Жанр: Электронное издание
thisnigh
...и и букетик маргариток, не диких, а садовых.
Спустившись, я увидела, что наша гостья ждет меня внизу: высокая, с
обнаженными руками, почти красивая, потому что она сделала что-то со
своими невозможными волосами, и ржаво-черные пряди завились, как на самых
лучших фотографиях. Затем она встала, и я поняла, что она к тому же и
красива на самом деле, вся черная и серебряная в платье парижского или
лучшего нью-йорского стиля, с серебряной лентой на лбу, как у индийской
принцессы, и серебряные туфли на каблуках с одним ремешком на подъеме.
Она сказала:
- Ах! Ну разве ты не прелесть, - а затем шепотом, взяв меня за руку и
глядя на меня сверху вниз со странной мягкостью: - Я ведь буду плохой
дуэньей. Я собираюсь исчезнуть.
- Ну, - сказала я, внутренне содрогаясь от своей смелости, - надеюсь,
что смогу сама о себе позаботиться. - Но надеялась я, что она не оставит
меня одну и что никто не будет над нею смеяться. Ведь она и вправду была
невероятно высокой.
- Твой папа ляжет в десять, - сказала мама. - Возвращайся к
одиннадцать. Желаю счастья. - И она поцеловала меня.
Но отец Руфи, который отвез Руфь, меня, ее маму и нашу гостью в
Кантри-Клаб, не смеялся. И никто другой тоже. Наша гостья казалась
необыкновенно грациозной в своем платье, излучая какую-то странную
доброту; Руфь, которая никогда ее не видела, только слышала сплетни о ней,
завопила:
- Твоя подруга просто прелесть!
Отец Руфи, он преподавал математику в школе, сказал, прокашлявшись:
- Должно быть, одиноко сидеть все время дома, - и она ответила:
- О да. Конечно, да, - опустив удивительно длинную, худую, элегантную
кисть на его плечо, словно непугливого паука, а их слова эхом взлетели в
ночи и затерялись в деревьях, черной массой обступивших фонарики аллеи.
- Руфь хочет стать циркачкой! - смеясь, воскликнула ее мать.
- Не хочу!.. - возразила Руфь.
- Да ты и не сможешь, - сказал ее отец.
- Я сделаю точно так, как мне захочется, - сказала Руфь, задрав нос,
вынула из сумки шоколадку и сунула ее в рот.
- Нет! - рассерженно сказал ее отец.
- Папа, ты знаешь, что я так и сделаю, - сказала Руфь с набитым ртом
и в темноте сунула мне шоколадную тянучку. Я съела ее: она подтаяла и была
неприятно приторной.
- Чудо, правда? - шепнула Руфь.
Кантри-Клуб был куда скромнее, чем я ожидала: просто большой дом с
верандой, опоясывающей три его стороны, не очень большой газон, но там
была дорожка, ведущая к двум каменным столбам, над которыми - и дальше по
аллее - были протянуты цветные китайские фонарики. Тут было хорошо.
Внутри, на весь первый этаж, одна большая комната с лакированным полом,
напоминавшая школьный спортзал; в дальнем углу стоял пуншевый столик, а по
стенам и потолку висели гирлянды и цепочки фонариков. На кино это было
непохоже, но все было чудесно разрисованно. По веранде были расставлены
хрупкие креслица. Я решила, что это "мило". За пуншевым столиком
начиналась лестница на второй этаж, где на галерее были расставлены
столики, за которыми взрослые могли посидеть и выпить (хотя руководство
клуба притворялось, что ничего не знает). Большие французские окна были
отворены на веранду, китайские фонарики на них покачивались от легкого
ветра. У Руфи платье было лучше моего. Мы подошли к столику и выпили
пунша, пока она расспрашивала меня о нашей гостье, а я то и дело врала ей.
- Да ты ничего не знаешь, - сказала Руфь. Она замахала через весь зал
каким-то своим друзьям: потом я увидела, как она танцует перед оркестром с
каким-то мальчиком. Танцевали старшие ребята, их родители и другие
взрослые пары. Я оставалась возле пуншевого столика. Взрослые, знавшие
моих родителей, подходили и заговаривали со мной: они спрашивали, как мои
дела, и я отвечала, что хорошо; они спрашивали, как мой отец, и я
отвечала, что прекрасно. Кто-то собрался меня кому-то представить, но я
отвечала, что уже знакома с ним. Я воображала себя Айрис Марч, сидящей с
любовником в кафе и курившей сигарету в длинном мундштуке. Так было в
"Зеленой шляпе". Отойдя от столика, я вышла через французское окно на
веранду. Наша гостья сидела на перилах, вытянув длинные ноги, и читала
журнал при помощи маленького фонарика. Цветы, росшие вокруг веранды, были
едва различимы в свете декоративных лампочек, и лишь когда она
переворачивала страницу, белые петунии вспыхивали в двинувшемся луче. Я
решила, что сейчас и мне было неплохо выкурить сигарету в длинном
мундштуке слоновой кости. И чтобы он блестели при луне. Луна уже вставала
над лесом у края газона, но ночь была облачной, и в том направлении
виделось лишь смутное свечение. Было тепло.
Наша гостья перевернула еще страницу. Я подумала, что она чувствует
мое присутствие. Я снова подумала о любовнике Айрис Марч, выходящем за
мной на террасу, когда кто-то похлопал меня по плечу: это был отец Руфи.
Он взял меня за запястье и подвел меня к нашей гостье, оглянувшейся и
рассеянно улыбнувшейся нам в темноте под цветными фонариками. Отец Руфи
сказал:
- Вы знаете? Там, внутри, вас ждет родственник! - Она продолжала
улыбаться, но ее лицо словно отвердело. Она окончательно повернулась к
нам, все еще улыбаясь, но из этой улыбки исчезло все.
- Как чудесно, - сказала она. Потом спросила: - А кто это?
- Я не знаю, - ответил отец Руфи, - но он высок и выглядит почти как
вы - прошу прощения. Он сказал, что он ваш кузен.
- Por nada [ни за что (исп.)], - рассеянно ответила наша гостья, и
встала, пожав руку отцу Руфи. Мы втроем вернулись в зал. Журнал и фонарик
она оставила на стуле: они скорее всего принадлежали Клубу. Отец Руфи
поднялся с нами по ступенькам в галерею и там, в самом конце ждал наш
гость, высокий, даже когда сидел. На нем был смокинг, между тем как
половина мужчин на вечере была в обычных костюмах. Он был не очень похож
на нее: его лицо было смуглее и более плоским: когда мы подошли к нему, он
встал. До потолка ему оставалось совсем немного. Это был гигант. Он и наша
гостья не обменялись рукопожатием. Оба они взглянули на отца Руфи, с
формальными улыбками, и он оставил нас: затем незнакомец вопросительно
посмотрел в мою сторону, но наша гостья уже опустилась в ближнее кресло,
вся гибкость, вся грация. Они выглядели прекрасной парой. Незнакомец
достал из брючного кармана оправленную в серебро фляжку: взяв со стола
стакан воды, он добавил туда виски из фляги, но наша гостья не
притронулась к нему. Она просто отодвинула его одним пальцем и сказала
мне: "Сядь, малыш", и я подчинилась. Потом она сказала:
- Кузен, как ты меня нашел?
- Par chance, кузина, - сказал незнакомец. - Повезло.
Он ловко завернул фляжку и спрятал ее в карман. Взболтав напиток, он
положил деревянную мешалку с эмблемой клуба.
- Мне пришлось потерпеть, - сказал он, - уж очень меня раздражал этот
тип, с которым ты говорила. Здесь нет ни единого специалиста: все они
недоумки, тупые и разболтанные.
- Он добрый и умный человек, - сказал она. - Преподает математику.
- Дважды дурак, - сказал чужой, - если думает, что это математика! -
и он выпил свою смесь. Затем он сказал: - Думаю, что нам пора домой.
- Ха! С кем? - спросила моя подруга, полупрезрительно, полушутливо
оттопыривая губы. - Только не с ним!
- Почему, кто меня знает? - спросил чужой.
- Потому что, - сказала наша гостья и, отвернувшись от меня,
приблизила свое лицо к его лицу и что-то зашептала ему на ухо. При этом
она не отрывала глаз от танцующих - половина в обычных костюмах, половина
пар уже пожилые, Руфь, Бетти и студенты на каникулах. Оркестр играл
фокстрот. Лицо чужого слегка изменилось. Оно потемнело: допив свой стакан
и поставив его, он грузно повернулся вместе со стулом ко мне.
- Она выходит из дому? - резко спросил он.
- Ну?.. - лениво протянула наша гостья.
- Да, - сказала я. - Да, она выходит. Каждый день.
- В машине или пешком?
Я взглянула на нее, но она никак не помогла мне. Ее указательный и
большой пальцы сложились в кружок.
- Не знаю, - ответила я.
- Пешком? - настаивал он.
- Нет, - внезапно буркнула я. - Нет, на машине. Всегда на машине!
Он откинулся на спинку стула.
- Ты сделала все, - спокойно сказал он. - Все, что можно.
- Я? - сказала она. - Я еще не посвящена. Я могу и передумать.
После секунды молчания он сказал:
- Поговорим.
Она пожала плечами.
- Дома у девочки, - сказал он. - Я выхожу через пятнадцать минут
после вас. Дай руку.
- Зачем? - сказала она. - Ты же знаешь, где я живу. Я не буду
прятаться в лесу, как животное.
- Дай мне руку, - повторил он. - Ради старой дружбы.
Она протянула руку через стол. Они сплели пальцы, и она вздрогнула.
Затем они оба встали. Ее улыбка была слегка удивленной. Она взяла меня за
запястье и мы пошли по лестнице, а чужой сказал нам вслед, как будто ему
нравились эти слова:
- Ради старой дружбы! Здоровья тебе, кузина! Долгой жизни!
Оркестр заиграл рэгтайм-марш. Она остановилась поговорить с
пятью-шестью людьми, среди них был и отец Руфи, и дирижер оркестра, и
Бетти, которая пила пунш с мальчиком из нашего класса. Бетти шепнула мне:
- Твои маргаритки вот-вот отвалятся.
Мы прошли мимо припаркованных машин, пока не увидели одну,
понравившуюся ей.
Все они были открыты, а в некоторых владельцы даже оставили ключи:
она залезла в одну и усевшись за руль, запустила мотор.
- Но это не ваша машина! - сказала я. - Вы не можете...
- Влезай!
Я скользнула к ней.
- Еще только десять часов, - сказала я. - Мы разбудим отца.
- Молчи!
Я подчинилась. Она вела очень быстро и очень плохо. На полпути к дому
она сбавила скорость. Затем внезапно она громко расхохоталась и очень
доверительно произнесла, но как будто не мне, а кому-то другому:
- Я сказала ему, что создала Нейлсенову петлю вокруг этого места, что
вывело половину графства Грин из фазы. А это надо отключать каждую неделю,
ездить и отключать.
- Что такое Нейлсенова петля? - спросила я.
- Путай вчера, путай сегодня, но никогда не путай сегодня и завтра, -
процитировала она кого-то.
- Что такое... - начала я энергично.
- Я уже сказала тебе, детка, - ответила она, - и не дай тебе бог
узнать больше, - и свернула в наш двор с таким визгом, который разбудил бы
и мертвого; выпрыгнув из машины, она метнулась в кухню, словно зная, что
отец и мама спят или в гипнотическом трансе, как в рассказах Эдгара По.
Затем она приказала принести кочергу из мусоросжигателя на заднем дворе и
попробовала, горяч ли еще конец: потом она сунула его в пламя газовой
плиты. Пошарив под раковиной, она достала мамину бутыль "Чистого
Растворителя".
- Это страшная штука, - сказала я. - Если он попадет в глаза...
- Налей немного в стакан, - сказала она. - На две трети. Прикрой
блюдцем. Возьми другие стакан и блюдце и поставь на стол. Налей воды в
мамин кувшин, накрой его и поставь тоже на стол.
- Вы собираетесь это пить? - в ужасе воскликнула я.
Она просто толкнула меня. Я поставила все и притащила к столу три
стула. Потом я выключила газ, но она поставила меня так, чтобы я заслоняла
плиту от окна и двери. Она сказала:
- Малыш, что особенного в горячем железе?
- Что? - сказала я.
- Ты знаешь это, малыш, - сказала она. - Что?
Я безмолвно смотрела не нее.
- Но ведь ты знаешь это, малыш, - сказала она. - Ты знаешь это лучше
меня. Ты знаешь, что твоя мама жгла мусор и что кочерга еще горячая. И ты
поостережешься трогать ее, когда она только что из огня, так же как и
железные кастрюли из печки, хотя газ уже выключен, потому что железо долго
нагревается и долго остывает, правда?
Я кивнула.
- Ну тогда ты знаешь больше многих, - сказала она. Посмотрев на свою
ладонь, она скорчила гримасу. - Он идет. Стань перед плитой. Когда он
прикажет тебе выключить газ, выключи. Когда я скажу тебе "Сейчас", ударь
его кочергой.
- Я не могу, - шепнула я. - Он слишком большой.
- Он не тронет тебя, - сказала она. - Это может вызвать анахронизм.
Делай, как я сказала.
- Что вы собираетесь делать? - вскрикнула я.
- Когда я скажу "Сейчас", - строго повторила она, - стукни его
кочергой, - и уселась к столу; дотянувшись до баночки со всякой всячиной,
которую мама держала на подоконнике, она принялась подравнивать ногти
пилочкой. На кухонных часах прошло две минуты. Ничего не случилось. Я
стояла, держа руку на холодном конце кочерги, пока не почувствовала, что
могу говорить.
- Отчего вы сморщились? Вам стало больно?
- Заноза в ладони, - спокойно сказала она. - Ублюдок.
- Почему вы ее не вытащите?
- Она разнесет весь дом.
Он шагнул в открытую дверь кухни.
Без слова она положила на стул обе руки ладонями вверх и без слова он
вытащил черную ленточку из своего смокинга и положил на ее запястья. Она
тут же начала стягиваться, облепляя ее руки и часть стола, словно черная
изолента, прижимая их с такой силой, что дерево заскрипело. Сунув кончик
пальца в рот, он тронул им ее ладонь, где пульсировала маленькая черная
точка. Точка исчезла. Он засмеялся и велел мне выключить огонь, что я
сделала.
- Убери это, - сказала она.
Он сказал:
- Если бы ты пряталась похуже, у тебя было бы и оружие, - и тут край
стола треснул, словно выстрелил - он отодрал черную ленту от ее рук, и она
вновь исчезла в его костюме.
- Теперь, когда я воспользовался этим, все знают, где мы, - сказал он
и уселся на кухонный стул, такой маленький для него, что его колени высоко
задрались.
Тогда она сказала что-то, чего я не поняла. Она сняла блюдце с
пустого стакана и налила в него воды: сказав опять что-то неясное, она
протянула стакан ему, но он отстранился. Она пожала плечами и выпила воду
сама.
- Мухи, - сказала она и положила блюдце обратно. Несколько минут они
сидели молча. Я не знала что делать: я помнила, что надо ждать команды
"сейчас", и тогда стукнуть его, но никто ничего не говорил и не
предпринимал. Кухонные часы показывали без десяти одиннадцать. Где-то
прямо под окном звенел сверчок: я боялась, что Чужой почувствует запах
растворителя. Когда у меня уже затекли ноги от стояния, наша гостья
сожалеюще вздохнула и кивнула. Чужой поднялся, осторожно отодвинул стул и
произнес:
- Отлично. Я вызову их.
- Сейчас? - спросила она.
Я не могла этого сделать. Взяв кочергу, я держала ее перед собой
обеими руками и стояла, не зная, как это сделать. Чужак - он сутулился,
чтобы не задеть наш потолок - только глянул на меня, будто я не стоила
большего, и снова сосредоточил внимание на ней. Она оперлась подбородком о
ладони. Затем прикрыла глаза.
- Положи это, пожалуйста, - устало сказала она.
Я не знала, что делать. Она приоткрыла глаза и сняла блюдце со
второго стакана.
- Положи это СЕЙЧАС ЖЕ, - сказала она и подняла стакан с
растворителем к губам.
Я неловко ударила его кочергой. Не очень помню, что было потом:
по-моему, он засмеялся и успел поймать кочергу - за раскаленный конец, а
затем взвыл и сбил меня с ног, потому что дальше я помню, что стою на
четвереньках, глядя, как она подсечкой сбивает его с ног. Когда он упал,
она пнула его в висок. Затем отступила и протянула мне руку: я подала ей
кочергу, которую она взяла сложенной тряпкой, перехватила за холодный
конец и с жуткой силой обрушила - не на голову ему, как я ждала, а на
горло. Когда он замер, она надавила раскаленным концом кочерги на разные
точки его костюма, провела им по поясу и по двум швам его ботинок. Потом
она сказала мне:
- Уйди.
Я вышла, но успела увидеть как она снова ударила его в горло, уже не
кочергой, а каблуком туфли, серебрянкой туфли.
Когда я вернулась, там никого не было. На сушилке стоял чисто вымытый
и вытертый стакан, а кочерга пристроена в уголке раковины под струю
холодной воды. Наша гостья стояла у плиты, заваривая чай в коричневом
мамином чайнике. Она стояла как раз под матерчатым голландским календарем,
который моя мама, не отставая от моды, повесила на стенку. К нему она
прикалывала записки для памяти: на одной стояло:
БУДЬ ОСТОРОЖНА ПОСЛЕ ВАННОЙ,
БОЛЬШЕ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ
ПРОИСХОДИТ ЛИШЬ В КУХНЕ.
- Где... - проговорила я, - г-г-где...
- Сядь, - сказала она. - Вот сюда, - и подвинула мне ЕГО стул. Но ЕГО
нигде не было. Она сказала: - Не слишком задумывайся. - Затем она
вернулась к чайнику, который вскипел, и тут в кухню из гостиной вошла моя
мама, с пледом на плечах и, глуповато улыбаясь, сказала:
- Боже, я, кажется, уснула!..
- Чаю? - спросила наша гостья.
- Просто-напросто уснула, - сказала мама, усаживаясь.
- Я забыла, - сказала наша гостья. - Мы же одолжили машину. Я плохо
себя почувствовала. Позвоню им по телефону, - и она вышла в холл, потому
что нам установили телефон одним из первых в городе. Она вернулась через
несколько минут.
- Все в порядке? - спросила мама. Чай мы пили в молчании.
- Скажите мне, - наконец произнесла наша гостья. - Как принимает ваше
радио?
- Безупречно, - с некоторой обидой ответила мама.
- Это хорошо, - сказала наша гостья и вдруг, словно не в силах
сдержаться, добавила: - Потому что вы в мертвой зоне, понимаете, слава
Богу, в мертвой зоне!
Моя мама встревоженно сказала:
- Простите, я не...
- Извините меня, - сказала наша гостья, - мне нездоровится, - и,
поставив со стуком чашку на блюдце, встала и вышла из кухни. Мама ласково
дотронулась до моей руки.
- Никто ее не... обидел на танцах? - тихо спросила мама.
- О, нет, - сказала я.
- Ты уверена? - настаивала мама. - Ты точно знаешь? Никто не говорил
о ее росте или внешности, ну, что-нибудь скверное?
- Руфь говорила, - соврала я. - Сказала, что она как жирафа.
Мамина ладонь убралась: успокоенная, она встала и принялась убирать
чайную посуду в шкафчик. Потом вытерла стакан, который сполоснула наша
гостья, тот, где был растворитель.
- Бедная женщина, - говорила мама, протирая его, - несчастная
женщина.
Потом не было ничего особенного. Я начала готовить учебники к школе.
Голубые васильки буйно расцвели вокруг дома, и отец, выздоровев, скосил их
все. Мама вырастила несколько гибридных васильков на задней клумбе, в два
раза выше, чем дикие: она объясняла мне, почему они крупнее, но я
позабыла. Наша гостья познакомилась с мужчиной, не очень подходящим,
потому что он был поляк и работал в гараже. Она не выходила, а встречалась
с ним по вечерам на кухне. Он был коренастый, крепкий парень, очень
светловолосатый, с настоящей польской фамилией, но все звали его Богалуза
Джо, потому что пятнадцать лет он провел в Богалуза, штат Луизиана (он
выговаривал "Люзьяна") и все время вспоминал об этом. У него была теория,
что цветные совсем как мы и что через сто лет все так перемешаются, что не
отличишь. Мою маму очень заинтересовали его взгляды, но она никогда не
позволяла мне поговорить с ним. Он был очень уважителен: звал ее "мэм" и
никогда не ругался, но в гостиную ни зашел ни разу. С нашей гостьей он
всегда встречался на кухне или в саду за домом. Они пили кофе и играли в
карты. Иногда она просила его:
- Расскажи мне что-нибудь, Джо. Я люблю истории поинтереснее, - и он
рассказывал, как он прятался от кого-то или от чего-то среди негров целых
три года, и они пустили его, и давали ему работу и заботились о нем.
Он говорил:
- Цветные - такие же, как все. - Потом он говорил: - Негры умнее. Им
так нужно. Их никто не одурачит. У меня была негритянка, так она была
умнейшая женщина в мире. Красивая; не по-белому, по-своему. Дайте нам сто
лет, - добавлял он, - и мы все перемешаемся.
- А может быть, двести? - сказала наша гостья, наливая кофе и садясь.
Опершись локтем на стол, она улыбалась ему. Ложечкой она помешивала кофе.
С минуту он молча смотрел на нее, потом тихо сказал:
- Черная женщина, самая умная в мире... Ведь ты черная, не так ли?
- Отчасти, - сказала она.
- Красивая женщина, - сказал он. - И никто не знает?
- В цирке знают, - сказала она. - Но им все равно. Сказать, что о вас
думают в цирке?
- О ком? - удивленно спросил он.
- О вас обо всех, - сказала она. - Обо всех, кто не в цирке. Обо
всех, кто не может того, что мы можем, кто не самый сильный или не самый
лучший, кто не может убивать голыми руками или за шесть недель выучить
новый язык, или рассечь другому сонную артерию за тридцать шагов
перочинным ножиком, или взобраться на здание Национального банка графства
Грин от первого до шестого этажа без снаряжения. Все это я могу.
- Черт меня возьми, - тихо сказал Богалуза Джо.
- Мы вас презираем, - сказала она. - Вот так. Мы думаем, что вы
болваны. Отбросы. Удобрение для мира, Джо, вот что вы такое.
- Детка, тебе просто грустно, - сказал он. - Вечер, и тебе грустно, -
он протянул ей через стол руку, но не так, как в кино, и не так, как в
книгах: такого лица, как у него сейчас, я раньше никогда не видела, даже у
мальчишек, когда они кадрят девчонок, ни у взрослых, даже у невест и
женихов, потому что все это была просто романтика или "желание", а он
просто выглядел бесконечно добрым, бесконечно участливым. Она отдернула
свою руку. С той же слабой, безучастной улыбкой, которая была на ее губах
весь вечер, она отодвинула стул и встала. Она сказала:
- Да, я все это могу! Ну и что? - Она пожала плечами. Потом добавила:
- Завтра я уезжаю.
Он тоже встал и обнял ее за плечи. Мне показалось, что это было
смешно, потому что он был короче на пару дюймов.
Он сказал:
- Детка, тебе не надо уезжать.
Она смотрела в сад за домом, как будто стараясь увидеть что-то
очень-очень далекое от нашего огородика или маминых гибридных васильков,
что-то, чего никто не мог увидеть.
Он сказал настойчиво:
- Милая, посмотри... - и когда она, повернув лицо, уставилась ему в
подбородок слепыми глазами, он обхватил ее лицо своими широкими ладонями
механика. - Детка, ты можешь остаться со мной. - Он приблизил свое лицо к
ее лицу. - Выходи за меня, - сказал он внезапно.
Она засмеялась. Я никогда не слышала, чтобы она так смеялась. Затем
она начала кашлять. Он обнял ее, и она приникла к нему, задыхаясь, словно
у нее прорезалась астма, закрывая лицо руками и кусая свои ладони. Только
через несколько секунд до меня дошло, что она плачет. Он очень
встревожился. Так они и стояли - она плакала, он подавленно молчал - и я,
спрятавшись, наблюдала за этим. Потом они медленно пошли к выходу из кухни
в сад. Когда они вышли и погасили за собой свет, я прокралась за ними в
сад, к качалке, которую устроил мой отец под большим деревом: подушки и
пружины выдерживали четверых. Кусты скрывали ее почти целиком. Керосиновый
фонарь, вкопанный там отцом, не горел сейчас. Я видела их почти отчетливо.
Несколько минут они сидели, ничего не говоря и глядя на тьму за деревьями.
Качалка поскрипывала, когда наша гостья покачивала ногой. Наконец
Богалуза Джо, механик из гаража, спросил:
- Завтра?
- Завтра, - ответила она. И они поцеловались. Мне понравилось: это
было здорово, я такое уже видела. Она откинулась на подушки, вытянув ноги
в невидимой траве и разбросав руки, Я видела все, что было потом, и
поединок не на жизнь, а на смерть во тьме. Слово "эпилепсия" билось в моем
мозгу. Они оделись и закурили, говоря так тихо, что теперь я ничего не
слышала, Я скорчилась в кустах, сердце мое бешено колотилось.
Я была жутко напугана.
Она не уехала на следующий день, и на второй тоже: она даже отдала
маме платье и спросила, нельзя ли где-нибудь его переделать. Мои школьные
вещи вывесили во двор проветрить, чтоб не пахли нафталином. Я обернула все
учебники. Однажды утром я спустилась спросить у мамы кое-что, но ее нигде
не было - ни в кухне, ни в холле, и я пошла в гостиную, но я не успела
пройти половины коридора, когда кто-то сказал: "Остановись", и я увидела,
что мои родители сидят на стульях возле входной двери, руки на коленях,
глядя перед собой, неподвижные, как зомби.
Я сказала:
- Ой, ради бога, что вы...
- Стой тут, - сказал тот же голос. Родители не пошевелились. Мама
улыбалась своей любезной улыбкой-для-гостей. В комнате больше никого не
было. Я подождала немного, но мои родители оставались мертвыми, и тогда,
откуда-то из угла, где был наш новый радиоприемник, появилась наша гостья,
в мамином весеннем пальто, бесшумно ступая по ковру и подозрительно
заглядывая во все окна гостиной. Она усмехнулась, увидев меня. Постучав по
крышке приемника, он поманила меня подойти. Затем сбросила пальто и
накинула его на приемник.
С головы до ног она была вся в черном.
Я подумала "в черном", но это было не то слово: надо было сказать
"чернота", "тьма", мрак, высасывающий зрение, что-то, чего нельзя даже
вообразить, мрак без деталей, бликов, складок, ничто, одна лишь ужасная,
головокружительная тьма, в которой ее тело - эта штука сидела плотно, как
трико акробата или костюм водолаза - исчезало совсем, сохраняя лишь
внешний обвод. Ее голова и кисти рук словно плавали в воздухе. Она
сказала:
- Красиво, правда?
Затем села возле радио, скрестив ноги. Она сказала:
- Пожалуйста, задерни шторы, - и я сделала это, обойдя моих
оцепеневших родителей, а затем остановилась посреди комнаты и сказала:
- Я сейчас упаду в обморок.
Мгновенно очутившись возле меня, уже в мамином пальто, она подхватила
меня и отвела на кушетку, обняв и массируя мне спину. Она сказала:
- Твои родители спят. Ведь ты уже понимаешь кое-что, раз вмешалась
...Поділитися у соцмережах
