Жанр: Электронное издание
DENIA002
...полка, занявшего станцию, бесконечная
колонна стала быстро пересекать железнодорожный путь. Остановленный
взрывом полотна вне досягаемости выстрелов, большевистский бронепоезд
громил из орудий станцию и посылал навстречу колонне ряд белых дымков,
расплывавшихся по небесной синеве далеко в стороне.
За эти сутки войска прошли около 60 верст. Перенесли поход легко -
даже дети батальона Боровского.
Миновали Старо-Леушковскую, Ирклиевскую и 1-го марта подошли к
Березанской.
Здесь впервые против нас выступили кубанские казаки. Маятник
колеблющегося настроения чуть качнулся влево, иногородние и фронтовики
одержали верх на станичном сборе, и вокруг станицы за ночь выросли окопы,
из которых под утро по нашему авангарду ударили градом пуль.
Бой был краток: огонь добровольческой артиллерии, развернувшиеся цепи
Корниловцев и "Марковцев" быстро заставили большевиков очистить позицию.
Цепи их не успели еще скрыться в станице, как всадник в белой папахе в
сопровождении трех - четырех конных ординарцев уже влетел в самую станицу
и исчез за поворотом улицы.
- Генерал Марков!
Местные большевики разошлись по домам и попрятали оружие. Пришлые ушли
на Выселки.
Вечером "старики" в станичном правлении творили расправу над своей
молодежью - пороли их нагайками...
Добровольческая армия прошла уже около 250 верст по взбаламученному
краю, обходя или легко опрокидывая большевистские отряды. Власть
"главковерха" Антонова и Донского военно-революционного комитета,
проявляясь в центрах, становилась чисто фиктивной по мере удаления от них.
"Главные силы" Ставропольского "совета народных комиссаров" после взятия
Батайска и разграбления Ростова, не исполнив приказа "главковерха" о
преследовании Добровольческой армии, обратив в заложников своего
командующего Сохацкого и военного комиссара Анисимова, пробивались с
награбленным добром обратно в Ставрополь, бесчинствуя и грабя по пути. На
станциях Владикавказской дороги - Степной, Кущевке, Сосыке, Тихорецкой,
Торговой и др. образовались многочисленные и буйные вооруженные скопища,
не подчинявшиеся никаким центрам и "управляемые" своими собственными
революционными комитетами и местными самодержцами. Многие из них в два-три
раза превышали численно всю нашу армию, но такое только превосходство в
силах не представлялось тогда опасным для добровольцев.
Теперь мы попали в несколько иные условия: Кубанский
военно-революционный комитет и "главнокомандующий войсками Сев. Кавказа"
Автономов сумели собрать вокруг себя значительные силы красной гвардии (по
преимуществу - эшелоны быв.
Кавказской армии), которые вели успешную борьбу с Екатеринодаром.
Где-то недалеко на высоте Кореновской и Усть-Лабинской должна была
проходить линия обороны кубанских добровольческих отрядов, пока еще нами
не обнаруженная. Теперь уклонение от боя было нецелесообразным. Корнилов
решил подойти к ж. д.
магистрали и ударить в тыл большевистским войскам, тем более, что уже
роковым образом ощущался недостаток боевых припасов, склады которых мы
надеялись найти на ж. д. станциях.
2 марта главные силы армии двинулись на станицу Журавскую, а Неженцев с
Корниловским полком ударил по станции Выселки. После краткого боя, понеся
небольшие потери, Корниловцы лихой атакой взяли Выселки и продвинулись на
несколько верст вперед к хутору Малеваному. Армия расположилась на ночлег
в Журавской, а в Выселках должен был стать заслоном конный дивизион
полковника Гершельмана. Дивизион почему-то ушел без боя из Выселок,
которые были заняты вновь крупными силами большевиков*162. Положение
создалось крайне неприятное, и Корнилов приказал генералу Богаевскому, с
Партизанским полком и батареей ночной атакой овладеть Выселками. Ночь была
темная, на дворе сильнейший холод. В маленькой станице не хватало ни крыш,
ни продовольствия для всех частей, набившихся в нее. Партизаны -
голодные, усталые, до поздней ночи оставались под открытым небом. Вероятно
поэтому Богаевский отложил наступление до утра. Чуть забрезжил рассвет,
потянулась колонна к Выселкам, и под редким огнем артиллерии стали
развертываться против села отряды партизан капитана Курочкина, есаула
Лазарева, Власова, полковника Краснянскаго... Редкие цепи шли
безостановочно к окраине деревни, словно вымершей. И вдруг длинный гребень
холмов, примыкавших к селу ожил и брызнул на наступавшие цепи огнем
пулеметов и ружей...
Ура!.. Ура!.. - покатилось по рядам. Бросились Партизаны в атаку. Но
валятся один за другим люди, редеют цепи. А тут справа - во фланг и тыл
им ударило свинцом из всех окон каменного здания паровой мельницы,
утепленной в лощине...
Цепи подались назад и залегли.
Бой оказался серьезнее, чем рассчитывали. Пришлось выдвинуть новые
силы. Из Малеваного направлен в обход Выселок с востока батальон
Корниловцев, прямо на село двинут Офицерский полк Маркова.
Когда утром Корнилов со штабом подъезжал к партизанским цепям, по
дороге длинной вереницей нам навстречу несли носилки с убитыми и ранеными.
Дорого стоила атака:
погибли партизанские начальники Краснянский, Власов, ранен Лазарев,
большой урон понесла донская молодежь Чернецовского отряда...
Скоро обозначилось наступление Корниловского батальона. Идут быстро, не
останавливаясь, как на учении, заходя большевикам в тыл. Подходят
Марковцы; левый фланг Партизан продвинулся уже вперед - в охват. Словно
электрический ток проносится по всем цепям, раскинувшимся далеко - не
окинешь взглядом; Партизаны поднялись и бросились снова вперед.
Противник бежит.
А справа от мельницы слышится уже заглушенный сухой треск одиночных
выстрелов:
идет, по-видимому, расправа.
Прости, Господи, виноватых и не осуди за кровь невинных...
Корнилов крупной рысью едет в Выселки. Колышется распущенный
трехцветный флаг.
Прошли село, едем вдоль железнодорожной насыпи - попали под сильнейший
ружейный огонь, укрылись за железнодорожную будку. Впереди - никого.
Нагоняет жидкая цепь Партизан. Начальник отряда, раненный в ногу, весь
мокрый, ковыляет бегом по неровному полю. Не то оправдывается, не то
сердится, обращаясь к штабным:
- Зачем генерал срамит нас? Ведь он конный, а мы пешие - догнать
трудно.
Цепь продвинулась к впереди лежащей роще и скрылась из глаз; огонь
прекратился скоро, и все поле боя смолкло.
Корнилов объезжает собирающиеся в колонны войска и благодарит их за
одержанную победу.
В этот день мы узнали крайне неприятную новость: не так давно здесь,
возле Выселок произошел бой между большевиками и отрядом кубанских
добровольцев Покровского. Добровольцы были разбиты и поспешно отступили в
сторону Екатеринодара. Шли какие-то зловещие слухи и о кубанской столице...
Пока - только слухи. И потому на завтра приказано наступать далее, на
Кореновскую, в которой сосредоточилось не менее 10 тысяч красногвардейцев
с бронепоездами и с большим количеством артиллерии. Большевистскими силами
командовал кубанский казак, бывший фельдшер Сорокин.
Против нас был уже не тыл, а фронт екатеринодарской группы большевиков.
4-го утром мы шли с авангардом Боровского. Конная часть, бывшая впереди,
по обыкновению не предупредила, и голова колонны, выйдя на гребень, с
которого открывались уже купола кореновской церкви, попала под сильный
ружейный огонь.
- Положите Юнкеров!
Рис. 9 Но Боровский не слышит или не хочет слышать - он занят отдачей
распоряжений. И на него и на молодежь действует присутствие командующего.
Чувствуют на себе его пристальный взгляд... Рассыпаются по линии, никто не
ложится. И скоро жидкие цепи Юнкеров тихо, в рост, не останавливаясь,
двинулись на станицу, опоясанную длинным рядом окопов, в которых даже
простым глазом заметно было большое скопление большевиков.
Было трогательно и волнующе это наступление юношей, почти мальчиков -
внешне такое немощное и такое красивое своей внутренней доблестью и
простотой. Видно и на большевиков оно произвело впечатление: огонь здесь
стал реже и беспорядочнее.
Главный удар наносится слева на станцию Станичную Офицерским и
Корниловским полками. Мы подвигаемся влево. Бой там в полном разгаре.
Немолчно гудит неприятельская артиллерия, ружейный огонь сливается в
сплошной гул. Попали в полосу сильного ружейного обстрела. Все легли.
Пытаюсь убедить Корнилова отойти в сторону или, по крайней мере, лечь.
Безрезультатно. Обращаюсь к Романовскому:
- Иван Павлович, уведите вы его... Подумайте, если случится
несчастье...
- Говорил не раз - бесполезно. Он подумает в конце концов, что я о
себе забочусь...
Корнилов поднялся на пригорок, глядит в бинокль. С ним рядом
Романовский. Смотрю на них с тревогой, любуюсь обоими и думаю: кто из них
выше в этой победе духа над плотью; вспоминаю - кого еще на протяжении
шести лет трех войн я видел таким равнодушным к дыханию смерти...
В наступлении произошел перелом. Корниловский полк на всем фронте
отходит. За ним валять густыми нестройными линиями большевики. Много,
много их чернеет на светло-сером фоне поля. Артиллерийский огонь перешел в
ураган; шрапнели белыми дымками густо стелются по небу и осыпают отходящие
цепи пулями.
Из обоза доносят: патроны и снаряды на исходе; части требуют; отдавать
ли последние?
- Надо выдать - на станции мы найдем их много - говорит Корнилов.
Но Корниловцы остановились, потоптались несколько минуть в
нерешительности на месте и опять двинулись вперед; большевики залегли. Еще
нет успеха, но уже чувствуется, что кризис миновал.
Стало, однако, ясным, что надо искать решительных результатов в другом
месте.
Корнилов послал весь свой резерв - Партизанский полк и чехо-словацкую
роту под начальством Богаевского в охват позиции с запада.
Едва только части эти отделились от обоза, оттуда пришло донесение:
- В тылу возле нас появилась неприятельская конница. У обоза никакого
прикрытия нет. Положение осложняется... Корнилов посылает офицера конвоя:
- Передайте Эльснеру, что у него есть два пулемета и много здоровых
людей.
Этого вполне достаточно. Пусть защищаются сами. Я ничего дать им не
могу.
С гребня видно, как в обозе зашевелись повозки, строя вагенбург, и
рассыпалась жидкая цепь.
В этот день, кроме превосходства сил, мы встретили у противника
неожиданно - управление, Стойкость и даже некоторый подъем. Бой
затягивался, потери росли.
Среди офицеров разговор:
- Ну и дерутся же сегодня большевики!..
- Ничего удивительного - ведь русские...
Разговор оборвался. Брошенная случайно фраза задела больные струны...
Мы переехали к Богаевскому. Партизаны медленно разворачивались против
станицы, батарея полковника Третьякова шла вместе с цепями и, снявшись на
последней позиции, открыла огонь в упор по юго-западной окраине ее.
Батальон Боровскаго, дважды уже захватывавший окраину и оба раза выбитый
оттуда, поднялся вновь и пошел в атаку. Ударили и Партизаны. Через полчаса
мы входили уже в станицу.
Батарея галопом мчалась по широкой улице к мосту через Бейсужек, где
скоро в сгрудившуюся человеческую массу отступавших большевиков ударила
картечью.
А с востока подошли уже Офицерский полк и Корниловцы, преодолев
бронированные поезда, ураганный огонь артиллерии и реку - по широкому
броду, усеяв свой путь вражескими телами. По-видимому, взятие Офицерским
полком моста решило дело.
Арьергард противника задержался несколько в рейде, южнее Кореновской,
но, выбитый оттуда Корниловцами, ушел к станице Платнировской.
В Кореновской армия пополнила свою хозяйственную часть и, в
особенности, боевые припасы. Но, увы, слишком дорогой ценой: за последние
бои наша маленькая армия потеряла до 400 человек убитыми и ранеными.*163
Здесь же ожидало нас окончательное подтверждение зловещих слухов: в ночь
на 1 марта кубанские добровольцы полковника Покровского, атаман и рада
оставили Екатеринодар и ушли за Кубань, в горы. Екатеринодар в руках
большевиков.
Подобранная в окопах советская газета в патетических тонах описывала
встречу делегатов екатернодарского совета с передовым отрядом красных
войск, во время которой обе стороны "не могли говорить от волнения" и
только "со слезами на глазах обнимали друг друга"...
Это был тяжелый удар для армии. Терялась идее всей операции, Идее
простая, понятная всякому рядовому добровольцу - накануне ее
осуществления: до Екатеринодара оставалось всего два - три перехода.
Гипноз "Екатеринодара" среди добровольцев был весьма велик, и
разочарование, казалось, должно было отразиться на духе войск. Мне
представлялось необходимым продолжать выполнение раз поставленной задачи
во что бы то ни стало, тем более, что армия давно уже находилась в
положении стратегического окружения и выход из него определялся не столько
тем или иным направлением, сколько разгромом главных сил противника,
который должен был повлечь за собою политическое его падение. А
несравненные войска Добровольческой армии внушали неограниченное доверие и
надежды...
В штабе узнал, что готовится приказ о повороте на юг, за Кубань.
Поговорил с Иваном Павловичем, который разделял мое мнение, и вместе с ним
пошли к командующему.
- Я с вами согласен - ответил нам Корнилов, но вы говорили с Марковым
и Неженцевым?
- Нет.
- Вот видите ли. Они были сегодня у меня с докладом о состоянии
полков...
Он передал нам вкратце сущность доклада: большая убыль и крайнее
утомление - физическое и особенно моральное. Некоторые тревожные симптомы
проявились уже во вчерашнем бою. Оба командира считали необходимым дать
людям некоторый отдых - от этого ежедневного крайнего нравственного
напряжения, от боя и от кошмара походного лазарета; постоять на месте и не
чувствовать себя вечно окруженными.
- Если бы Екатеринодар держался - говорил Корнилов - тогда бы не
было двух решений. Но теперь рисковать нельзя. Мы пойдем за Кубань и там в
спокойной обстановке, в горных станицах и черкесских аулах отдохнем,
устроимся и выждем более благоприятных обстоятельств.
Спор наш не привел ни к чему. Вероятно потому, что все трое мы
руководствовались только теоретическими предположениями и интуитивным
чувством. Ибо за пределами армейского района мы ничего не знали. Область
была охвачена пожаром, все внутренние связи - моральные,
административные, технические - были порваны, взаимоотношения
перепутались, и на почве общего разлада росли и ширились только слухи,
один другого нелепее, один другого обманчивее. Ничтожный состав конницы не
позволял производить серьезных дальних разведок. Посылаемые штабом тайные
разведчики - люди верные и самоотверженные - обыкновенно пропадали:
их ловили, мучили, убивали, в лучшем случае они томились в тюрьмах и в
подвалах чрезвычаек.
Мы не знали тогда, что за Кубанью армия попадет в сплошной
большевистский район и долго еще будет вести непрерывные тяжелые бои изо
дня в день; что и это новое огромное напряжение не сломить дух
добровольцев; что, наконец, по иронии судьбы в то самое утро, когда армия
наша повернет с Екатеринодарского направления на юг, кубанский
добровольческий отряд, уверовавший наконец в приход Корнилова на Кубань,
поведет наступление через аул Шенджий на Екатеринодар...
5 марта был отдан приказ - армии с наступлением сумерек, соблюдая
полнейшую тишину, двинуться на Усть-Лабинскую переправу.
ГЛАВА XXI.
Поворот армии на юг: бой у Усть-Лабы; кубанский большевизм; штаб армии.
Двинулись холодной ночью. Предполагали остановиться на большой привал в
станице Раздольной, но, лишь только рассвело, большевистские войска,
занявшие тотчас же после ухода нашего арьергарда (Партизанский полк
генерала Богаевскаго)
Кореновскую, стали теснить Богаевского и обстреливать его
артиллерийским огнем.
Колонна двинулась дальше. Верстах в двух от Усть-Лабы авангард
остановился:
окраина станицы и железнодорожная насыпь были заняты большевиками.
Наш маневр отличался смелостью почти безрассудною. Только с такой
армией, как Добровольческая, можно было решиться на него. Только потому,
что Корнилов знал свою армию, а армия беззаветно верила своему вождю.
Сзади напирал значительный отряд Сорокина, грозивший опрокинуть слабые
силы Богаевскаго. Впереди - станица, занятая неизвестными силами,
длинная, узкая дамба (2 - 3 версты), большой мост, который мог быть
сожжен или взорван, и железный путь от Кавказской и Екатеринодара - двух
большевистских военных центров, могущих перебросить в несколько часов в
Усть-Лабинскую и подкрепления и бронепоезда.
Начался бой на север и на юг, все более сжимая в узкое кольцо наш
громадный обоз, остановившийся среди поля и уже обстреливаемый перелетным
огнем артиллерии Сорокина.
В обозе - наша жизнь, наше страдание и страшные путы, сковывающие
каждую операцию, вызывающие много лишних потерь, которые в свою очередь
увеличивают и отягчают его. В нем все материальное снабжение, в
особенности драгоценные боевые припасы кочующей армии, не имеющей своей
базы и складов. В нем тогда уже было до 500 раненых и больных, и число их
к концу похода превышало полторы тысячи!..
Наконец, много беженцев. Обоз живет одной жизнью с армией, целыми
часами стоить на поле боя, не раз подвергаясь сильному обстрелу. В обозе
знают, что неустойка боевой линии грозит им гибелью. Оттого в нем
повышенная впечатлительность и склонность к распространению самых страшных
слухов. Но паники почти не бывало.
Спасаться некуда: впереди бой, сзади бой, справа и слева маячат
неприятельские разъезды. И обоз тихо и терпеливо ждал развязки боя, с
напряженным вниманием прислушиваясь к приближающимся и замирающим отзвукам
артиллерийской и ружейной стрельбы.
Водил обоз всегда сам начальник снабжения генерал Эльснер. Не слишком
энергично, но с невозмутимым спокойствием. Кроме переменных местных
подводчиков, контингент возчиков крайне разнообразный: пленные
австро-германцы, старые полковники, легко раненые офицеры, иногда просто
уклоняющиеся от строя; много не боевого элемента, в том числе почти все
общественные деятели, следовавшие при армии. Революция и поход перевернули
социальные перегородки.
Если всем было тяжело, то положение раненых, в особенности тяжелых,
стало катастрофическим. Почти каждый день длинный утомительный поход, в
тряской телеге, по невылазной грязи, по кочкам и рытвинам, иногда рысью.
Три четверти дня под открытым небом, в поле под проливным дождем или в
жестокую стужу, от которой не спасала подостланная солома и наброшенные
жидкие шинели и одеяла.
Ночлег - в только что взятой с бою станице или ауле, которые не могли
дать в краткий срок остановки ни достаточно крыш, ни достаточно
продовольствия для набившегося сверх меры воинства. Иногда двое суток без
ночлега и без разгрузки - с одной только перепряжкой лошадей. И на
походе, и не раз на стоянке - немолчный гул неприятельской артиллерии и
сухой треск рвущихся возле снарядов...
Не было надлежащей санитарной организации и почти не было ни
инструментов, ни медикаментов, ни перевязочного материала и
антисептических средств. Раненые испытывали невероятные страдания, умирали
от заражения крови и от невозможности производить операции - даже легко
раненые. Нужно было обладать, поистине, огромным жизненным импульсом,
чтобы вынести все эти муки и сохранить незатемненный разум и самую жизнь.
Иногда даже жизнерадостность... накануне смерти.
В армии знали, что делается в лазарете и что ожидает каждого, кому
придется лечь туда. Из лазарета шел стон и просьбы о помощи; там
создавалась острая атмосфера враждебности раненых к лазаретному персоналу)
вызывавшая иногда в ответ полную апатию даже со стороны людей преданных
своему делу, но положительно сбившихся с ног и растерявшихся в необычайной
обстановке похода. Ибо наряду с безразлично относившимися к страданиям
добровольцев, среди врачей и сестер были люди в полном смысле слова
самоотверженные. О многих из них сохранили благодарную память добровольцы,
уже обреченные и вырвавшиеся из холодных объятий смерти.
Вспоминают, вероятно, добрым словом и одного из бывших начальников
лазарета, доктора Сулковского - друга немощных, который умер потом через
год, заразившись от больных сыпным тифом.
Не раз жалобы раненых доходили до генерала Корнилова, чутко
относившегося к ним и болевшего за них душой; он обрушивался сурово на
виновников неурядицы, облегчал как мог положение раненых и одним своим
присутствием вносил успокоение в души страдальцев.
В свою очередь кричал, ругался, просил и разводил беспомощно руками
Эльснер По существу они могли только сменить людей и улучшить внутренние
санитарные распорядки. Действительно, за время похода сменилось 8
начальников лазарета, среди которых был и персонаж комический, и
самоотверженный врач, и душевно преданный своему делу, работавший без
устали полковник, наконец, приобретший большой опыт в санитарном деле еще
на Юго-западном фронте - земец. Дело шло то несколько лучше, то хуже.
Никто не мог изменить общих условий жизни армии и ее зияющей раны, ибо для
этого нужно было прежде всего вырваться из большевистского окружения.
Смерть витала над лазаретом, и молодые жизни боролись с ней не раз
исключительно только силою своего духа.
Иногда обстановка слагалась особенно тяжело, и раненые, теряя
самообладание, угрожали лазаретному персоналу револьверами. Начальство и
армейский комендант принимали меры к успокоению. Одного только не решались
сделать - отнять у раненых оружие; возможность распорядиться своею жизнью
в последний роковой момент - была неотъемлемым правом добровольцев...
Под Усть-Лабой надо было спешить, так как всегда спокойный и
уравновешенный Богаевский доносил, что его сильно теснят и просил
подкреплений. Корнилов двинул вперед Юнкерский батальон и Корниловский
полк. Первый пошел правее на видневшуюся насыпь железн. дороги из
Екатеринодара, второй прямо на станицу.
Быстро, без выстрела двинулись Юнкера и, встреченные перед самым
полотном огнем неприятельских цепей, с криком - Ура! ударили на них и
скрылись за насыпью.
Мы идем с корниловцами, которые выслали колонну влево, в обход станции
и наступают тихо, выжидая результатов обхода. С цепями идет с винтовкой в
руках генерал Казанович - корпусный командир.
- Совестно так, без дела - отвечает, улыбнувшись исподлобья на чей-то
шутливый вопрос.
Несколько поодаль стоит генерал Алексеев со своим адъютантом ротмистром
Шапроном и с сыном. Ему тяжко в его годы и с его болезнью, но никогда еще
никто не слышал из уст его малодушного вздоха. Тщательно избегая всего,
что могло бы показаться Корнилову вмешательством в управление армией, он
бывал, однако, всюду - и в лазарете, и в обозе, и в бою; всем
интересовался, все принимая близко к сердцу и помогал добровольцам чем мог
- - советом, словом ободрения, тощею казной.
Рис. 10 Со стороны станицы показался какой то конный, неистово машущий
руками. Делегат:
"товарищи" форштадта*164 решили пропустить нас без боя. Цепи поднялись
и пошли, с ними штаб и конвой. Но едва прошли полверсты - из окраины
станицы затрещали ружья, пулеметы, а из появившегося бронированного поезда
полетели шрапнели.
Пришли, очевидно, чужие - подкрепление из Кавказской.
Опять Корнилов в жестоком огне, и Марков горячо нападает на штаб:
- Уведите вы его, ради Бога. Я не в состоянии вести бой и чувствовать
нравственную ответственность за его жизнь.
- А вы сами попробуйте, Ваше превосходительство!.. - отвечает,
улыбаясь, всегда веселый ген. Трухачев.
Но охват Корниловцев уже обозначился. Двинулись в атаку и с фронта, и
скоро весь полк ворвался на станцию и в станицу, сбил большевиков с
отвесной береговой скалы, венчавшей вход на дамбу, овладел мостом и
перешел за реку Кубань.
Мы поехали следом через поле, на котором кое-где были разбросаны
большевистские и добровольческие трупы, через вымерший вокзал, к станичной
площади.
Остановились на привал. Вдруг получается донесение, что с востока, от
Кавказской подошел большевистский эшелон, разгрузился и идет к станице.
Скоро по вокзалу и станице начали глухо взрываться шестидюймовые бомбы.
Штаб и конвой - больше никого! Неженцев в пылу боя увлекся преследованием
и не оставил заслона против Кавказской. Корнилов сумрачен и озабочен;
вместе с Романовским идут к окраине; скоро ординарцы развозят
распоряжения: поставить на площади батарею, повернуть на восточную окраину
часть Офицерского полка, который с Марковым подходил к вокзалу, вернуть
батальон корниловцев... Проходит около 3/4 часа, пока собираются части, и
борьбу ведет одна лишь батарее Миончинского. Но скоро бегом мимо станции
проходят Марковские офицеры и вместе с Корниловцами бьют и обращают в
бегство подходящих уже к самой станице большевиков.
Путь свободен.
Как по внушению в одно мгновение знает об этом все население
трехверстного обоза - всеобщая радость; дошло известие и до арьергарда.
Там устойчиво - Богаевский выполнил свою задачу, сдержал преследующих.
До Некрасовской, где назначен ночлег, еще 10 верст. Всю ночь идут
нескончаемой вереницей обозы, колонны. Запрудили улицы Некрасовской. В
сутки прошли 46 верст с двухсторонним боем и переправой!.. Измученные люди
в ожидании квартирьеров валятся на порогах хат, просто на улице. Спят и
грезят: пришли в Закубанье на желанный отдых... И хотя завтра мы проснемся
вновь от злорадно стучащей по крышам домов большевистской шрапнели, но это
уже не так важно: благополучная переправа через Кубань подымает настроение
добровольцев, оживляет их надежды.
Повсюду в области, в каждом поселке, в каждой станице собиралась красная
гвардия из иногородних (к ним примыкала часть казаков, фронтовиков), еще
плохо подчинявшаяся Армавирскому центру*165, но следовавшая точно его
политике.
Объединяясь временами в волостные, районные, "армейские" организации,
эта вооруженная сила, представлявшая недисциплинированные, хорошо
вооруженные, буйные банды, будучи единственной в крае, приступила к
выполнению своих местных задач: насаждению советской власти, земельному
переделу, "изъятию хлебных излишков" "социализации" т. е. попросту
ограблению зажиточного казачества и обезглавливанию его - преследованием
офицерства, небольшевистской интеллигенции, свя
...Закладка в соц.сетях
