Жанр: Электронное издание
YANGS
...с Сэндз выдвинула из нижней губы Эдит трап, и оба
спустились вниз. Питер Детрайтес тащил за собой буксирный трос, который
тут же принялся прицеплять к морде Сэма и к хвосту Элит. Карпентер
помогал ему.
- А откуда вы узнали, что мне пришлось туго? - спросил он.- Ведь я
ничего не посылал.
- Сердце подсказало,- ответил Питер Детрайтес и повернулся к
мисс Сэндз.- Ну, у нас все, Сэнди.
- Что ж, тогда поехали, - откликнулась мисс Сэндз. Она взглянула
на Карпентера и быстро опустила глаза.- Если, конечно, вы уже покончили
со своим заданием, мистер Карпентер.
Теперь, когда первое радостное возбуждение схлынуло, он
почувствовал, что снова, как и прежде, совсем теряется в ее присутствии.
- Покончил, мисс Сэндз,- сказал он, обращаясь к левому карману ее
куртки.- И вы не поверите, как все обернулось!
- Ну, не знаю. Бывает, самые невероятные вещи на поверку
оказываются самыми правдоподобными. Я приготовлю вам что-нибудь
поесть, мистер Карпентер.
Она легко поднялась по лестнице. Карпентер последовал за ней, а
за ним - Питер Детрайтес.
- Я сяду за руль, мистер Карпентер,-сказал он.- Похоже, что вы
порядком измотаны.
- Так оно и есть,- признался Карпентер.
Спустившись в каюту Эдит, он рухнул на койку. Мисс Сэндз зашла
в кухонный отсек, поставила воду для кофе и достала из холодильника
ветчину. Питер Детрайтес, оставшийся наверху, в кабине, захлопнул
колпак, и Эдит тронулась.
Питер был прекрасным водителем и готов был сидеть за рулем
день и ночь. И не только сидеть за рулем - он мог бы с закрытыми глазами
разобрать и собрать любой ящероход. "Странно, почему они с мисс Сэндз
не влюбились друг в друга? - подумал Карпентер.- Они оба такие милые,
что им давно следовало бы это сделать". Конечно, Карпентер был рад, что
этого не произошло, хотя ему-то от этого было не легче.
А почему они ни слова не сказали о корабле Космической
полиции? Ведь не могли же они не видеть, как он взлетает...
Эдит не спеша двигалась по равнине в сторону холмов. Через
иллюминатор было видно, как за ней ковыляет Сэм. В кухоньке мисс Сэндз
резала ветчину. Карпентер засмотрелся на нее, пытаясь отогнать печаль,
навеянную расставанием с Марси и Скипом. Его взгляд остановился на ее
стройных ногах, тонкой талии, поднялся выше, к медно-красным волосам,
задержавшись на мгновение на шелковистом пушке, который покрывал ее
шею под короткой стрижкой. Странно, что с возрастом волосы всегда
темнеют...
Карпентер неподвижно лежал на койке.
- Мисс Сэндз,- сказал он вдруг.-Сколько будет 499.999.991
умножить на 8.003.432.111?
- 400.171.598.369.111.001.
Мисс Сэндз вдруг вздрогнула. А потом продолжала резать ветчину.
Карпентер медленно сел и спустил ноги на пол. У него сжалось
сердце и перехватило дыхание.
Возьмите двух одиноких детишек. Один из них гений по части
математики, другой - по части техники. Двое одиноких детишек, которые за
всю свою жизнь не знали, что такое быть любимыми. Перевезите их на
другую планету и посадите в ящероход, который при всех своих
достоинствах - всего лишь чудесная огромная игрушка. Устройте для них
импровизированный пикник в меловом периоде и приласкайте их впервые
в жизни. А потом отнимите у них все это и в то же время оставьте им
сильнейший стимул к возвращению - необходимость спасти человека. И
при этом сделайте так, чтобы спасая его жизнь, они могли - в ином, но не
менее реальном смысле слова - спасти свою.
Но 79.062.156 лет! 75.000.000 километров! Это невозможно! А
почему?
Они могли тайком построить машину времени в своей
подготовительной школе, делая вид, что готовятся к десентиментализации;
потом, как раз перед тем, как начать принимать десентиментализирующий
препарат, они могли войти в машину и совершить скачок в далекое
будущее.
Правда, такой скачок должен был бы потребовать огромного
количества энергии. Правда, картина, которую они увидели бы на Марсе,
прибыв в будущее, не могла не потрясти их до глубины души. Но это были
предприимчивые дети - достаточно предприимчивые, чтобы использовать
любой значительный источник энергии, оказавшийся под рукой, и чтобы
выжить при нынешнем климате и в нынешней атмосфере Марса до тех пор,
пока не отыщут одну из марсианских пещер с кислородом. А там о них
должны были бы позаботиться марсиане, которые научили бы их всему, что
нужно, чтобы они смогли сойти за уроженцев Земли в одном из куполовколоний.
Что же касается колонистов, то те вряд ли стали бы задавать
лишние вопросы, потому что были бы счастливы увеличить свою скудную
численность еще на двух человек. Дальше детям оставалось бы только
терпеливо ждать, пока они вырастут и смогут заработать на поездку на
Землю. А там им оставалось бы только получить нужное образование и
стать палеонтологами.
Конечно, на все это понадобилось бы много лет. Но они должны
были предвидеть это и рассчитать свой прыжок во времени так, чтобы
прибыть заранее и к 2156 году все успеть. И этого запаса времени толькотолько
хватило: мисс Сэндз работает в САПО всего три месяца, а Питер
Детрайтес устроился туда месяцем позже. По ее рекомендации, разумеется.
Они просто шли кружным путем, вот и все. Сначала 75.000.000
километров до Марса в прошлом; потом 79.062.100 лет до нынешнего
Марса; снова 75.000.000 километров до нынешней Земли - и наконец,
79.062.156 лет в прошлое Земли.
Карпентер сидел на койке, пытаясь собраться с мыслями.
Знали ли они, что это они будут мисс Сэндз и Питер Детрайтес? -
подумал он. Наверное, знали - во всяком случае, именно на это они
рассчитывали, потому и взяли себе такие имена, когда присоединились к
колонистам. Получается парадокс, но не очень страшный, так что и
беспокоиться об этом нечего. Во всяком случае, новые имена им вполне
подошли.
Но почему они вели себя так, как будто с ним незнакомы?
Так ведь они и были незнакомы, разве нет? А если бы они
рассказали ему всю правду, разве он бы им поверил?
Конечно, нет.
Впрочем, все это ничуть не объясняло, почему мисс Сэндз так его
не любит.
А может быть, дело совсем не в этом? Может быть, она так
держится с ним потому же, почему и он так с ней держится? Может быть, и
она так же боготворит его, как он ее, и так же теряется при нем, как и он
при ней? Может быть, она старается по возможности на него не смотреть,
потому что боится выдать свои чувства, пока он не узнает, кто она такая?
Все расплылось у него перед глазами.
Каюту заполнял ровный гул моторов Эдит. И довольно долго ничто
больше не нарушало тишины.
- В чем дело, мистер Карпентер? - неожиданно сказала мисс
Сэндз.- Заснули?
И тогда он встал. Она повернулась к нему. В глазах ее стояли
слезы, она смотрела на него с нежностью и обожанием - точно так же, как
смотрела прошлой ночью, 79.062.156 лет назад, у мезозойского костра в
верхнемеловой пещере. "Да если вы скажете ей, что ее любите, она
бросится вам на шею - вот увидите!"
- Я люблю тебя, крошка,- сказал Карпентер.
И она бросилась ему на шею.
Роберт Ф. Янг. У начала времен.
перевод с англ. - А. Иорданский
Robert F. Young. When Time Was New.
Роберт ЯНГ
ГОДЫ
Дойдя до университетского городка, старик остановился. Осень
кончалась. С запада дул сырой ветер. Он шуршал мертвыми листьями, что
лохмотьями свисали с ветвей академических вязов и кленов. ворошил сухую
траву и проносился сквозь оголившиеся кусты. Скоро выпадет снег, старый
год умрет, а новый с неизбежностью зародится.
Старик дрожал, но не от холода. Его пугали видневшиеся вдали здания
университета. Он со страхом смотрел на идущих по дорожке студентов -
длинноволосых небрежно одетых молодых людей, длинноволосых девушек в
свитерах и джинсах. Но он пересилил себя и пошел вперед, заставив
старческие глаза вглядываться в лица девушек. Путешествие стоило ему всех
накопленных за жизнь сбережений, и он не был намерен возвращаться с
пустыми руками.
Казалось, что никто из студентов не заметает его, словно его и не
существовало (в каком-то смысле так оно и есть, предположил он). Время от
времени ему приходилось сходить с дорожки, чтобы не столкнуться с ними. Но
он привык к подобному безразличию. В каждом поколении молодежь неизменно
была надменной и себялюбивой, и это естественно, так и должно быть всегда.
Весь мир принадлежал им, и они это знали.
Старик утратил часть своего страха. Университетские здания оказались
куда менее величественными по сравнению с тем, какими их рисовала память.
Она - в лучшем случае неважный художник. Она все искажает, преувеличивает.
Она добавляет никогда не существовавшие детали и пропускает
действительные. Было и еще одно важное обстоятельство. Нельзя увидеть
что-либо во второй раз в точности таким, каким видел это впервые, потому
что та твоя часть, которая интерпретировала первоначальные впечатления,
уже навсегда мертва.
Старик жадно всматривался в лица торопящихся мимо девушек, отыскивая
Элизабет. Ему хотелось увидеть лишь одно ее лицо. Он желал взять с собой в
обратную дорогу ее лучезарную молодость для того, чтобы последние годы его
жизни не прошли такими тусклыми - чтобы рассеялась хотя бы часть
одиночества, навалившегося на него после смерти жены. Хотя бы ненадолго.
Этого будет достаточно.
Когда он, наконец, отыскал ее лицо, то был потрясен до глубины души.
Такая молодая, подумал он. Такая нежная и прекрасная. Его удивило, что он
так легко ее узнал. НАверное, память все-таки не настолько скверный
художник. Его сердце застучало, а горло сжалось. Классические реакции,
только в его случае умноженные в тысячу раз. В глазах потемнело. Он стал с
трудом видеть. Элизабет...
Она шла рядом с высоким молодым человеком, глядя на него и помахивая
книгами. Но старик не смотрел на ее спутника. Момент был слишком дорог для
него, чтобы упускать хотя бы деталь. К тому же ему было боязно смотреть.
Годы...
Пара приближалась, смеясь и разговаривая, им было тепло и безопасно в
оазисе их молодости. На Элизабет не было ни шляпки, ни шейного платка.
Рыжевато-золотистые волосы танцевали на ветру, разбиваясь мимолетными
волнами вдоль мягких берегов ее детских щек. Губы были словно осенний
лист, легко лежащий на прелестном ландшафте ее лица. Ее глаза были
осколками летнего неба. На ней был бесформенный серый свитер и пятнистые
брюки из грубой хлопчатобумажной ткани. Длинные и быстрые ноги спрятаны от
солнца. Но память его не подвела.
Он заплакал. Не стесняясь, как плачет подвыпивший человек. Элизабет.
Элизабет, дорогая, любимая...
Она не замечала его, пока они едва не столкнулись. Тут она, кажется,
ощутила его взгляд и всмотрелась в его глаза. Она остановилась, и ее лицо
побелело. Ее спутник замер рядом с ней. Старик замер тоже.
Щеки Элизабет окрасились снова Лазурь ее глаз потемнела от
отвращения. Пухлые губы сжались. - Какого черта ты на меня пялишься,
грязный старикашка!
Ее спутник возмутился. Он сердито заслонил Элизабет и встал перед
стариком. - Наверное, стоит расквасить тебе нос!
Старик ужаснулся. Да ведь они ненавидят меня, подумал он. Смотрят на
меня, как на прокаженного. Я не ожидал, что они узнают меня - да и не
хотел этого. Но такое - Господи милосердный, нет!
Он попытался заговорить, но ему нечего было сказать. Он стоял,
онемев, и вглядывался в странное и знакомое лицо юноши.
- Грязный старик, - повторила Элизабет. Она взяла юношу под руку и
они зашагали прочь. Старик беспомощно смотрел им вслед, зная, что хотя он
еще жив и будет жить дальше, с этого момента он уже умер.
"Почему же я не вспомнил, - подумал он. - Как смог я забыть того
бедного старика?"
Он вернулся на мертвых ногах в рощицу у окраины университетского
городка, где полыхало поле времени, ступил в его пылающие объятия и
промчался назад сквозь годы, превратившие его из высокого юноши в нечто
непристойное. Заплатив охраннику вторую половину оговоренной заранее
взятки и покинув станцию времени через задний выход, он поехал на
кладбище, где была похоронена Элизабет. Он долго стоял у могилы под
резкими порывами ветра, и снова и снова перечитывал надпись на гранитной
плите: "Р.1952 - С.2025. В ПАМЯТЬ О МОЕЙ ЛЮБИМОЙ ЖЕНЕ..."
Но Время-Вор еще не закончило своего дела. Оно трепанировало его
череп, вырезало его воспоминания и извлекло мягкие летние ночи, спящие
цветы и туманные вечера. Оставило лишь обнаженные поля и холмы с
безлистными деревьями.
Он прочел надпись в последний раз.
- Грязная старуха, - процедил он.
Роберт ЯНГ
ЛЕТАЮЩАЯ СКОВОРОДКА
Марианна Сэммерс работала на фабрике сковородок. Восемь часов в день
и пять дней в неделю она стояла у конвейера, и каждый раз, когда мимо нее
проезжала сковородка, Марианна приделывала к ней ручку. Стоя у этого
конвейера, она сама без остановки плыла по огромному конвейеру, над
которым вместо ламп дневного света тянулись дни и ночи, а вместо людей
вдоль него стояли месяцы. Когда Марианна проплывала мимо очередного
месяца, он что-то ей добавлял или что-то у нее отнимал, и Марианне уже
казалось, что там, в конце линии, поджидает ее последний месяц, чтобы
приделать ручку к ее душе.
Иногда Марианна спрашивала себя, как это ее угораздило попасть в
такую колею. Но, думая об этом, она чувствовала, что попросту обманывает
себя и на самом деле знает, почему все так вышло. Колеи созданы для
бездарей, и если ты бездарь, то рано или поздно оказываешься в колее. А
если при этом еще и упрямишься, то в этой колее ты и остаешься.
Это совсем не одно и то же - танцевать в телепередаче или приделывать
ручки к сковородкам, везучей или невезучей - короче, если опять-таки
говорить начистоту - талантливой или бездарной. Можешь тренироваться или
пробовать, сколько твоей душе угодно, но если у тебя слишком толстые ноги,
ты никому не нужна и оказываешься в колее (иначе говоря, на фабрике
сковородок), каждое утро идешь на работу и делаешь там одно и то же,
вечером приходишь домой и думаешь одно и то же, и все время плывешь по
огромному конвейеру мимо безжалостных месяцев и приближаешься к последнему
месяцу, который тебя доделает, и ты станешь точь-в-точь такой же, как все
остальные...
По утрам она вставала и готовила завтрак в своей маленькой квартире,
а потом ехала в автобусе на работу. По вечерам она приходила домой и в
одиночестве готовила себе ужин, а потом смотрела телевизор. В уикенды -
писала письма и гуляла в парке. Ничто не менялось; Марианне уже казалось,
что ничего не изменится.
Но однажды вечером она пришла домой и обнаружила у себя на оконном
карнизе летающую сковородку.
День был самый обычный - сковородки, начальство, скука и усталость в
ногах... Часов в десять к ней подошел наладчик и предложил пойти на танцы.
Танцы намечались на вечер - компания каждый год устраивала на свои
средства танцы накануне Дня всех святых. Марианна уже успела отклонить
пятнадцать приглашений.
Мимо проехала сковородка, и Марианна приделала к ней ручку.
- Нет, я наверное не пойду, - сказала она.
- Почему? - растерянно спросил наладчик.
Он попал в точку - Марианна не могла ответить на вопрос откровенно,
потому что не была откровенна и сама с собой. И она повторила ту же
невинную ложь, которую слышали от нее все остальные приглашавшие:
- Я... я не люблю танцев.
- А-а. - Наладчик посмотрел на нее так же, как и пятнадцать его
предшественников, и пошел дальше. Марианна пожала плечами. Мне
безразлично, что они думают, сказала она себе. Мимо проехала еще одна
сковородка, и еще, и еще.
В полдень Марианна вместе со всеми поела в заводском буфете сосисок с
кислой капустой. Ровно в 12.30 шествие сковородок возобновилось.
После обеда ее приглашали еще два раза. Как будто она единственная
девушка на фабрике! Временами она начинала ненавидеть свои голубые глаза и
круглое румяное лицо, а иногда - даже свои золотистые волосы, которые
действовали на мужчин как магнит. Но ненависть к собственной внешности
ничуть ей не помогала - скорее наоборот. К половине пятого у нее уже
болела голова, и она до глубины души презирала весь белый свет.
Когда она вышла из автобуса на углу, мелюзга веселилась вовсю. Кругом
веселились ведьмы и крались гоблины, брызгали искрами бенгальские свечи.
Но Марианна не обращала на все это внимания.
Канун Дня всех святых - праздник для ребятишек, а не для побитой
жизнью старухи двадцати двух лет от роду, что работает на фабрике
сковородок.
Марианна дошла до своего дома и забрала внизу почву. Пришло два
письма: одно от матери, а другое...
Пока она поднималась в лифте на шестой этаж и шла по коридору к двери
своей квартиры, ей казалось, что сердце выскочит у нее из груди. Но она
заставила себя сперва распечатать письмо матери. Письмо было самым
обыкновенным и ничем не отличалось от предыдущего. Урожай винограда хорош,
но если посчитать, сколько денег уйдет, чтобы подрезать, подвязать и
продисковать, да еще во сколько обойдется конный пропашник и сколько
запросят сборщики, то увидишь, что от чека почти ничего не останется (а
когда еще чек придет и придет ли вообще...). Куры несутся лучше - словно
чувствуют, что яйца опять подешевели. Эд Олмстед взялся ставить пристройку
к своему складу (и давно пора!). Дорис Хикет родила мальчика в семь футов
весом. Папа тебя целует. Самое время тебе позабыть свою глупую гордость и
вернуться домой. P.S. Тебе было бы интересно взглянуть, как перестраивает
свой дом Говард Кинг. Когда он закончит, у него будет настоящий дворец.
У Марианны комок подступил к горлу. Дрожащими пальцами распечатала
второе письмо.
"Дорогая Марианна!
Я обещал больше не писать тебе, потому что уж столько раз писал,
просил вернуться домой и выйти за меня замуж, а ты даже не отвечаешь. Но
бывает так, что человеку не до мужского самолюбия.
Ты, наверное, знаешь, что я перестраиваю свой дом, и знаешь, зачем я
это делаю. А если не знаешь, то имей в виду, что ради тебя; да и купил я
его ради тебя. Хочу сделать большое окно, но не знаю, где: в гостиной или
в кухне. В кухне было бы хорошо, но оттуда будет виден только сарай, а ты
знаешь, какой у меня сарай. Если сделать это окно в гостиной, то оно
треснет в первую же зиму, когда подует ветер с северо-запада; зато из
гостиной был бы хороший вид на дорогу и на ивы у речки. Что делать, не
знаю.
Южные холмы, что за лугами, уже стали золотисто-красными - тебе это
всегда очень нравилось.. Ивы - словно в огне. По вечерам я сижу на крыльце
и представляю, как будто ты идешь по дороге и останавливаешься у моей
калитки; тогда я встаю, выхожу на дорогу и говорю: "Я рад, что ты
вернулась, Марианна. Ты же знаешь, что я люблю тебя по-прежнему". Если бы
кто-нибудь услышал, как я это говорю, он бы, наверное, решил, что я спятил
- ведь на дороге никого нет, и никто не стоит у моей калитки.
Говард."
...Это было в декабре; в бодрящем вечернем воздухе раздавались песни,
смех, хруст снега под ногами бегущих и пыхтение трактора, который тащил за
собой сани с сеном. Звезды сияли совсем близко - черные деревья касались
их своими верхушками. На холмах лежал снег, чистый и сверкающий в звездном
свете; вдали чернела опушка леса. Все разместились в сене на санях, а
Марианна ехала на тракторе с Говардом; трактор бросало из стороны в
сторону и дергало, а его фары освещали изрытую ухабами сельскую дорогу...
Говард обнимал ее, и их морозные выдохи смешивались при каждом
поцелуе. "Я люблю тебя, Марианна", - сказал Говард. Она видела, как эти
слова вылетали из его рта серебристыми облачками и уплывали прочь, в
темноту. И вдруг она увидела, как в воздухе перед ней повисли, едва
различимые, ее собственные слова, и тут же с изумлением услышала их: "И я
люблю тебя, Гови. И я тебя люблю..."
Марианна услышала тикающий звук. Она не могла вспомнить, долго ли она
так сидела и плакала. Наверное долго, подумала Марианна, даже руки и ноги
затекли. Звук шел от окна ее спальни; она сразу вспомнила, как вместе с
другими детьми приспосабливала булавки на веревках к окнам, и эти булавки
скреблись об оконные стекла в домах стариков, которые сидели в одиночестве
в канун Дня всех святых...
Она включила настольную лампу сразу, как пришла домой, и теперь свет
лампы весело разливался по ковру в столовой. Но у стен, за границей
освещенного круга, лежали тени; они сгущались в дверном проеме, за которым
была спальня. Марианна встала и прислушалась к звуку. Чем дольше она
слушала, тем больше ее охватывало сомнение в том, что это была проделка
соседских детей: тиканье было слишком равномерным - это явно не булавка на
веревочке. Несколько отрывистых звуков, потом - пауза, потом все
начиналось снова. Кроме того, окно спальни было на шестом этаже, и рядом
не было даже пожарной лестницы.
Если это не проделка детей, что же это? Узнать было легче легкого.
Марианна усилием воли сдвинулась с места, медленно подошла к двери,
включила в спальне верхний свет и вошла. Еще несколько коротких шагов - и
она у окна. Что-то мерцало на оконном карнизе, но невозможно было
рассмотреть, что это такое. Тиканье прекратилось, и снизу поплыл уличный
шум. Светящиеся прямоугольники окон в доме напротив складывались в узоры
на темном фоне, а неподалеку огромная голубая реклама гласила: "СТЕЛЬКИ
ФИРМЫ СПРУКА - ЛУЧШИЕ В МИРЕ!"
Марианна почувствовала себя увереннее, щелкнула шпингалетом и
медленно открыла окно. Сначала ей даже не пришло в голову, что светящийся
предмет перед нею - это летающая тарелка; она приняла его за перевернутую
сковородку без ручки. По привычке потянулась к вроде бы знакомому
предмету, чтобы приделать к нему ручку.
- Не трогай мой корабль!
И только тогда Марианна заметила астронавта. Он стоял рядом со своим
кораблем, и его крошечный шлем поблескивал в сиянии, которое излучали
"СТЕЛЬКИ ФИРМЫ СПРУКА". На нем был серый облегающий скафандр, увешанный
бластерами и кислородными баллонами, и ботинки с загнутыми вверх носками;
рост - дюймов пять. Он держал в руке один из бластеров (Марианна была не
совсем уверена, что это бластеры, но, судя по всей экипировке, чем еще они
могли быть?).
Астронавт держал бластер за ствол; было ясно, что он только что
стучал в окно прикладом.
А еще Марианне было ясно, что она сходит с ума - или уже сошла.
Попробовала закрыть окно...
- Ни с места! Превращу в пепел!
Марианна отдернула руки от рамы. Голос был самый настоящий - правда,
тоненький, но вполне различимый. Что это значит? Неужели это крохотное
существо не плод ее воображения?
Теперь он держал бластер в другой руке, и Марианна заметила, что дуло
направлено прямо ей в лоб. Увидев, что она стоит не двигаясь, астронавт
чуть опустил ствол:
- Так-то лучше. Если будешь вести себя хорошо и слушаться меня, то,
может быть, я подарю тебе жизнь.
- Кто ты? - спросила Марианна.
Казалось, астронавт ждал этого вопроса. Он сунул свой бластер в чехол
и шагнул в освещенный круг. Слегка поклонился; его шлем при этом блеснул,
как обертка от жевательной резинки.
- Принц Май Трейано, - торжественно произнес он (впрочем, для
торжественности все-таки нужен был другой голос - не такой тонкий), -
повелитель десяти тысяч солнц, командир огромного космического флота. Мой
флот здесь, на орбите этой ничтожной планетки, которую вы называете
"Земля".
- З-зачем?
- Разбомбить вас хотим, вот зачем!
- Но почему ж вы хотите нас разбомбить?
- Потому что вы - угроза для галактической цивилизации. Неужели
непонятно?
- А-а... - сказала Марианна.
- Мы не оставим от ваших городов камня на камне. Жертвы и разрушения
будут такие, что вы уже никогда не оправитесь... Батарейки у тебя есть?
Марианне показалось, что она ослышалась.
- Батарейки?
- Батарейки для карманного фонарика вполне сойдут. - Принц Май
Трейано казался смущенным. Впрочем, точно разобраться в его настроении
было трудно, ведь лицо скрывал шлем, только на уровне глаз в шлеме была
небольшая горизонтальная щель - и все.
- У меня забарахлил атомный двигатель, - продолжал он. - По правде
говоря, это вынужденная посадка. К счастью, я умею организовывать
управляемую цепную реакцию при помощи энергии, получаемой от простой
батарейки. Найдется у тебя батарейка?
- Сейчас посмотрю, - сказала Марианна.
- И без глупостей! Я сожгу тебя бластером прямо сквозь стену, если ты
вздумаешь кого-нибудь позвать!
- Кажется, у меня в тумбочке есть фонарик.
Фонарик нашелся. Марианна развинтила его, достала батарейки и
положила на подоконник. Принц Май Трейано принялся за работу; открыл
боковой люк и вкатил батарейки внутрь корабля. "Стой где стоишь и не
двигайся, - бросил он, обернувшись к Марианне. - Я буду следить за тобой
через иллюминаторы". Он вошел в корабль и закрыл за собой люк.
Борясь со страхом, Марианна осмотрела корабль повнимательнее. И
почему их называют летающими тарелками, подумала она. Скорее это похоже на
сковородку... летающую сковородку. Кажется, даже есть место, где должна
быть приделана ручка. А днище очень похоже на крышку от сковородки.
Она тряхнула головой, чтобы прийти в себя. Прежде всего, любой
предмет должен был казаться ей похожим на сковородку. Она вспомнила об
иллюминаторах, о которых говорил принц Май Трейано, и тут же рассмотрела
их - неровный ряд крохотных окон, опоясывающих верхнюю часть корабля.
Наклонилась, чтобы заглянуть внутрь.
- Назад!
Марианна отпрянула так резко,
Поділитися у соцмережах
