Жанр: Электронное издание
wolkodaw
...звонко разнесся голос Эртан. - У нас
чтут твою правду вождя и знают, что ты никогда не велишь наказывать
человека, не разобравшись как следует! Ты и твоя дочь - воистину
справедливые судьи!
- Кто такова?.. - углом рта, в четверть голоса спросил ближников
кнес.
- Девка драчливая из Ключинки, никто замуж не берет, так она к нам
пристала, - презрительно скривил губы Лучезар. - С венном спит, говорят.
Крут, стоявший справа от вождя, прогудел громче, чем следовало:
- Это Эртан, дочь Мохты Быстрых Ног и внучка славного Киарана
Путешественника. Она была с тобой у Трех Холмов и похоронила там жениха.
- Вот как, - пробормотал кнес, присматриваясь к воительнице. И
спросил с хмурой горечью, но уже без былой грозы в голосе: - Мне вас
что, всех в поруб сажать?..
Сквозь цепь стражников, не подумавших останавливать своего, проник
Авдика. Он встал рядом с отцом и сказал:
- Против родича я даже за тебя, кнес, не пойду. Его взгляд все
скользил вверх-вниз по полупустому рукаву Аптахара.
- Видишь, сын, вот я и отвоевался, - сказал ему Аптахар. - Станешь
кормить? Не бросишь калеку? Авдика с обидой ответил:
- За что срамишь при честном народе, отец? Тем временем кое-где в
толпе народа поднялся горестный плач. Иные из горожан, выбежавших на
берег, не доискались среди молодых ратников кто брата, кто сына. Те,
кому повезло больше, напирали на тонкую цепь охраны, стремясь скорее
обнять спасшихся родственников, утащить их по домам мыть, лечить и
расспрашивать. Волкодав высмотрел наконец среди людского прилива
Тилорна. Таких платиновых волос, как у мудреца, даже среди светлоголовых
сольвеннов и сегванов было наперечет. Ниилит приподнималась на цыпочки,
выглядывая из-за его плеча. Немного позже рядом с ними вынырнула голова
в золотистых тугих завитках. Эврих. Деда Вароха с внучком они, конечно,
оставили дома. Волкодав убедился, что друзья заметили его, и коротко
кивнул. И ощутил в ответ, как незримая рука погладила его по щеке.
Дунгорм покинул своих велиморцев и подошел туда, где стоял
галирадский правитель.
- Государь, - с поклоном обратился он к Глузду. - Позволь, государь,
от имени моего господина и от моего собственного уверить тебя, что мы
вполне разделяем твою досаду и скорбь и так же, как ты сам, горим
желанием покарать виноватых в случившемся. Позволь, однако, спросить,
что именно подвигло тебя возложить столь страшную вину на телохранителя
госпожи, именуемого Волкодавом?
Суров был Глузд. И нрав его, по общему мнению, отнюдь не улучшился
после гибели любимой жены. Дивно ли, что он готов был рвать и метать,
утратив еще и дочь! Бывал он и немилостив, и гневлив, и временами
тяжкосерден, и на затрещину скор, однако безвинных голов ни прежде, ни
теперь не рубил. Он буркнул:
- Мой витязь и родственник, которого я привык считать сыном, прислал
мне голубя с письмом. Там обо всем говорилось. Тебе этого не довольно?
Дунгорм снова поклонился, уважая волю и мнение кнеса. Но отступать и
не подумал. Он сказал:
- Мой господин тоже отправил тебе голубя, государь. Я, недостойный,
по мере своего разумения помогал благородному кунсу составлять это
письмо, и потому вышло так, что я близко знаком с его содержанием. И,
уверяю тебя, государь, никаких обвинений против телохранителя госпожи в
нем не было! Позволь спросить тебя, получил ли ты письмо моего
господина?
Сперва Волкодав увидел, как отрицательно мотнул головой боярин Крут.
Потом услышал раздраженный ответ самого правителя;
- Ничего я не получал!
По мнению венна, всех лучше о судьбе голубя мог бы поведать ловчий
сокол, давно переваривший его нежную плоть. А невесомый пепел письма
разнесли, должно быть, веселые ветры, всегда дувшие по осени у Северных
Врат Потаенной Державы.
- Мой господин, - сказал Дунгорм, - хорошо представлял себе важность
того письма и даже предвидел, что по дороге с ним может что-то
произойти. Ибо несовершенен наш мир, и происки Зла в нем нередки.
Поэтому благородный кунс снабдил меня полным списком письма, заверенным
его рукой и печатью, хорошо знакомой тебе, государь. Вот оно! Со времени
отъезда я сохранял его на груди.
Дунгорм расстегнул подбитый теплым мехом камзол, снял через голову
плетеный шнурок и протянул кнесу ярко-красный цилиндрик из вощеной кожи.
И Волкодав отчетливо понял, к чему стремился подосланный среди ночи
убийца. Он хотел забрать вот этот самый цилиндрик. И, вероятно, вместе с
жизнью Дунгорма, в гибели которого были бы повинны опять-таки они,
ратники.
Кнес тем временем сломал желтую восковую печать, вытащил и развернул
перевязанный цветными тесемками свиток. Галирадцы сдержанно гудели,
ожидая, чтобы правитель огласил приговор. Кто-то переживал за друзей.
Для прочих суд кнеса был чаемым развлечением.
Прочтя первые же несколько строчек, Глузд Несмеянович покосился на
Правого:
- Читай и ты тоже.
Седовласый великан дальнозорко сощурился через плечо государя. Вождь
был на полторы головы меньше него.
- И что он такого там понаписал... - проворчала Эртан. Она очень
волновалась, - и из-за суда, и из-за непривычного еще старшинства,
которое кнес то ли признает, то ли, чего доброго, осмеет.
- Правду, наверное, написал, - так же негромко ответил Волкодав.
Государь кнес обычно принимал решения быстро.
- Поди сюда, ты!.. - сквозь зубы велел он Волкодаву. Если венн
что-нибудь понимал, Глузд Несмеянович люто досадовал на судьбу, не
давшую тотчас сорвать ярость на подвернувшемся под руку висельнике. Но и
душой покривить галирадский кнес себе позволить не мог.
Волкодаву не слишком понравился его тон, но делать было нечего,
подошел. Народ притих, ожидая, что будет.
- Почему по моему городу с развязанными ножнами шастаешь? -
напустился на венна правитель.
Волкодав чуть не огрызнулся - не город, мол, твой, а ты, кнес,
городом призван на службу. Кабы еще путь-то не показали, если начнешь ни
за что людей обижать. Он, однако, воздержался и ответил так:
- Мои ножны своей рукой развязала твоя дочь, государь. И ее изволения
никто еще не отменил.
- Моей дочери с нами нет! - прорычал кнес. Волкодав вспомнил
сапфировые глаза своего кровного врага и сказал:
- Винитар отыщет госпожу, кнес. Не тот человек, чтобы так легко ее
потерять.
- Вот что, - притопнул сапогом Глузд Несмеянович. - Мой зять тебя не
казнил, и мне не пристало. Но в городе моем чтобы я тебя больше не
видел. Пошел вон, говорю!
Боярин Крут, недовольный решением вождя и близкого друга, хмурил
косматые седые брови. Позже, когда кнес поостынет. Правый, как то
нередко бывало, попробует заговорить с ним и заставить смягчиться. Он и
теперь бы вмешался, да знал из опыта - помочь не поможет, только
навредит.
Волкодав о намерениях боярина не знал. Да и знать не хотел. Он мрачно
сказал:
- Не так, кнес!
Мыш, сидевший у него на плече, угрожающе развернул крылья и зашипел.
Глузд Несмеянович, казалось, сделался выше ростом:
- Молчи!
Волкодав ответил с угрюмой решимостью и так, словно у него за спиной
была не кучка потрепанных ратников, а войско раза в три поболее
галирадского:
- А ты рот мне не затыкай! И ноги о мою честь тебе, кнесу, не
вытирать! Я либо виноват, либо прав! Виноват если - руби голову. А не
виноват, так и из города гнать не моги!
- Вот видишь, родич, с каким наглецом мне приходилось иметь дело,
пока я сестру в Велимор вез, - устало вздохнул Лучезар.
- Венн дело говорит! - сказал Крут.
- Может, мне тебя еще и наградить, телохранитель? - недобро щурясь,
спросил кнес.
Волкодав смотрел на него не мигая. Он сказал:
- Наградой мне было доверие кнесинки. Ты лучше спроси своего боярина
хоть о том, почему он так рвался везти госпожу через Сивур вперед всего
войска! На том берегу велиморцы поймали...
- Ты на кого клеплешь, безродный? - перебил Глузд Несмеянович. - Ты
кто таков, чтобы витязя и родственника моего обвинять?
- Государь... - начал Дунгорм, но Волкодав был вполне способен сам за
себя постоять.
- Человек я! - сказал он, по-прежнему глядя кнесу прямо в глаза. -
Богами создан, и Их справедливость надо мной простерта так же, как и над
тобой!
Позже он вспоминал этот разговор на берегу и дивился собственным
небывало складным речам. Тут задумаешься, то ли подстегнула умишко
нужда, то ли кто незримо нашептывал в ухо. Боги? Тилорн? Прадедовский
меч?..
- Государь, - сказал Дунгорм. - Переправа через Сивур происходила в
точности так, как рассказывает венн. Я сам свидетель тому. - Он обежал
глазами тихо переговаривавшихся ратников и добавил: - Есть и еще
свидетель. Добрый Аптахар был тогда старшиной над сегванским отрядом.
Аптахар, застигнутый врасплох, вскинул голову, шагнул вперед и
кивнул. И, кажется, только потом сообразил, что свидетельствовал в
пользу ненавистного венна. Дунгорм же докончил:
- А на дальнем берегу Сивура, государь, мои воины поймали убийцу,
затаившегося на ели. И должен сказать тебе, что его гнездо угадал
Волкодав! Что сталось бы с госпожой, не будь она посреди войска? Прости,
государь, я никого не хочу обвинять, но...
Кнес промолчал. На его лице, худом лице могучего воина, проступили
багровые пятна. Он обернулся к Лучезару, и, видно, нешуточно грозен был
его взгляд, потому что молодой боярин вполголоса ответил:
- Я вырос у тебя в доме и был сыном тебе, дядька Глузд. Может ли
статься, чтобы ты слушал наветы каких-то чужеплеменников? Чтобы верил им
против моего слова родича и витязя дружины твоей?.. Ты же сам знаешь,
что я...
Кнес отрезал:
- Я знаю, что я велел тебе отвезти девочку к жениху, а теперь она
неведомо где! И я выслушаю хоть Жадобу, если он поможет мне разобраться!
- Повернулся обратно к Волкодаву и приказал: - Говори, венн! И Волкодав
стал рассказывать:
- Дальше мы должны были объехать Кайеранские топи Новой дорогой.
Боярин настоял, чтобы мы ехали по Старой. Моя вина: я не сумел
отговорить госпожу.
Дунгорм вздохнул и опустил голову. Он тоже считал себя непоправимо
виновным.
- Мы хотели бы знать, - подхватила Эртан, - где был со своими людьми
твой боярин, пока мы отбивались в святилище? Мы не нашли никаких следов
боя!
- Лягушек в болоте ловили! - звонко, с вельхским акцентом,
предположил кто-то в толпе. Галирадские вельхи Лучезара Лугинича вовсе
не жаловали.
- Зато, - сказал Декша, - погибла служанка Варея, очень похожая на
госпожу. Она была одета в платье, что подарила ей госпожа! Ее убили,
приняв за твою дочь, государь кнес!
Декша придерживался за чье-то плечо, но голову нес гордо.
- Девушек такой знатности редко убивают разбойники, - заметил Крут. -
Их похищают, чтобы потребовать выкуп. Какая корысть им в ее смерти?
- Кнесинку уже пытались убить тогда на торгу, - напомнил кто-то из
витязей. - И тоже непонятно зачем.
- То на торгу, - проворчал Крут. - А то посреди леса.
Лучезар отрешенно смотрел в пространство. Когда человек не желает
оправдываться, это всегда впечатляет.
- Мы можем доказать, что за государыней охотились! - вновь подала
голос Эртан. - Мертвой служанке отрубили голову, а потом бросили в
костер. Увидели небось - не та!
Было слышно, как далеко в толпе горько заплакала женщина.
- В ту ночь, государь, - сказал Дунгорм, - твой боярин окончательно
рассорился с телохранителем и предложил госпоже выбирать, с кем она
будет советоваться в дальнейшем, с ним или с венном. И госпожа выбрала
венна!
- Твой боярин очень обиделся, кнес, - хмыкнула Эртан. - После этого
кнесинка шла пешком с нами, с ратниками, а он ехал в полуверсте позади.
- Потому, наверное, он и не подоспел к нам на выручку, когда нас
теснили к Препоне, - сказал Дунгорм. - Его воины появились одновременно
с конниками моего господина, когда исход боя был предрешен, а мост, по
которому перешла государыня, обрушен.
Стало тихо, только негромко шептались ратники. Они многое могли
припомнить Лучезару Лугиничу. Кнес тоже повернулся к молодому боярину. И
было видно, что галирадскому правителю больше не хотелось спрашивать,
почему это он привез Волкодава не в цепях.
- Что скажешь, Лучезар? Левый пожал широкими плечами:
- Скажу, родственник, что никогда даже не думал, как, оказывается,
легко измыслить навет. Но теперь убеждаюсь: любой поступок можно
превратно истолковать...
- Этим ты в своем письме и занимался! - дерзко проговорила Эртан.
Кнес ожег ее взглядом:
- Вы!.. Вы хоть понимаете, что вы тут наговорили?..
- Кроме нас, здесь двадцать шесть человек, - ответил Дунгорм. - И я
осмелюсь утверждать, государь, что на клятве перед Богами ни один из них
не станет опровергать наших слов.
- Мои воины тоже могут присягнуть перед Богами, - равнодушно сказал
Лучезар. - А их куда как побольше. К тому же всем нам известно, что Боги
далеко не всегда и не сразу изобличают клятвопреступников...
- Можно и поторопить Их справедливость! - сказал Волкодав.
Никто не заметил движения, просто меч каким-то образом перекочевал из
развязанных ножен в его левую руку. Узорчатый клинок серебрился в
пасмурном свете, указывая прямо в грудь Лучезару. Это был вызов на
поединок. На Божий Суд.
День перевалил полуденную черту. Божьему же Суду совершаться лучше
всего на рассвете, пока небо еще не замутнено грехами людей и юный Бог
Солнца взирает на мир в утренней славе, полный сил и готовности
присмотреть за земным правосудием. Остаток дня и всю ночь поединщикам
предстояло провести в кроме, в уединенных клетях. Там они будут
поститься, размышлять и беседовать с Богами.
Волкодаву не удалось даже заглянуть домой, в мастерскую Вароха.
Стражники окружили и его, и Лучезара и повели в крепость. Все видели:
Лучезар шествовал с поднятой головой, венн же хмуро смотрел под ноги.
Еще не хватало споткнуться при всем честном народе и раны разбередить!
На пороге клети Бравлин придержал Волкодава за плечо:
- Ты, венн, дай-ка сюда оружие... До завтра пускай в святилище
полежит.
Оба помнили, как Бравлин уже пытался забрать у него меч полгода
назад.
- Оружие, - спокойно сказал Волкодав, - я отдам только кнесу, или
кнесинке, или боярину Кругу.
- Сейчас тебе! - фыркнул один из молодых стражников. - Вот так прямо
государь сюда припожалует!
Волкодав ответил ровным голосом, не двигаясь с места:
- Тогда отними.
Парню не захотелось с ним связываться: был, видно, наслышан о
безобразиях, которые этот венн время от времени учинял.
- Иди, - сказал ему старшина. - Позови Милованыча.
В это время к ним подошел Атталик. Мальчишка показался Волкодаву
значительно возмужавшим. Это чувствовалось не в осанке, не в ширине
плеч, скорее - во взгляде, в выражении глаз.
- А мне отдашь, Волкодав? - спросил юный сегван. - Я старший сын
кунса, и род мой никакому в этом городе не уступит!
Пряжки ремней не были особенно удобны для левой руки. Волкодав,
повозившись, расстегнул их и протянул Атталику двое ножен - с боевым
ножом и с мечом. Он знал: мальчишка скорее умрет, чем позволит
кому-нибудь прикоснуться к оружию. Тем более испортить его.
Стражники расположились возле двери и всю ночь приглядывали за
Волкодавом сквозь дверную щель. Мало ли, вдруг примется колдовать,
творить черное непотребство. Да и любопытно опять же.
Они видели, как венн, посидев немного на лавке, встал, очень
осторожно стащил теплую куртку и стал делать какие-то движения. Опытные
воины сразу поняли, что он готовился к бою. То, что он совершал,
наводило на мысль и о танце, и о священнодействии. Неторопливый танец
постепенно усложнялся, становился грозней. Стражники прилипли к щели -
приди старшина, узрел бы пяток согнутых спин. Волкодав словно встречал
кого-то, наседавшего с оружием, вызывал его на удары, ловил их и
отражал, потом вышибал из вражьей ладони меч... и добивал супротивника.
Добивал жестоко и страшно, без малейшей пощады. И все это - левой рукой.
Стражники отлично знали, каков боец был Лучезар. Сперва они полагали,
что он шутя расправится с венном. Теперь посоветовались и переменили
свое мнение. Поединок с одноруким навряд ли покажется Лучезару детской
забавой. Им, по крайней мере, меняться местами с боярином совсем не
хотелось.
Окошка в клети, даже волокового, не было: сруб располагался внутри
насыпи под земляной стеной крома. Волкодав занимался своим делом в
скудном мерцании лучины. Потом, к окончательному изумлению стражников,
он медленно обратил в сторону светца развернутую ладонь. И огонек,
трепетавший на расстоянии двух аршин, погас, как задутый. До сих пор
парни о таком только слышали. Самим видеть не приходилось.
Волкодав, которому светец был не особо и нужен, удовлетворенно кивнул
в темноте. Вытащив загасшую лучину из железного расщепа светца, он
загнал ее между бревнами, - для Мыша. Завернулся в плащ и лег спать.
Отец Волкодава не каждый день делал оружие, но сын помнил, как в
гостевом доме рода останавливались славные воины, нарочно приезжавшие
заказывать у кузнеца Межамира клинок знаменитой веннской узорчатой
стали. Разборчив был. Межамир. Никакая плата не побудила бы его
создавать меч для злого, разбойного человека или богатого лодыря,
возмечтавшего о драгоценной игрушке. Не все продается за деньги, не все
покупается. Меч же - свят. В нем Правда Богов.
Лучшими кузнецами в древности и теперь были Серые Псы. Не бывало
недовольных мастерством Межамира. Он же умел не только сварить чудесную
сталь и обратить се в добрый клинок, он способен был сам и показать все,
на что тот клинок был способен. Русоголового Межамирова первенца в такие
дни из кузницы было не выгнать. Во все глаза смотрел за отцом, силился
перенять науку, к которой его, по неразумной малости лет; пока что не
допускали. Малец вовсе не мечтал заделаться витязем и следовать за
боевым кнесом. Он будет кузнецом, как отец. Но разве может венн
называться мужчиной, если не знает, с какой стороны у меча рукоять?
Он так ждал возраста мужества, мечтая дать строй и порядок обрывкам
подхваченных знаний, постичь то необозримое в себе и вокруг, что дает
право называться воином и мужниной...
В ночь разгрома Межамир погиб от стрелы, ударившей в спину. Его так и
не взяли мечом, но, один против многих, он не уследил за стрелком,
подобравшимся сзади. А сын кузнеца, когда справилась душа с первым
отчаянием неволи, понял: ту стрелу, не иначе, направили милосердные
Боги. Что сталось бы с отцом, начни Людоед добиваться от него рабской
работы?.. В другой клетке сидел бы, напротив Тилорна?..
В каменоломне Серый Пес изумил сотоварищей, заведя странное
обыкновение: когда заканчивался дневной урок и измочаленные люди
замертво оседали на каменный пол, чтобы кое-как прожевать безвкусную
пищу и немедля уснуть, костлявый юнец принимался скакать туда-сюда,
размахивая воображаемым мечом. Сначала в него швыряли обломками породы:
громыхание цепей не давало уснуть. Потом однажды его подозвал молчаливый
мономатанец с телом блестяще-черным, словно выточенным из камня
кровавика. Рудничный кашель уже добивал его, догрызал последние клочки
легких.
"Я был воином, - сказал он Серому Псу, - Смотри, как это делается у
нас..."
Мономатанец умер через два дня. Он стал первым из многих наставников,
встреченных Серым Псом за семь лет в неволе. Правда, их наука мало
помогала ему в бесконечных драках с надсмотрщиками. Потому что
воображаемый противник, так же отличается от настоящего, как мысль о
смерти - от Нее Самой. И еше потому, что очень мало народов создало
боевые ухватки в расчете на колодки и цепи, и Серый Пес в то время о них
даже не подозревал...
Ночью Мыш обнаружил под притолокой щель, выбрался наружу и отправился
на охоту. Проснувшись перед рассветом, Волкодав спустил босые ноги на
берестяной пол, тщательно расчесал волосы костяным гребешком, встал на
колени и начал молиться. Вообще-то венны редко падали ниц перед своими
Богами. Ибо Светлые Боги хотят, чтобы люди тянулись к ним ввысь, а не
ползали на брюхе от страха. Но теперь Волкодав звал не Богов. Он
разговаривал со своими наставниками. А наставник - это такой же человек,
как ты сам, только мудрее и лучше. И оттого перед ним не грех склонить
голову и колени.
Вернувшийся Мыш возбужденно заверещал, повиснув над головой
Волкодава. Венн подставил ему ладонь. К лапке зверька был привязан
клочок бересты, крепко перетянутый ниткой.
"Милый наш Волкодав! - с бьющимся сердцем разобрал он четкие
сольвеннские буквы. - Мы так любим тебя. Ты обязательно победишь. А за
нас не беспокойся".
Подписи не было, но венн в ней не нуждался. Как ни убога была его
грамотность, руку Ниилит он узнал бы из тысячи.
Никто никогда не присылал ему писем... Он захотел прочитать записку
еще раз, но строчки отчего-то расплылись перед глазами.
Середину торговой площади Галирада никогда не загромождали лотки и
палатки. И деревянная мостовая здесь была не бревенчатая и даже не
дощатая, как вблизи крома. Середину площади выстилали дубовые
шестиугольные шашки. Там висело на двух столбах звонкое било, которым
призывали народ несправедливо обиженные. Там, на разостланном ковре,
помещался столец государыни кнесинки, когда она принимала вновь
прибывших купцов. Там ставили свой помост жрецы, возвещавшие истины
Богов-Близнецов. Там совершался и суд, если речь шла о деле
значительном. Не о простой тяжбе, как тогда у Волкодава с Варохом.
Сегодняшнее дело, без сомнения, требовало присмотра Богов. И,
конечно, присутствия всех горожан от мала до велика. Безродный
телохранитель кнесинки обвинял знатного боярина в умысле против молодой
государыни. И даже вызвал его на поединок, хотя у самого - все это
видели - правая рука висела в лубке. Крепко, значит, веровал и в себя, и
в свою правоту. Что-то будет!..
Людей, точивших зуб на Лучезара Лугинича, в городе было
предостаточно. Зато нелюдимый венн, как это ни удивительно, успел
приобрести горячих сторонников. И в вельхском конце, и на ремесленных
улицах, и среди городской стражи. И даже в дружине. Народ еще до
рассвета запрудил торговую площадь. Молодежь, как водится, запаслась
калеными орехами и печеньем. Тех, кто не захватил из дому, рады были
снабдить смекалистые лотошники. Старики вынесли складные скамеечки. Люди
ждали.
Как только поднялось солнце, со стороны крома показалось
торжественное шествие. Самым первым, на любимом гнедом жеребце, рысил
Глузд Несмеянович, мрачный как туча. Следом за кнесом - боярин Крут и
избранная дружина. Посреди дружины ехали двое поединщиков. Лучезар на
своем вороном, с Канаоном и Плишкой в оруженосцах. И Волкодав на Серке.
Атталик, сосредоточенный и бледный после бессонной ночи, вез его меч.
Ночью мальчишка отважился выдвинуть его на полпальца из ножен и
рассмотреть узор на чудесном клинке. Теперь он боялся, как бы Боги не
прогневались за своеволие. Хорошо хоть, что не дерзнул прикоснуться!
Воительница Эртан сохраняла круглый красный щит работы мастера Вароха.
Щит, правда, ехал на площадь больше для порядка и красоты. Чтобы держать
его в схватке с врагом, требуется рука. А рука у Волкодава нынче была
одна.
Волкодав плавно приподнимался и опускался в седле, стараясь не
растрясти больное плечо. И так сейчас мало не будет, зачем вередить зря.
Он зорко обшаривал взглядом толпу, ища знакомые лица. Знакомых лиц пока
было немного. Разве что мальчишка-булочник с лотком на ременной
перевязи. Те, кто в самом деле собирался пожелать ему удачи в бою,
наверняка уже обосновались на площади. Волкодав искренне удивился,
заметив, что ему махали руками люди, с которыми он ни разу даже не
здоровался. Он поразмыслил и приписал это всеобщей нелюбви к боярину
Лучезару.
Галирадские жрецы не посягали на непременное посредничество между
людьми и Богами. Они лишь вычертили на шершавой мостовой площади ровный
круг для поединка, вычертили дубовым углем, нарочно принесенным из
святилища в маленькой жаровне. Народ только диву давался: жрецы, молодой
и постарше, брали рдеющие угли голыми пальцами и не обжигались. Место
Божьего Суда должно было быть чисто. А злая сила, как известно, ничего
так не бежит, как огня, железа и доброго дуба.
Выехав на площадь, поединщики спешились и встали перед кнесом, уже
занявшим подобающее место на красном стольце. Волкодаву показалось, что
Глузду Несмеяновичу было одинаково тошно смотреть и на него, и на
Левого. Уж чего тут не понять! Является висельник из тех, о ком в
Галираде говорят никто и звать никак, и заявляет, будто человек,
которого ты вырастил у себя на коленях, вздумал против тебя умышлять. Да
еще берется это доказывать!..
Кнес кивнул Кругу, и боярин стал говорить.
Многие из горожан вчера ходили на берег, остальные были подробно
наслышаны. Однако Правда требовала подробно огласить дело. Крут напомнил
народу, как собирали для кнесинки охранный отряд, как поставили Лучезара
над ним воеводой. И о том, как молодая государыня наняла себе в
телохранители венна, именуемого Волкодавом. И пожелала, чтобы он
непременно сопровождал ее в путешествии.
- Тогда уже, - сказал Крут, - было видно, что у этих двоих друг
дружке доверия ни на грош. Боя
...Закладка в соц.сетях
