Жанр: Электронное издание
irving_1
...е обращает внимания. Но хотя
был он на слова скуп, однако у него, как и у других молчаливых людей, глаза
и уши были всегда открыты, так что, слоняясь по дому, он подслушал весь
заговор шведов. Дирк сразу же про себя прикинул, как ему поступить, чтобы
дело обернулось к его пользе. Он прекрасно разыграл роль всеобщего приятеля,
иначе говоря, забрал все, до чего только мог дотянуться, обокрал и хозяев и
гостей, нахлобучил себе на голову отделанную медью треуголку могущественного
Вон-Поффенбурга, сунул под мышку пару огромных ботфортов Рисинга и улизнул
подобру-поздорову до того, как события в крепости пришли к развязке и в ней
началась сумятица.
Убедившись, что ему больше нет пристанища в этих краях, он направил
свой путь на родину, в Новый Амстердам, откуда ему некогда пришлось поспешно
скрыться из-за неудачи в делах, другими словами, из-за того, что его поймали
на краже овец. Он много дней скитался в лесах, пробирался через болота,
переходил вброд ручьи, переплывал реки и, преодолев тысячу трудностей,
которые погубили бы всякого, кроме индейца, жителя девственных лесов и
дьявола, прибыл, наконец, полумертвый от истощения и худой, как голодающая
ласка, в Коммунипоу; там он украл челнок и, добравшись до противоположного
берега, очутился в Новом Амстердаме. Сразу же после высадки он отправился к
губернатору Стайвесанту и, потратив больше слов, чем было им произнесено за
всю его жизнь, рассказал о случившейся беде. Услышав страшное известие,
доблестный Питер вскочил с места, как сделал отважный король Артур, когда в
"веселом Карлайле" до него дошла весть о недостойных злодеяниях "свирепого
барона"; не вымолвив ни слова, он сломал трубку, которую до того курил, о
заднюю стенку печи, заложил за левую щеку огромную жвачку темного крепкого
табаку, подтянул свои широкие штаны и зашагал взад и вперед по комнате,
ворча себе под нос, как он имел обыкновение делать в гневе, самые
отвратительные северо-западные ругательства. Однако, как я уже раньше
говорил, он был не такой человек, чтобы изливать свою злобу в пустой
болтовне. После того, как приступ ярости прошел, он первым делом заковылял
наверх, к огромному деревянному сундуку, который служил ему цейхгаузом, и
вынул тот самый парадный мундир, что был описан в предыдущей главе.
В это грозное одеяние он облачился, как Ахиллес в доспехи, выкованные
Вулканом, храня все время самое жуткое молчание, сдвинув брови и с трудом
дыша сквозь стиснутые зубы. Поспешно одевшись, он с грохотом спустился в
гостиную, как второй Магог, и сорвал свою верную саблю, висевшую по
обыкновению над очагом; но прежде чем прицепить саблю к поясу, он извлек ее
из ножен и, пока его взгляд скользил по заржавленному клинку, угрюмая улыбка
заиграла на его суровом лице. Это была первая улыбка за долгие пять недель,
но каждый, кто видел ее, пророчил, что скоро в провинции начнутся жаркие
дела!
Итак, приведя себя в полную боевую готовность, с печатью ужасной ярости
на всем - даже его треуголка приобрела необыкновенно вызывающий вид, - он
уже был начеку и посылал Антони Ван-Корлеара туда и сюда, в ту сторону и в
эту, по всем грязным улицам и кривым переулкам города, чтобы звуками трубы
созвать своих верных товарищей на не терпящий отлагательства совет. Сделав
это, он по обыкновению тех, кто спешит, продолжал все время суетиться,
бросался в каждое кресло, высовывал голову из каждого окна и, стуча своей
деревянной ногой, носился вверх и вниз по лестнице в таком быстром и
непрестанном движении, что беспрерывный стук его шагов, как сообщил мне один
заслуживающий доверия историк того времени, изрядно напоминал музыку бочара,
набивающего обручи на кадушку для муки.
Столь настоятельным приглашением, исходившим к тому же от такого
горячего человека, как губернатор, нельзя было пренебречь; поэтому
новоамстердамские мудрецы сразу же направились в залу совета. Доблестный
Стайвесант вошел в нее, блистая военной выправкой, и занял свое место, как
второй Карл Великий среди своих паладинов. Советники сидели в полном
молчании и, закурив длинные трубки, с невозмутимым спокойствием уставились
на его превосходительство и его парадный мундир; как и всех советников, их
нелегко было смутить или застать врасплох. Губернатор, не дав им времени
оправиться от удивления, которого они не испытывали, обратился к ним с
краткой, но проникновенной речью.
Мне очень жаль, что я не обладаю преимуществами Ливия, Фукидида.
Плутарха и других моих предшественников, у которых, как мне говорили, были
речи всех их великих императоров, генералов и ораторов, записанные лучшими
стенографами того времени; ведь благодаря этому названные историки имели
возможность великолепно разукрасить свои рассказы и доставить удовольствие
читателям высочайшими образцами красноречия. Лишенный столь существенной
помощи, я никак не могу передать содержание речи, произнесенной губернатором
Стайвесантом. Быть может, он с девичьей застенчивостью намекнул слушателям,
что "на горизонте появилось пятнышко войны", что придется, пожалуй,
приступить к "невыгодному для обеих сторон соревнованию в том, кто кому
причинит больше всего вреда", или же прибегнул к какому-нибудь другому
деликатному обороту речи, посредством которого нынешние государственные
деятели так чопорно и скромно касаются ненавистной темы войны - словно
доброволец-джентльмен, надевающий перчатки, чтобы не запачкать свои изящные
пальцы прикосновением к грязному, закопченному порохом оружию.
Зная, однако, характер Питера Стайвесанта, я осмелюсь утверждать, что
он не стал укутывать грубую суть своих слов в шелка и горностаевый мех и в
прочие порожденные изнеженностью наряды, но изъяснился так, как подобало
человеку сильному и решительному, считавшему недостойным избегать в словах
тех опасностей, с которыми он готов был встретиться на деле. Не подлежит
сомнению одно: в заключение речи он объявил о своем намерении лично повести
войска и изгнать этих торгашей-шведов из захваченного ими Форт-Кашемира. Те
советники, что не спали, встретили это смелое решение обычными знаками
одобрения, а остальные, мирно уснувшие в середине губернаторской речи (их
"всегдашняя послеобеденная привычка"), не сделали никаких возражений.
Теперь в прекрасном городе Новом Амстердаме началась сильнейшая
суматоха, шли приготовления к суровой войне. Отряды вербовщиков расхаживали
повсюду, волоча длинные знамена по грязи, которой, как и в наши дни, были
милосердно покрыты улицы - на благо несчастным людям, страдающим от мозолей.
Бодро взывали они ко всем нищим, бродягам и оборванцам Манхатеза и соседних
городов, желающим заработать по шести пенсов в день и вечную славу на
придачу, и предлагали им записаться в рекруты ради защиты дела чести. Мне
хотелось бы, чтобы вам было ясно, что воинственные герои, увязывающиеся за
победителями, обычно принадлежат к тому сорту джентльменов, для которых
одинаково открыт путь в армию и в исправительный дом, к решетке из алебард и
к позорному столбу, которым госпожа Фортуна уготовила равные шансы умереть
от меча и от веревки, и чья смерть во всех случаях будет возвышенным
примером для соотечественников.
Однако, несмотря на все воинственные крики и приглашения, почетные ряды
защитников отечества пополнялись скудно - столь велико было отвращение
мирных граждан Нового Амстердама к вмешательству в чужие ссоры и к тому,
чтобы покинуть свой дом, бывший для них средоточием всех земных помыслов.
Увидя это, великий Питер, чье благородное сердце было объято воинственным
пылом и жаждой сладкого мщения, решил не дожидаться больше запоздалой помощи
разжиревших бюргеров, а самому устроить смотр своим молодцам с берегов
Гудзона; ведь он вырос, как и наши кентуккские поселенцы, в глуши, среди
лесов и диких зверей, и ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем
отчаянные приключения и опасные путешествия по дикой стране. Приняв такое
решение, он приказал своему верному оруженосцу, Антони Ван-Корлеару, чтобы
правительственную галеру подготовили к плаванию и как следует снабдили
съестными припасами. Когда все было в точности выполнено, Питер Стайвесант,
как подобало настоящему и благочестивому губернатору, почтил своим
присутствием богослужение в большой церкви Святого Николая, а затем,
строжайше приказав своему совету собрать и снарядить все манхатезское
рыцарство к своему возвращению, отправился в вербовочное плавание вверх по
течению Гудзона.
*
ГЛАВА III
Содержащая описание путешествия Питера Стайвесанта вверх по Гудзону, а
также чудесных услад этой прославленной реки.
Мягкий южный ветер ласково скользил по прелестному лику природы,
смягчая удушливую летнюю жару и превращая ее в живительное и плодотворное
тепло, когда чудо отваги и рыцарской добродетели, бесстрашный Питер
Стайвесант, поставил паруса по ветру и отчалил от славного острова
Манна-хаты. Галера, на которой он совершал плавание, была пышно расцвечена
яркими вымпелами и флагами, весело развевавшимися на ветру или же
опускавшими свои концы в речную пучину. Нос и корма величественного корабля
в соответствии с прекраснейшим голландским обычаем были изящно украшены
нагими фигурами маленьких пухлых амуров с париками на голове, державших в
руках гирлянды цветов, подобных которым вы не найдете ни в одном
ботаническом справочнике, ибо то были цветы несравненной красоты, росшие в
золотом веке и ныне существующие только в воображении изобретательных
резчиков по дереву и холстомарателей.
Великолепно украшенная, как подобало сану могущественного властителя
Манхатеза, галера Питера Стайвесанта неслась по стрежню благородного
Гудзона, который, катя свои широкие волны к океану, на мгновение, казалось,
замедлял бег и вздувался от гордости, словно сознавая, какой славный груз
вручен его попечению.
Но поверьте мне, джентльмены, картины, представшие взгляду экипажа
галеры, были далеко не теми, какие можно увидеть в наше вырождающееся время.
Полное безлюдье и дикое величие царили на берегах могучей реки; рука
цивилизации еще не уничтожила темные леса и не смягчила характер ландшафта;
торговые суда еще очень редко нарушали это глубокое и величественное
уединение, длившееся столетиями. Тут и там можно было увидеть первобытный
вигвам, прилепившийся к скале в горах, над которым в прозрачном воздухе
поднимался клубящийся столб дыма; однако вигвам стоял так высоко, что крики
индейской детворы, резвившейся на краю головокружительной пропасти,
доносились столь же слабо, как песня жаворонка, затерянного в лазурном
небосводе. Время от времени дикий олень появлялся на нависшей вершине
скалистого обрыва, робко смотрел оттуда на великолепное зрелище,
расстилавшееся внизу; затем, покачав в воздухе ветвистыми рогами, он
прыжками мчался в лесную чащу.
Таковы были картины, мимо которых плыло гордое судно Питера
Стайвесанта. Вот оно прошло вдоль подножия скалистых возвышенностей Джерси;
они вздымаются как несокрушимая стена, поднимающаяся от поверхности реки к
небесам, и, если верить преданию, их создал в давно прошедшие времена
могущественный дух Маниту {1}, чтобы скрыть свое любимое жилище от
святотатственных взглядов смертных. Вот оно весело промчалось по просторной
глади залива Таппан, на широко раскинувшихся берегах которого взору
открывается множество разнообразных и прелестных ландшафтов: тут мыс с
крутыми берегами, увенчанными густолиственными деревьями, далеко выступает в
залив; там длинный лесистый склон, радуя глаз своей буйной роскошью,
поднимается от берега и заканчивается высоко вверху мрачным обрывом, а вдали
длинные извилистые цепи скалистых гор отбрасывают на воду гигантские тени.
На смену этим грандиозным картинам ненадолго появляется скромный пейзаж,
который как бы отступает под защиту опоясывающих его гор и кажется настоящим
сельским раем, полным мирных, пастушеских красот: здесь и лужайка с
бархатистой травой, и заросли кустарника, и журчащий ручеек, украдкой
вьющийся среди свежей и яркой зелени, на берегу которого стоит индейская
деревушка или наспех сколоченная хижина одинокого охотника.
Различные периоды быстротекущего дня с присущим каждому из них коварным
волшебством придают окрестным местам различное очарование. Вот ликующее
солнце во всем своем великолепии появилось на востоке, ярко сияя с вершины
восточных холмов и рассыпая по земле тысячи бриллиантов росы, между тем как
вдоль берегов реки все еще висит тяжелая завеса тумана, который, как ночной
разбойник, потревоженный первыми проблесками зари, с угрюмой неохотой
поднимается по склонам гор. В это время все было ярким, живым и радостным;
воздух казался неописуемо чистым и прозрачным, птицы заливались шаловливыми
мадригалами и свежий ветерок весело нес корабль вперед. Но когда солнце
среди великолепного полыхания заката скрывалось на западе, озаряя небо и
землю тысячью пышных красок, тогда повсюду воцарялись покой и торжественная
тишина. Парус, прежде наполненный ветром, теперь безжизненно висел,
прижимаясь к мачте; простой матрос, скрестив на груди руки, прислонился к
вантам, впав в ту невольную задумчивость, которую спокойное величие природы
нагоняет даже на самых грубых ее детей. Широкая гладь Гудзона была похожа на
безмятежное зеркало, в котором отражалось золотое великолепие неба. Лишь
изредка по реке скользил челнок из древесной коры, и яркие перья
раскрашенных дикарей внезапно сверкали, когда случайно замешкавшийся луч
заходящего солнца падал на них с западных гор.
Но когда волшебные сумерки окутывали все вокруг своей таинственной
мглой, тогда лик природы приобретал тысячу неуловимых чар, неизъяснимо
захватывающих те достойные сердца, которые ищут услады в величественных
творениях создателя. Мягкого, колеблющегося света, господствующего в это
время, достаточно для того, чтобы окрасить смягчившиеся черты ландшафта в
призрачные тона. Обманутый, но восхищенный взгляд тщетно пытается разглядеть
среди широко раскинувшейся завесы тени границу между сушей и водой или
различить меркнущие предметы, как бы погруженные в хаос. Недремлющее
воображение приходит на помощь слабому зрению и с непревзойденным
мастерством создает собственные сказочные призраки. От прикосновения его
волшебной палочки голые скалы, нависшие над водяной пучиной, превращаются в
подобие величественных башен и высоких, украшенных зубцами замков; деревья
приобретают страшные очертания могучих великанов, а недоступные вершины гор
кажутся населенными тысячами призрачных существ.
Вот с берегов донеслось жужжание бесчисленных насекомых, наполнявших
воздух странной, но довольно гармоничной музыкой, посреди которой то и дело
слышалась печальная жалоба козодоя: взгромоздившись на одинокое дерево, он
оглашал ночь своими надоедливыми беспрестанными стонами. Душа, проникнутая
умиротворением и благоговейной грустью при виде этого величаво-таинственного
зрелища, прислушивалась к задумчивой тишине, стараясь уловить и различить
каждый звук, смутно доносившийся с берега; время от времени она содрогалась
от крика какого-нибудь блуждающего в темноте дикаря или от заунывного воя
трусливого волка, крадущегося в ночи за добычей.
Так Питер Стайвесант и его спутники благополучно следовали по своему
пути, пока не очутились в тех страшных ущельях, именуемых Хайлендс {2}, где
в голову невольно приходит мысль, будто именно здесь исполинские Титаны
впервые начали нечестивую войну с небесами, нагромождая одну скалу на другую
и расшвыривая в диком беспорядке огромные камни. Однако на самом деле
история этих гор, касающихся облаков, совершенно иная. В давно прошедшие
дни, до того, как Гудзон проложил путь своим водам из озер, они были
обширной темницей, в скалистые недра которой всемогущий Маниту заключил
мятежных духов, недовольных его властью. Там, закованные в несокрушимые
цепи, зажатые в расщепленные молнией сосны или придавленные тяжелыми
каменными глыбами, стонали они многие века. Наконец, гордый Гудзон в своем
неудержимом беге к океану взломал их тюрьму и торжествующе покатил свои
волны среди ее грандиозных развалин.
Но многие из мятежных духов все еще таятся в своих прежних убежищах;
они-то, как утверждают древние легенды, и порождают эхо, которое оглашает
эту жуткую пустыню; это не что иное, как яростные крики, испускаемые ими,
лишь только какой-нибудь шум нарушит их глубокий покой. Но когда буря
приводит в движение стихии, когда поднимается ветер и гремят громовые
раскаты, тогда ужасны становятся завыванье и крики потревоженных духов, и
горы вторят их зловещим стонам; говорят, в такую пору духи думают, что
великий Маниту вернулся на землю, чтобы еще раз ввергнуть их в мрачные
пещеры, где они снова окажутся в мучительном плену.
Впрочем, доблестному Стайвесанту было не до всех этих чудесных,
великолепных картин; ничто не занимало его деятельный ум, кроме мыслей о
беспощадной войне и гордого предвкушения отважных воинских подвигов. Да и
верные члены его экипажа не тревожили свои праздные умы такого рода
романтическими размышлениями. Кормчий, сидя за рулем, спокойно курил трубку,
не думая ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем; те из его товарищей,
что не храпели во все носовые завертки, забравшись в трюмы, слушали с
разинутыми ртами Антони Ван-Корлеара, который, сидя на брашпиле, рассказывал
удивительные истории о мириадах светлячков, сверкающих, как драгоценные
камни, и усеивающих блестками темное одеяние ночи. Предание гласит, что
светлячки первоначально были злыми ведьмами, существовавшими испокон веков и
жившими в этих местах с незапамятных времен; они принадлежали к той гнусной
породе, которую выразительно называют фуриями. За бесчисленные грехи,
совершенные ими против человеческого рода, и для того, чтобы послужить
грозным предупреждением для прекрасного пола, они были обречены тучами
прозябать на земле в виде наводящих страх жучков, претерпевающих муки от
того огня, который они прежде хранили в сердце и изливали в своих словах, а
ныне осуждены вечно носить у себя в хвосте!
Перехожу теперь к рассказу об одном событии, в истинности которого мои
читатели, пожалуй, усомнятся; но если так, тогда, милости просим, пусть они
не верят ни одному слову из всего моего повествования, ибо в нем нет ничего
более правдивого. Надо сказать, что нос у трубача Антони был весьма
основательных размеров и гордо красовался на его лице, как гора Голконда
{3}, пышно сверкая рубинами и другими самоцветами - подлинными регалиями
короля выпивох, которыми веселый Бахус награждает всех, кто усердно
прикладывается к бутылке. И вот случилось так, что однажды рано утром наш
добрый Антони, умыв свою толстую физиономию, нагнулся над поручнями галеры и
стал созерцать себя в прозрачной воде за бортом. Как раз в это мгновение
ослепительное солнце, взойдя во всем своем великолепии и брызнув светом
из-за высокого утеса Хайлендса, метнуло один из самых ярких своих лучей
прямехонько в сияющий музыкантский нос, отражение которого тотчас же
устремилось вниз и, зашипев при соприкосновении с водой, поразило насмерть
большого осетра, резвившегося около судна! Из этой чудовищной рыбины, с
огромным трудом вытащенной на палубу, получился роскошный обед для всего
экипажа; все признали, что она отменного вкуса, кроме частей вокруг раны,
слегка отдававших серой. Это был, насколько мне известно, первый случай,
когда христиане в здешних краях ели осетра {* Domine [господин] Ганс
Мегаполенсис {4}, рассказывая об окрестностях Олбани в письме, написанном
через некоторое время после основания там поселения, говорит: "В этой реке
водится очень много осетров, которых мы, христиане, в пищу не употребляем, а
индейцы едят с жадностью".}.
Питер Стайвесант, узнав о столь изумительном чуде и отведав незнакомой
рыбы, как легко можно предположить, очень удивился; в ознаменование этого
события он дал большому мысу по соседству название Нос Антони {5},
сохранившееся до наших дней.
Но погодите. Куда я забрел? Честное слово, если я собираюсь
сопровождать славного Питера Стайвесанта в его путешествии, то никогда не
кончу, ибо не было еще путешествия, столь полного чудесными событиями, и не
было реки, столь изобиловавшей беспримерными красотами, достойными особого
упоминания. Даже сейчас с кончика моего пера так и рвется рассказ о том, как
команда Питера, высадившись на берег за Хайлендсом, была страшно напугана
толпой веселых, крикливых чертей, которые скакали и резвились на громадной
плоской скале, нависшей над рекой и поныне называющейся Duyvel's Dans-Kamer
{Дьявольская танцевальная зала (голл.).}. Но нет, Дидрих Никербокер, не
пристало тебе бездельничать во время твоего исторического путешествия.
Помни, что, останавливаясь со свойственной твоему возрасту безрассудной
болтливостью на этих чудесных картинах, дорогих твоему сердцу благодаря
воспоминаниям юности и очарованию тысяч легенд, услаждавших слух
простодушного ребенка, помни, что ты тратишь по пустякам те быстро текущие
мгновения, которые следовало бы посвятить более возвышенным предметам. Разве
время - безжалостное время! - немеющей рукою уже не встряхивает перед тобой
почти пустые песочные часы? Спеши же продолжить свой утомительный труд,
чтобы последние песчинки не исчезли до того, как ты закончишь свою
прославленную историю Манхатеза.
Итак, препоручим неустрашимого Питера, его доблестную галеру и верную
команду покровительству блаженного святого Николая, который, без сомнения,
посодействует успеху его плавания, пока мы будем ждать возвращения наших
путешественников в великом городе Новом Амстердаме.
*
В которой описывается могучая армия, собравшаяся в Новом Амстердаме, а
также встреча Питера Твердоголового с генералом Вон-Поффенбургом и чувства
Питера в отношении несчастных великих людей.
В то время как отважный Питер на всех парусах плыл вверх по течению
гордого Гудзона и поднимал на борьбу все маленькие сонные голландские
поселения, расположенные на его берегах, в город Новый Амстердам стекались
толпы могучих воинов. Об этом сборище стайвесантская рукопись, бесценный
осколок древности, дает самые подробные сведения, с помощью которых я имею
возможность описать славное войско, расположившееся лагерем на площади
против форта, которая в настоящее время называется Боулинг-Грин {1}.
Итак, в центре стояла палатка ратных людей с Манхатеза, которые, будучи
жителями столицы, составляли лейбгвардию губернатора. Ими командовал
доблестный Стоффель Бринкерхоф, некогда стяжавший бессмертную славу в битве
при Устричной бухте. Знаменем им служило изображение стоящего на задних
лапах могучего бобра на аранжевом поле - герб провинции, указывавший на
упорное трудолюбие и земноводное происхождение доблестных нидерландцев {*
Такое же изображение было на большой государственной печати Новых
Нидерландов, в чем можно и теперь убедиться на старинных документах.}.
По правую руку от них можно было увидеть вассалов прославленного
мингера Майкла Поу {* Кроме упоминаний в стайвесантской рукописи, я
обнаружил сведения об этом знаменитом владетельном господине в другой
рукописи, где говорится: "De Heer (то есть господин) Майкл Поу, голландский
подданный, около 10 августа 1630 года приобрел по договору остров Статен. N.
В. Тот же Майкл Поу был владельцем, как ее называют голландцы, Павонской
колонии на Джерсийском берегу, напротив Нью-Йорка, старостой которой в 1636
году был Кронелиус Ван-Ворст; человек с той же фамилией, прямой потомок
упомянутого Ван-Ворста, в 1769 году владел Поул-Хуком и большой фермой в
Павонии.}, который господствовал над прекрасными землями древней Павонии и
областями к югу от нее вплоть до Навесинкских гор {* Они назывались так по
индейскому племени навесинков, населявшему эти края; теперь их ошибочно
называют Неверсинкскими или Неверсонкскими горами.}, и был, кроме того,
владетельным господином острова Виселицы. На его знамени, которое нес верный
оруженосец Корнелиус Ван-Ворст, была изображена огромная лежащая устрица на
поле цвета морской воды, являвшаяся геральдической эмблемой его любимой
столицы, Коммунипоу. Майкл Поу привел в лагерь отряд храбрых воинов в
тяжелых доспехах; на каждом было по десяти пар штанов грубой шерсти и по
касторовой шляпе с широкими полями, за лентой шляпы торчала короткая трубка.
То были люди, которые выросли на илистых берегах Павонии, принадлежали к
числу настоящих медноголовых и вели свое происхождение, если верить
легендам, от устриц.
В некотором отдалении расположилась лагерем компания воинов, пришедших
из окрестностей Хелл-Гейта. Ими командовали Сои-Дамы и Ван-Дамы, самые
невоздержанные на язык и закоренелые богохульники, что подтверждает их
фамилия {2}. Это были страшные на вид молодчики, одетые в широкие долгополые
плащи из грубого сукна того странного темно-серого цвета, ко
...Закладка в соц.сетях
