Жанр: Электронное издание
TIMECHNG
...азговора, погружаясь в задумчивость.
Должно быть, он мечтал о войнах. Без сомнения, всякий раз, когда он глядел
на реку, ему хотелось, чтобы на ней показались плоты с вооруженными людьми
из Глина. Поскольку патрульную службу несли и на берегу, принадлежащем
Глину, удивительно, что пограничникам удавалось преодолевать искушение
нарушить границу просто так, от скуки, тем самым втянув наши государства в
бессмысленный конфликт.
Здесь нам было откровенно скучно. Даже Ноиму, испытывающему
естественную сыновнюю привязанность к отцу, не о чем было говорить с ним,
а для меня генерал был просто чужим человеком.
Я сказал Стиррону, что буду у Луинна Кондорита до первого снега, и не
собирался нарушать данное ему слово. Но, к счастью, оставаться здесь
пришлось совсем недолго. На севере зима приходит рано. На пятый день
нашего пребывания в гостях у генерала в воздухе закружились первые
снежинки, что освободило меня от наложенного на себя обета.
В трех местах между пристанями, если, конечно, не велись военные
действия, ходили паромы, связывающие Саллу с Глином. И вот в одно хмурое
утро Ноим подвез меня к одному из причалов. Мы торжественно обнялись и
стали прощаться. Я обещал незамедлительно сообщить свой адрес в Глине,
чтобы он мог держать меня в курсе событий, происходящих в Салле. Он обещал
присмотреть и за Халум. Мы с неопределенностью говорили о том, когда все
трое сможем встретиться. Возможно, они навестят меня в Глине в следующем
году, а может быть, мы вместе отправимся на лето в Маннеран. Однако в
голосах наших не было уверенности, когда мы обсуждали этих планы.
- Этот день разлуки не должен был бы наступить никогда, - заметил
Ноим с горечью.
- Но ведь разлука ведет к встречам, - беспечно ответил я.
- Ты бы, наверное, все-таки мог прийти к некоторому взаимопониманию
со своим братом, Кинналл...
- На это никогда не было надежды!
- Стиррон с теплотой говорил всегда о тебе. Что, он не был искренним?
- Сейчас-то он искренен, да. Но пройдет совсем немного времени, и
сначала для него станет неудобным, что брат живет рядом с ним, а затем и
вовсе невозможным. Септарх спит лучше, когда поблизости нет потенциального
соперника, связанного с ним кровными царственными узами.
Паром позвал меня воем сирены.
Я схватил руку Ноима, и мы распрощались окончательно. Последними
моими словами были:
- Когда увидишь септарха, скажи ему, что брат очень любит его.
Я взошел на паром.
Через реку переехали очень быстро. Прошло меньше часа, а я уже стоял
на чужой для меня земле Глина. Иммиграционные власти сначала обращались со
мной довольно грубо, но оттаяли при виде моего паспорта, ярко-красный цвет
которого означал мою принадлежность к аристократии. К тому же золотая
полоса, наискосок пересекавшая этот документ, свидетельствовала о том, что
я из семьи септарха. Мне тотчас выписали визу на неопределенный срок
пребывания. Чиновники подобного рода - большущие сплетники. Без сомнения,
как только я вышел из конторы, они передали по телефону своему
правительству срочное сообщение о том, что принц Саллы находится в их
округе, и, полагаю, чуть позже эта новость уже была известна
дипломатическим представителям Саллы в Глине, которые незамедлительно
передали ее моему брату - к очевидному его неудовольствию.
Напротив таможни находилось отделение Договорного банка Глина, и я
обменял там свои деньги на купюры нашего северного соседа. Затем я нанял
водителя, который отвез меня на север, в столицу, имеющую название Глейн.
Путь до Глейна занял полдня.
Дорога была узкой и извилистой и пересекала унылую местность, где
дыханием зимы давно уже смело последние листья с деревьев. Повсюду лежали
сугробы грязного снега. Провинция Глин богата лесами. Она основана людьми
пуританского склада, которые сочли жизнь в Салле легкой. Очевидно, они
почувствовали, что, оставшись на родной земле, вполне смогут поддаться
искушению и в чем-то отступить от Завета. Переселенцы пересекли Хаш и
обосновались на севере. Суровый народ, населяющий провинцию Глин, создан
для тяжелого труда. Как ни бедно сельское хозяйство Саллы, урожаи на полях
Глина раза в два, если не больше, хуже, чем у нас. Главными источниками
существования местного населения издавна были рыбная ловля,
ремесленничество, хитроумные торговые сделки и пиратство. Не будь моя мать
родом из Глина, я бы никогда не избрал это место для своего добровольного
изгнания. Однако мои родственные связи ничего хорошего мне не принесли...
14
Ночь я провел в Глейне. Этот город, подобно Салле, обнесен стенами,
но в остальном мало похож на нее. Салла несет на себе отпечаток изящества
и могущества. Здания в нашей столице построены из камня (черного базальта
и розового гранита, добываемых в горах), улицы широки, благоустроенны и
содержатся в чистоте, по ним прогуливается роскошная толпа. Если не
считать нашего обычая вместо окон делать узкие щели, Салла-Сити -
открытое, привлекательное место, архитектура которого являет миру
дерзновенность и самобытность ее жителей.
Зато этот мерзкий Глейн!.. О!
Глейн выстроен из грязно-желтого кирпича, лишь кое-где отделанного
жалким розовым песчаником, крошащимся на мелкие кусочки при малейшем к
нему прикосновении. В этом городе нет улиц! Одни переулки. Дома теснятся
друг к другу, будто боясь, что нечто нежелательное попытаться впихнуться
между ними, стоит им только ослабить свою бдительность. Проспекты Глейна
по благоустройству нельзя сравнить даже с водосточными канавами Саллы.
Архитекторы Глина создали город в расчете разве что на неприхотливый вкус
исповедников, поскольку все в нем кривобокое, неправильной формы, неровное
и грубое. Мой брат, который как-то побывал в Глейне с дипломатической
миссией, описал этот город, не жалея черных красок, но тогда я посчитал
его слова просто проявлением псевдопатриотизма. Теперь же я убедился, что
Стиррон был еще довольно мягок в своих оценках.
Да и обитатели Глейна не лучше своего города. В мире, где
подозрительность и скрытность являются божественными добродетелями, можно
ожидать, что готовность к отказу от тех или иных жизненных благ
расценивается как воплощение моральной чистоты. Однако я обнаружил, что
добродетельность обитателей Глейна наложила на них крайне неприятный
отпечаток: темная одежда, хмурый вид, черные души, неприступные, скрытные
сердца. Даже речь свидетельствует об их душевной замкнутости. Язык в Глине
тот же, что и в Салле, если не считать особенностей произношения некоторых
звуков. Но это не смущало меня, зато ужас вызывал их синтаксис: слова
слагались в предложения так, что говорящий нарочито демонстрировал свое
самоуничтожение. Мой водитель - парень был родом не из этих мест и казался
мне настроенным дружелюбно - доставил меня в гостиницу, где, как он думал,
я найду достойный прием. Когда я вошел и сказал: "Нужна комната на ночь и,
возможно, еще на несколько дней", - хозяин гостиницы со злобой взглянул на
меня, как будто я сказал: "Мне (!) нужна комната", - или что-нибудь, столь
же непристойное. Позже я обнаружил, что даже наши обычные вежливые
неопределенно-личные высказывания кажутся северянину проявлением
неслыханного тщеславия. Я не должен был говорить: "Нужна комната...".
Требовалось спросить: "Есть ли здесь свободная комната?". В ресторане не
следовало говорить: "Пообедать можно тем-то и тем-то", а нужно было
сказать: "Вот блюда, которые выбраны". И так далее и тому подобное.
Короче, во избежание категоричности высказывания в речи использовался
только затруднительный для говорящего страдательный залог, чтобы избежать
греха, заключающегося в публичном объявлении факта своего собственного
существования.
Из-за моего неведения хозяин отвел мне самую плохую комнату и заломил
за нее вдвое больше обычного тарифа. По моей манере говорить он опознал во
мне уроженца Саллы. Зачем же ему быть со мной любезным? Но, подписывая
контракт, я вынужден был показать хозяину свой паспорт. Когда он увидел,
что его гостем является принц, то едва не задохнулся от изумления. Он
настолько смягчился, что спросил: не угодно ли, чтобы в комнату прислали
вино, а может быть, и веселую девушку?
Я согласился выпить вина, но отказался от девушки, потому что был еще
очень молод и чересчур боялся тех болезней, которые могли таиться в
чужеземной плоти. В тот вечер я одиноко сидел в своей комнате, наблюдая,
как падает снег за окном, и ощущая себя, как никогда прежде, изолированным
от всех людей.
Как никогда прежде...
Прошло больше недели, и я, наконец, решился созвониться с родней моей
матери. Каждый день, туго завернувшись в плащ от ветра, я часами бродил по
городу, удивляясь уродству как людей, так и зданий. Я нашел посольство
Саллы и, стараясь оставаться незамеченным, подолгу стоял возле него, не
желая, однако, заходить внутрь. Это угрюмое приземистое здание как бы
незримо связывало меня с родной землей. Я покупал груды дешевых книг и
читал их до глубокой ночи, чтобы получше разузнать о жизни в избранной
мной провинции. Здесь была и история Глина, и путеводитель по Глейну, и
эпические произведения, посвященные основанию первых поселений к северу от
Хаша... и многое другое. Я растворял свое одиночество в вине - но не в том
напитке, которое производили в Глине и называли здесь вином. Разве
виноградная лоза могла произрастать в такой стуже? Я пил доброе золотистое
сладкое вино Маннерана, которое ввозилось сюда в огромных бочках.
Спал я плохо. В одну из ночей мне приснилось, что Стиррон умер и меня
разыскивают. Несколько раз в своих снах я видел, как птицерог убивает
отца. Это сновидение до сих пор преследует меня - я постоянно вижу его по
два-три раза за год. Я писал длинные письма Халум и Ноиму и рвал их, так
как они были пропитаны жалостью к самому себе. Я написал также письмо
Стиррону, умоляя простить за мое бегство. Но и это письмо я порвал. Когда
уже ничто не могло меня утешить, я попросил хозяина прислать девушку.
После ее визита я добрый час отмывался, однако на другой вечер попросил
прислать другую. Не церемонясь с ними, я всем своим телом и душой кричал
"я", "мне", "я", "мне", будто был на исповеди. Я даже несколько раз
произносил эти слова вслух. Правда, потом меня преследовали страхи, что
хозяин гостиницы обвинит меня в непристойном поведении, однако при встрече
он так ничего и не сказал. Даже в Глине с девушками подобного сорта не
требуется проявлять вежливость - только такой вывод можно было сделать из
всего происшедшего.
Вот так я тратил деньги в столице пуританского Глина, бражничая и
распутничая. Когда я стал задыхаться от собственной праздности, то,
переборов застенчивость, направился на поиски своих глейнских
родственников.
Моя мать была дочерью старшего септарха Глина. Он, как и его сын,
наследовавший трон, уже умерли. На престоле сейчас находился племянник
моей матери, Труис. Мне казалось преждевременным просить покровительства у
моего царственного кузена. Труис, являясь правителем Глина, вынужден
считаться не только с родством, но и с государственными интересами, и
возможно, он не захочет оказать помощь сбежавшему брату старшего септарха
Саллы, чтобы не ухудшать межгосударственных взаимоотношений. Но у меня
была тетка Ниолл, младшая сестра матери, которая в свое время частенько
бывала у нас в Салла-Сити и с любовью нянчилась со мною, когда я был
ребенком. Не поможет ли она мне?
Ее брак как бы символизировал союз власти с богатством. Муж тетки,
маркиз Хаш, пользовался огромным влиянием при дворе. Он - в Глине не
считалось неподобающим для аристократов заниматься коммерцией -
контролировал деятельность богатейшей посреднической палаты. Такие палаты
были чем-то вроде банков, но в несколько ином духе. Они одалживали деньги
разбойникам, купцам, промышленникам, но под убийственные проценты, и
всегда завладевали частью прав собственности на то дело, которое
субсидировали. Таким образом, они незаметно просовывали свои щупальца в
сотни организаций и добились невообразимого влияния в экономике. В Салле
посреднические палаты были запрещены еще столетие назад, но в Глине они
преуспевали, став едва ли не еще одним правительственным органом. Я
недолюбливал такую систему хозяйствования, но предпочитал присоединиться к
ней, чем начать попрошайничество.
В гостинице я разузнал, как пройти к дворцу маркиза. По стандартам
Глина это было довольно внушительное здание. К главному корпусу
присоединялись два крыла. Рядом находилось гладкое, как зеркало,
искусственное озеро. Я не пытался сразу же проникнуть внутрь, а приготовил
записку, в которой уведомлял маркиза, что его племянник Кинналл, сын
септарха Саллы, находится в Глейне и милостиво испрашивает у него
аудиенцию. Найти его можно в такой-то гостинице. Я вернулся в номер и стал
ждать. На третий день хозяин гостиницы с выпученными от страха глазами
вошел в мою комнату, чтобы сказать, что меня ждет посетитель в наряде
придворного маркиза Хаша. Ниолл выслала за мной машину. Меня отвезли в ее
дворец, где все было намного богаче, чем снаружи, и она приняла меня в
большом зале, искусно обставленном зеркалами таким образом, что
создавалась иллюзия бесконечности.
Она сильно постарела за те шесть или семь лет с тех пор, как я видел
ее в последний раз. Но мое удивление при виде ее седых волос и
морщинистого лица не шло ни в какое сравнение с ее изумлением, что я за
столь короткое время превратился из крошечного ребенка в огромного
мужчину. Мы обнялись по обычаю Глина, касаясь друг друга только кончиками
пальцев. Она принесла свои соболезнования по случаю смерти моего отца и
извинения за то, что не посетила церемонию коронации Стиррона. Затем она
спросила, что привело меня в Глин. Я объяснил причины моего здесь
прибывания, и тетушка не выказала при этом удивления. "Намерен ли я здесь
обосноваться на постоянную жизнь?" - Я ответил, что да. "И чем же я
собираюсь поддерживать средства к существованию?" - "Работая в
посреднической палате ее мужа, - ответил я, - если мне будет предоставлена
подобная возможность". Мои планы не показались ей неразумными, однако она
спросила, обладаю ли я какими-либо профессиональными навыками, чтобы меня
можно было рекомендовать маркизу. На это я ответил, что изучал
законодательство Саллы (не упомянув, насколько незавершенным был курс моих
занятий) и поэтому могу быть полезным при проведении каких-либо операций
палаты в нашей провинции. Я также сказал, что связан узами побратимства с
Сегвордом Хелаламом - верховным судьей порта в Маннеране - и способен
принести пользу в делах, связанных с этим городом. Наконец, я заметил, что
молод, крепок и честолюбив, а посему готов посвятить всего себя делу
процветания посреднической палаты, потому что только такое деяние будет
для всех нас взаимовыгодным. Эти заявления как будто успокоили тетушку, и
она обещала добиться моей встречи лично с маркизом. Покидал я ее дворец
полный радужных надежд.
Через несколько дней в гостиницу пришло уведомление о том, что мне
нужно предстать в конторе посреднической палате, однако не лично перед
маркизом Хаш, а перед одним из его управляющих, неким Сизгаром. Этот
человек был до того скользким, что казался прямо маслянистым. У него не
было ни бороды, ни бровей, а лысина блестела так, как будто была натерта
воском. Сизгар кратко расспросил меня о моей учебе, обнаружив с помощью не
более десятка вопросов ничтожность моих знаний и полное отсутствие опыта.
Однако об этих моих пробелах в образовании он говорил столь учтиво и
дружелюбно, что я уже было решил, что, несмотря на мое невежество,
высокородность и родство с маркизом обеспечат мне какую-нибудь должность.
Увы, какое благодушие. Я уже вынашивал планы, как буду продвигаться к
более высоким постам в этой посреднической палате, когда уловил краем уха
слова Сизгара, обращенные ко мне.
- Времена сейчас трудные, это, конечно, ясно вашей милости. К
сожалению, вы обратились к нам как раз тогда, когда необходимо проводить
сокращение штатов. Предоставление вам работы даст нам немало преимуществ,
но мы теперь столкнулись с чрезвычайными затруднениями. Маркиз желает,
чтобы вы поняли, что ваше предложение служить интересам Глина было принято
с радостью и что он готов принять вас в свою фирму, когда позволит
экономическая конъюнктура.
Часто кланяясь и приятно улыбаясь, он вывел меня из своего кабинета,
и, прежде чем я сообразил, что со мной окончательно разделались, я
оказался уже на улице. Они ничего не смогли дать мне, даже должности
пятого помощника поверенного в какой-нибудь деревенской конторе! Как же
это стало возможным? Я почти что бросился назад, намереваясь закричать:
"Это ошибка, вы все же имеете дело с кузеном вашего септарха и племянником
вашего маркиза!". Но они, разумеется, знали об этом и тем не менее
захлопнули передо мною дверь! Когда я позвонил по телефону тетушке,
намереваясь выразить всю степень своего потрясения случившимся, мне
сказали, что она уехала за границу, чтобы скоротать зиму в теплом
Маннеране.
Постепенно то, что произошло, стало мне ясным. Моя тетка говорила обо
мне с маркизом, а тот, наверняка, посовещался с септархом Труисом.
Очевидно, после этого маркиз Хаш и пришел к выводу, что предоставление мне
какой-либо работы может отразиться на его взаимоотношениях со Стирроном,
вернее, на взаимоотношениях между Труисом и Стирроном! Кипя от
негодования, я подумал было о том, чтобы прямо пойти к Труису и выразить
протест, но вскоре осознал увидел всю тщетность этой попытки, а поскольку
моя покровительница Ниолл уехала из Глина именно для того, чтобы избежать
повторной встречи со мной, я понял, что дело мое безнадежное. Я был одинок
в Глейне. Надвигалась зима. У меня не было в этом совершенно чуждом для
меня месте никакого положения. И вся моя высокородность в этом государстве
была совершенно бесполезной.
Затем последовали еще более суровые удары судьбы.
Придя как-то утром в Договорный банк Глина взять немного денег на
текущие расходы, я узнал, что на мой вклад наложен запрет по требованию
главного казначея Саллы, который доказал незаконность перевода капитала в
Глин. Потрясая своим царственным паспортом, мне удалось все же выклянчить
денег, которых едва хватило на покрытие расходов за проживание здесь в
течение семи дней. Оставшаяся часть моих средств была для меня потерянной,
и у меня не хватило духа мольбами и увещеваниями вернуть их.
В гостинице меня посетил дипломат из Саллы, мелкий секретаришка,
который, то и дело преклоняя передо мною колени и всячески выказывая
почтение, напомнил о скорой свадьбе моего брата и сообщил о его желании
видеть меня на ней в качестве шафера. Окажись я снова в руках Стиррона,
мне больше уже никогда не покинуть Саллу. Я отговорился якобы
неотложностью дел, требующих моего пребывания в Глейне как раз в то время,
когда в Салле будет свадьба, и попросил передать септарху мои поздравления
и глубочайшее сожаление по поводу вынужденного отсутствия. Секретаришка
выслушал все это с профессиональным почтением, но я без труда заметил, как
сияет он от удовольствия под личиной внешней учтивости. "Я нажил себе
неприятности, - как бы говорил он сам себе. - Но он сам охотно помогает
мне выпутаться из них".
На четвертый день после этого хозяин гостиницы зашел ко мне и
предупредил, что я не могу оставаться в его доме, поскольку мой паспорт
аннулирован и я не имею больше в Глине официального статуса.
Это было невероятно. Королевский паспорт, такой, какой был у меня, на
всю жизнь и действителен в любой провинции материка Велада, если только
нет войны. Сейчас же между Саллой и Глином не происходило вооруженного
конфликта.
Хозяин в ответ на мои слова только пожал плечами. Он показал бумагу
из полиции с приказом выселить проживающего у него нелегально чужеземца.
Через мгновение, словно сжалившись надо мной, он посоветовал обратиться в
соответствующее Бюро гражданской службы Глина. Я счел неразумной апелляцию
к властям. Мое выселение вовсе не было делом случая, и, появись я в
каком-нибудь правительственном учреждении, весьма возможно, что меня
арестуют и препроводят через Хаш прямо в объятия Стиррона.
Предвидя такой поворот дела, я не на шутку задумался над тем, как
уклониться от правительственных агентов. Теперь я с горечью ощущал
отсутствие своих названых брата и сестры. К кому же еще я мог обратиться
за помощью и советом? Нигде в Глине не было хоть кого-нибудь, кому я мог
бы сказать: "Нависла смертельная опасность и нужна ваша помощь!" Здесь все
души были окружены каменными стенами неприступных обычаев. Во всем мире
существовали только двое, кому я мог открыться, но они были далеки сейчас
от меня. Поэтому я должен сам отыскать способ своего спасения.
"Нужно скрыться", - решил я. Хозяин гостиницы дал мне на сборы
несколько часов, после чего я обязан покинуть его дом.
Для начала я сбрил бороду, обменял у одного постояльцев свой
королевский плащ на какое-то рубище и заложил доставшееся в наследство от
отца кольцо, чтобы иметь хоть немного денег. Оставшиеся пожитки я поместил
у себя на спине в виде горба и, вдвое скрючившись, проковылял прочь от
гостиницы, прикрыв повязкой один глаз и искривив на сторону рот. Могла ли
эта маскировка кого-либо провести, сказать трудно, однако меня никто не
арестовал. И, таким образом обезобразив себя, я поплелся из Глейна под
холодным моросящим дождем, который вскоре превратился в снег.
Как только я оказался за северо-западными воротами (а именно туда
привели меня ноги), рядом прогрохотал тяжелый грузовик. Его колеса
прокатились по полузамерзшей луже, щедро обдав меня грязной водой. Я
остановился, чтобы смахнуть холодные брызги со штанин. Грузовик тоже
остановился, из него вылез водитель и, поклонившись, сказал:
- Извините за столь непреднамеренный оборот дела.
Подобная вежливость настолько изумила меня, что я выпрямился во весь
рост и перестал кривить черты своего лица. Очевидно, водитель посчитал
меня покалеченным согбенным стариком, так как очень удивился такому моему
превращению. В ответ на его смех я не знал, что сказать. Тогда он
предложил:
- Обогрейтесь! В кабине есть еще одно место. А может, если вам нужно
ехать?..
В моем сознании тут же вспыхнула яркая фантазия: он довезет меня до
побережья, где я могу попасть на борт какого-нибудь торгового судна,
следующего в Маннеран. В этой счастливой тропической стране я бы с
радостью сдался на милость отца своей названой сестры...
- Куда вы направляетесь? - спросил я.
- На запад, в горы.
Вот тебе и Маннеран! Но я все равно согласился. Он не предложил мне
никакого контракта, и я не потребовал от него того же. Несколько минут мы
оба молчали. Я был поглощен тем, как плюхаются колеса грузовика в
незаметные глазу заснеженные выбоины, и думал о поминутно возрастающем
расстоянии между мной и полицией Глина.
- Вы - чужеземец? - наконец нарушил тишину водитель.
- Да, - односложно ответил я, опасаясь того, что уже объявлена
тревога и ведется розыск принца из Саллы. Если водитель решит продолжить
разговор, я воспользуюсь плавным неразборчивым говором южан, которому в
свое время выучился от Халум. Надеюсь, водитель забыл уже о том, что
сначала я говорил с акцентом, характерным для жителей Саллы. - Вы едете с
уроженцем Маннерана, который находит вашу зиму очень необычным и тяжелым
бременем.
- Что же тогда привело этого человека на наш север? - спросил
водитель.
- Улаживание дел об имуществе матери. Она была уроженкой Глейна.
- Адвокаты хорошо обошлись с вами, а?
- Ее деньги растаяли в их руках. У меня же ничего не осталось.
- О, это обычная история. Так вы сейчас на мели?
- Ни гроша в кармане!
- Не отчаивайтесь! Ваше положение легко понять. Мне приходилось
бывать в вашей шкуре. Надо подумать, что можно сделать для вас.
Судя потому, что водитель не пользовался столь употребляемым в Глине
страдательным залогом, он, должно быть, тоже чужеземец. Повернувшись,
чтобы взглянуть на его лицо, я сказал:
- Кажется, вы тоже не из здешних мест?
- Правда.
- У вас необычный акцент, - настойчиво продолжал я. - Вы из какой-то
западной провинции?
- О, нет-нет.
- И не из Саллы?.. Так откуда же?
- Из Маннерана, - сказал он и искренне рассмеялся. Я же весь покрылся
краской стыда и смущения, когда он сказал: - Вы хорошо подделали акцент,
друг. Но вам нет нужды стараться обмануть меня.
- В вашей речи совсем не чувствуется маннеранский акцент, - только и
мог вымолвить я.
- Очень долго пришлось жить в Глине, вот поэтому в речи все
перемешалось.
Я понял, что ни на мгновение мне не удалось его одурачить, но он не
делал никаких попыток выяснить, кто же я на самом деле. Казалось, ему было
все равно, кто я и откуда родом.
Мы легко разговорились. Он рассказал мне, что является владельцем
лесопилки в западной части Глина, в отрогах Хаштора, где растут высокие
медовые сосны с желтыми иглами. Вскоре он предложил мне рабо
...Закладка в соц.сетях
