слов учителя?
— Разве отвалился ворот у Иуды? Разве он теперь голый и его не за что
схватить? Вот уйдет учитель из дому, и опять украдет нечаянно Иуда три
динария, и разве не за тот же ворот вы схватите его?
— Мы теперь знаем. Иуда. Мы поняли.
— А разве не у всех учеников плохая память? И разве не всех учителей
обманывали их ученики? Вот поднял учитель розгу — ученики кричат: мы знаем,
учитель! А ушел учитель спать, и говорят ученики: не этому ли учил нас
учитель? И тут. Сегодня утром ты назвал меня: вор. Сегодня вечером ты зовешь
меня: брат. А как ты назовешь меня завтра?
Иуда засмеялся и, легко поднимая рукою тяжелый, звенящий ящик,
продолжал:
— Когда дует сильный ветер, он поднимает сор. И глупые люди смотрят на
сор и говорят: вот ветер! А это только сор, мой добрый Фома, ослиный помет,
растоптанный ногами. Вот встретил он стену и тихо лег у подножия ее. а ветер
летит дальше, ветер летит дальше, мой добрый Фома!
Иуда предупредительно показал рукой через стену и снова засмеялся.
— Я рад, что тебе весело.-- сказал Фома.-- Но очень жаль, что в твоей
веселости так много зла.
— Как же не быть веселым человеку, которого столько целовали и который
так полезен? Если бы я не украл трех динариев, разве узнал бы Иоанн, что
такое восторг? И разве не приятно быть крюком, на который вывешивает для
просушки: Иоанн — свою отсыревшую добродетель, Фома — свой ум, поеденный
молью?
— Мне кажется, что лучше мне уйти.
— Но ведь я же шучу. Я шучу, мой добрый Фома,-- я только хотел знать,
действительно ли ты желаешь поцеловать старого, противного Иуду, вора,
который украл три динария и отдал их блуднице.
— Блуднице? — удивился Фома.-- А об этом ты сказал учителю?
— Вот ты опять сомневаешься, Фома. Да, блуднице. Но если бы ты знал,
Фома, что это была за несчастная женщина. Уже два дня она ничего не ела...
— Ты это знаешь наверное? — смутился Фома.
— Да, конечно. Ведь я сам два дня был с нею и видел, что она ничего не
ест и пьет только красное вино. Она шаталась от истощения, и я падал вместе
с нею...
Фома быстро встал и, уже отойдя на несколько шагов, кинул Иуде:
— По-видимому, в тебя вселился сатана. Иуда. И, уходя, слышал в
наступивших сумерках, как жалобно позванивал в руках Иуды тяжелый денежный
ящик. И как будто смеялся Иуда.
Но уже на другой день Фоме пришлось сознаться, что он ошибся в Иуде --
так прост, мягок и в то же время серьезен был Искариот. Он не кривлялся, не
шутил злоречиво, не кланялся и не оскорблял, но тихо и незаметно делал свое
хозяйственное дело. Был он проворен, как и прежде,-- точно не две ноги, как
у всех людей, а целый десяток имел их, но бегал бесшумно, без писка, воплей
и смеха, похожего на смех гиены, каким раньше сопровождал он все действия
свои. А когда Иисус начинал говорить, он тихо усаживался в углу, складывал
свои руки и ноги и смотрел так хорошо своими большими глазами, что многие
обратили на это внимание. И о людях он перестал говорить дурное, и больше
молчал, так что сам строгий Матфей счел возможным похвалить его, сказав
словами Соломона:
— Скудоумный высказывает презрение к ближнему своему, но разумный
человек молчит.
И поднял палец, намекая тем на прежнее злоречие Иуды. В скором времени
и все заметили в Иуде эту перемену и порадовались ей, и только Иисус все так
же чуждо смотрел на него, хотя прямо ничем не выражал своего нерасположения.
И сам Иоанн, которому Иуда оказывал теперь глубокое почтение, как любимому
ученику Иисуса и своему заступнику в случае с тремя динариями, стал
относиться к нему несколько мягче и даже иногда вступал в беседу.
— Как ты думаешь. Иуда,-- сказал он однажды снисходительно,-- кто из
нас, Петр или я, будет первым возле Христа в его небесном царствии?
Иуда подумал и ответил:
— Я полагаю, что ты.
— А Петр думает, что он,-- усмехнулся Иоанн.
— Нет. Петр всех ангелов разгонит своим криком,-- ты слышишь, как он
кричит? Конечно, он будет спорить с тобою и постарается первый занять место,
так как уверяет, что тоже любит Иисуса,-- но он уже староват, а ты молод, он
тяжел на ногу, а ты бегаешь быстро, и ты первый войдешь туда со Христом. Не
так ли?
— Да, я не оставлю Иисуса,-- согласился Иоанн. И в тот же самый день и
с таким же вопросом обратился к Иуде Петр Симонов. Но, боясь, что громкий
голос его будет услышан другими, отвел Иуду в самый дальний угол, за дом.
— Так как же ты думаешь? — тревожно спрашивал он.-- Ты умный, тебя за
ум сам учитель хвалит, и ты скажешь правду.
— Конечно, ты,-- без колебания ответил Искариот, и Петр с негодованием
воскликнул:
— Я ему говорил!
— Но, конечно, и там он будет стараться отнять у тебя первое место.
— Конечно!
— Но что он может сделать, когда место уже будет занято тобою? Ведь ты
первый пойдешь туда с Иисусом? Ты не оставишь его одного? Разве не тебя
назвал он — камень?
Петр положил руку на плечо Иуды и горячо сказал:
— Говорю тебе. Иуда, ты самый умный из нас. Зачем только ты такой
насмешливый и злой? Учитель не любит этого. А то ведь и ты мог бы стать
любимым учеником, не хуже Иоанна. Но только и тебе,-- Петр угрожающе поднял
руку,-- не отдам я своего места возле Иисуса, ни на земле, ни там! Слышишь!
Так старался Иуда доставить всем приятное, но и свое что-то думал при
этом. И, оставаясь все тем же скромным, сдержанным и незаметным, каждому
умел сказать то, что ему особенно нравится. Так, Фоме он сказал:
— Глупый верит всякому слову, благоразумный же внимателен к путям
своим. Матфею же, который страдал некоторым излишеством в пище и питье и
стыдился этого, привел слова мудрого и почитаемого им Соломона:
— Праведник ест до сытости, а чрево беззаконных терпит лишение.
Но и приятное говорил редко, тем самым придавая ему особенную ценность,
а больше молчал, внимательно прислушивался ко всему, что говорится, и думал
о чем-то. Размышляющий Иуда имел, однако, вид неприятный, смешной и в то же
время внушающий страх. Пока двигался его живой и хитрый глаз, Иуда казался
простым и добрым, но когда оба глаза останавливались неподвижно и в странные
бугры и складки собиралась кожа на его выпуклом лбу,-- являлась тягостная
догадка о каких-то совсем особенных мыслях, ворочающихся под этим черепом.
Совсем чужие, совсем особенные, совсем не имеющие языка, они глухим
молчанием тайны окружали размышляющего Искариота, и хотелось, чтобы он
поскорее начал говорить, шевелиться, даже лгать. Ибо сама ложь, сказанная
человеческим языком, казалась правдою и светом перед этим безнадежно-глухим
и неотзывчивым молчанием.
— Опять задумался. Иуда? — кричал Петр, своим ясным голосом и лицом
внезапно разрывая глухое молчание Иудиных дум, отгоняя их куда-то в темный
угол.-- О чем ты думаешь?
— О многом,-- с покойной улыбкой отвечал Искариот. И, заметив,
вероятно, как нехорош
...Закладка в соц.сетях
