Жанр: Электронное издание
Struga300
...рет.
Если не спится, надо как следует померзнуть. Быков облокотился на перила. Было
тихо. Огромный город спал в призрачной полутьме июльской ночи; далеко за
горизонтом стояло розовое мерцающее зарево, на севере ослепительной белой
стрелой уходил в серое небо пик Дворца Советов.
"Уже не меньше двух, - подумал Быков. - Где же, однако, мои часы?.. Удивительно
тепло. Мягкий теплый ветерок... А вот "хиус" по-сибирски - зимний ветер, северяк.
Проект фотонной ракеты разрабатывали инженеры-сибиряки, и они предложили это
слово как кодовое название. Потом это название перешло и на планетолет".
Странные, непривычные названия. "Хиус" - в честь сибирской стужи, "Урановая
Голконда", кажется, - в память о древнем городе, где царь Соломон хранил некогда
свои алмазы... И еще - "загадка Тахмасиба". Тахмасиб Мехти, крупный
азербайджанский геолог, - первый человек, побывавший на Голконде. Ермаков,
Тахмасиб и еще двое геологов на специально оборудованной спортивной ракете
благополучно опустились на Венере. Это была огромная удача и счастливый случай.
Все так считают, в том числе и сам Ермаков.
Они сели где-то километрах в двадцати от границ Голконды. Тахмасиб оставил
Ермакова у ракеты, а сам со своими геологами отправился на разведку. Что там
произошло - неизвестно. Тахмасиб вернулся к ракете через четверо суток один,
полумертвый от жажды, страшно истерзанный, изъеденный лучевыми язвами. Он принес
образцы урановых, радиевых, трансуранидовых руд ("Богатейшие руды, Алексей,
изумительные руды!") и в контейнере розовато-серую радиоактивную пыль. Он был
уже почти без памяти. Он показывал Ермакову контейнер и что-то много и горячо
говорил по-азербайджански. Ермаков не понимал по-азербайджански и умолял его
говорить по-русски, потому что ясно было, что речь идет о чем-то важном. Но
Тахмасиб по-русски сказал только: "Бойтесь красного кольца! Уходите от красного
кольца!" Больше до самой смерти он не произнес ни слова. Умер он при старте, и
Ермаков полмесяца провел в ракете с его трупом.
"Красное кольцо" - это и есть загадка Тахмасиба, загадка гибели трех геологов,
загадка Голконды. А может быть, никакой загадки и нет. Может быть, как считают
многие, Тахмасиб просто помешался от лучевой болезни или от картины гибели
товарищей. Серо-розовый порошок в контейнере оказался сложным
кремнийорганическим соединением - на Земле, впрочем, давно известным.
И зачем Тахмасиб тащил на себе этот контейнер - непонятно... И непонятно, какое к
этому отношение имеет "красное кольцо".
Дауге рассказывал об этом скороговоркой, морщась, как от изжоги. Он не верил в
"загадку Тахмасиба". Зато он готов был часами говорить о богатствах Голконды.
Только бы добраться, дойти, доползти до нее...
Быков бочком присел на перила, пачка сигарет мешала ему, и он положил ее рядом.
В высоте с легким фырканьем пронесся небольшой вертолет. Быков проводил взглядом
его сигнальные огоньки - красный и желтый. Он вспомнил разговор с Дауге.
Тахмасиб с товарищами шел к Голконде пешком. Но наша экспедиция берет с собой
транспортер. Дауге говорит, что это превосходная машина. У Иоганыча все
превосходное: "Хиус" превосходный, транспортер превосходный,
Юрковский превосходный. Только о командире он отозвался как-то сдержанно.
Оказывается, Ермаков - приемный сын Краюхина. Один из лучших космонавтов мира,
но человек со странностями. Правда, у него, видимо, была очень тяжелая жизнь.
Дауге отзывался о нем как-то очень неуверенно:
"Я его почти не знаю... Говорят... говорят, что это очень смелый, очень знающий и
очень жестокий человек... Говорят, он никогда не смеется..."
Жена Ермакова была первым человеком, высадившимся на естественном спутнике
Венеры. И там произошло какое-то несчастье. Никто об этом не знает ничего толком
- какое-то столкновение между членами экипажа. С тех пор женщин перестали брать
в дальние межпланетные рейсы, а Ермаков целиком посвятил себя штурму Венеры. Он,
оказывается, четыре раза пытался высадиться на поверхности этой планеты - и все
четыре раза неудачно. В пятый раз он летал с Тахмасибом Мехти. А сейчас, на
"Хиусе", идет к Венере в шестой раз.
Быков прошелся по балкону, заложив руки за спину. Нет, положительно ему не
удается даже замерзнуть! Слишком тепло, даже душно. Может быть, все-таки
закурить? Быков почувствовал, как в нем растет уверенность в том, что лучшее и
радикальнейшее средство против бессонницы - это сигарета. Тонкая ароматная
сигарета, чарующая, баюкающая, успокаивающая... Он нащупал пачку.
Лучший способ преодолеть искушение - это поддаться ему. Он усмехнулся. Черта с
два! Режим! Пачка полетела вниз с высоты одиннадцатого этажа. Быков,
перегнувшись через перила, поглядел в темную пропасть.
Там вдруг вспыхнули слепящие лучи фар, бесшумно пробежали по асфальту и
скрылись.
"Зря намусорил, - подумал Быков. - Эх, слабости да грехи! Спать надо..." Он вошел
в комнату и ощупью добрался до дивана. Под ногой что-то хрустнуло. "Бедные
часы", - подумал он, пытаясь хоть что-нибудь разобрать в темноте.
Он глубоко вздохнул и опустился на губчатое сиденье непокорного дивана. "Нет, не
заснуть тебе сегодня, товарищ инженер, специалист по пустыням! С чего это
красавчик Юрковский так невзлюбил меня? Теперь прилипнет прозвище: специалист по
пустыням. А какое у Юрковского лицо было, когда он говорил о Поле Данже!.. Да,
такой не страдает бессонницей перед полетом. "Мы не боимся смерти, мы только не
хотим ее..." Так ли, инженер? А вдруг в этом же вестибюле, через полгода, кто-то
сообщит новость: "Товарищи, слыхали? "Хиус" погиб. Ермаков погиб, Юрковский и
этот... как его... специалист по пустыням..." Чепуху городишь, Алексей! Это от
бессонницы и от безделья. Скорей бы утро - и в самолет, на Седьмой полигон, на
ракетодром в Заполярье, где экспедиция будет готовиться к отлету и ждать "Хиус",
который сейчас в пробном рейсе. Сегодня вставать в восемь, а я заснуть не могу,
черт побери... Дауге уже спит, конечно..."
Тут Быков заметил, что дверь в спальню приотворена и сквозь щель падает на стену
слабый лучик света. Он встал, на цыпочках подошел к двери и заглянул в щелку. За
столом, рядом с раскрытой постелью, сидел Дауге, обхватив голову руками. Стол
был почти пуст, на полу громоздился огромный рюкзак. На рюкзаке лежал
геологический молоток с лоснящейся рукояткой. Быков кашлянул.
- Входи, - сказал Дауге, не оборачиваясь.
- Э-э... - затянул Алексей Петрович в совершеннейшем смущении. - Я, понимаешь,
забыл тебя спросить...
Дауге обернулся:
- Заходи, заходи... Садись. Ну, что ты забыл спросить?
Быков напряг память так, что даже зубами скрипнул.
- Э-э... Да вот, понимаешь... - Тут его, наконец, осенило. - Вот. Зачем нам ставить
на Венере радиомаяки, если ее атмосфера все равно не пропускает радиосигналов?
На лице Дауге лежала глубокая тень абажура. Быков уселся на низенькое легкое
креслице и победоносно задрал одну ногу на другую. Он почувствовал огромное
облегчение от того, что находится в освещенной комнате, в обществе верного друга
Иоганыча.
- Да, - произнес Дауге задумчиво, - это действительно - чрезвычайно важный
вопрос. Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не заснул. А я-то думаю - что это
он шатается по комнате? Зубы у него болят, что ли? А дело, значит, в маяках...
- Н-да, - неуверенно заявил Быков, опустив ногу. Чувство облегчения куда-то
испарилось.
- У тебя, вероятно, есть какие-нибудь соображения по этому поводу? - продолжал
Дауге совершенно серьезным тоном. - Ты, конечно, чтонибудь придумал во время...
своего бдения? Нечто общеполезное...
- Видишь ли, Иоганыч... - проникновенно начал Быков, делая многозначительное лицо
и не имея ни малейшего представления о том, чем он кончит начатую фразу.
- Да-да, я тебя понял, - прервал Дауге кивая. - И ты совершенно - понимаешь? - а
б с о л ю т н о прав! Именно так и обстоит дело. Атмосфера Венеры д е й с т в и
т е л ь н о не способна пропускать радиолучи, но при строго определенном
диапазоне мы допускаем возможность прорыва этой радиоблокады. Этот диапазон
определен из чисто теоретических, а равно и наблюдательных данных относительно
локальных ионизирующих полей... чего, инженер?..
- Венеры, - мрачно произнес Быков.
- Именно - Венеры! Атмосфера планеты пропускает иногда волны и других длин, но
это - явление случайное, на него рассчитывать не приходится. Поэтому задача
состоит в том, чтобы определить полосу пропускания, а определив, забросить маяки
на поверхность... на поверхность чего?
- Венеры! - повторил Быков с ненавистью.
- Великолепно! - восхитился Дауге. - Ты не зря провел ночь без сна. Однако все
попытки забросить на поверхность радиостанцию кончались... чем, инженер?
- Хватит, - ответствовал Быков, ерзая на кресле.
- Гм... Странно. Они, друг мой, кончались неудачей. Скорее всего, эти маякитанкетки
разбивались о скалы. Или, во всяком случае, приходили в негодность во
время спуска. Но, если бы даже они не разбивались, что толку от них? Они бы не
помогли нам. Зато теперь у нас есть... что у нас есть?
- Терпения у нас уже нет, - мрачно сказал Быков.
Дауге торжественно провозгласил:
- У нас есть "Хиус", и есть маяки, и найдена полоса пропускания, в коей сигналы
оных маяков прорываются через атмосферу. Значит, у нас есть все, кроме терпения,
а это уже дело наживное. Можно, пожалуй, спать спокойно.
Алексей Петрович грустно вздохнул и поднялся.
- Бессонница, - проговорил он.
Дауге кивнул:
- Бывает.
Быков прошелся по комнате и остановился перед тремя стереофотоснимками на стене.
Левый изображал старинную узкую улицу какого-то прибалтийского города, правый -
межпланетный корабль, похожий на колоссально увеличенный винтовочный патрон
времен Великой Отечественной войны, уткнувшийся острым носом в черное небо. На
средней фотографии Быков увидел молодую грустную женщину в закрытом до шеи синем
платье.
- Кто это, Иоганыч? Жена?
- Д-да... Собственно, нет, - с неохотой проговорил Дауге. - Это Маша Юрковская,
сестра Володи. Мы разошлись...
- А, извини...
Инженер, прикусив губу, вернулся к креслицу и сел. Дауге бесцельно листал
страницы книги, лежащей перед ним на столе.
- Собственно, она ушла... Это будет точнее...
Быков молчал, разглядывая худое загорелое лицо друга. В свете голубой лампы оно
казалось совсем черным.
- Вот мне тоже не спится, Алексей, - проговорил Дауге печально. - Жалко Поля. И
на этот раз ехать не очень хочется. Я очень люблю Землю. Очень! Ты, наверное,
думаешь, что все межпланетники - убежденные небожители. Неверно. Мы все очень
любим Землю и тоскуем по голубому небу. Это наша болезнь - тоска по голубому
небу. Сидишь где-нибудь на Фобосе. Небо бездонное, черное. Звезды, как алмазные
иглы, глаза колют. Созвездия кажутся дикими, незнакомыми. И все вокруг
искусственное: воздух искусственный, тепло искусственное, даже вес твой и тот
искусственный...
Быков слушал не шевелясь.
- Ты этого не знаешь. Ты не спишь только потому, что чувствуешь себя на пороге:
одна нога здесь, другая там. А вот Юрковский сейчас сидит и стихи пишет. О
голубом небе, об озерных туманах, о белых облаках над лесной опушкой. Плохие
стихи, на Земле в любой редакции таких стихов - килограммы, и он это прекрасно
знает. И все-таки пишет.
Дауге захлопнул книжку и откинулся на спинку кресла, запрокинув голову.
- А кругленький Крутиков, наш штурман, конечно, гоняет по Москве на машине. С
женой. Она за рулем, а он сидит и глаз с нее не сводит. И жалеет, что детишек
рядом нет. Детишки у него живут в Новосибирске, у бабки. Мальчуган и девочка,
очень славные ребята... - Дауге вдруг засмеялся. - А вот кто спит, так это Богдан
Спицын, наш второй пилот. У него дом - в ракете. "Я, - говорит, - на Земле, как
в поезде: хочется лечь и заснуть, чтобы скорее приехать". Богдан - небожитель.
Есть у нас такие, отравленные на всю жизнь. Богдан родился на Марсе, в научном
городке на Большом Сырте. Прожил там до пяти лет, а потом мать его заболела, и
их отправили на Землю. И вот, рассказывают, пустили маленького Богдашу погулять
на травке. Он походил-походил, залез в лужу да как заревет: "Домой хочу-у! На
Марс!"
Быков радостно засмеялся, ощущая, как тает, сваливается с души тяжелый ком
непонятных чувств. Все очень просто, он действительно на пороге - одна нога еще
здесь, а другая уже "там"...
- Ну, а что делает наш командир? - спросил он.
Дауге подобрался.
- Не знаю. Просто не могу себе представить... Не знаю.
- Тоже, наверное, спит, как и Богдан-небожитель...
Дауге покачал головой:
- Не думаю... Небо сейчас ясное?
- Нет, заволокло тучами...
- В таком случае - совсем не знаю. - Дауге покачал головой. - Я мог бы себе
представить, что Анатолий Ермаков сейчас стоит и глядит на яркую звезду над
горизонтом. На Венеру. И руки у него... - Дауге помолчал. - Руки у него стиснуты в
кулаки, и пальцы белые...
- Ну и фантазия у тебя, Иоганыч!..
- Нет, Алексей, это не фантазия. Для нас Венера - это, в конечном счете, эпизод.
Побывали на Луне, побывали на Марсе, теперь летим осваивать новую планету. Мы
все делаем свое дело. А Ермаков... У Ермакова - счеты, старые свирепые счеты. Я
тебе скажу, зачем он летит: он летит мстить и покорять - беспощадно и навсегда.
Так я себе это представляю... Он и жизнь, и смерть посвятил Венере.
- Ты хорошо его знаешь?
Дауге пожал плечами:
- Не в этом дело. Я чувствую. И потом, - он принялся загибать пальцы, -
Нисидзима, японец, - его друг, Соколовский - его ближайший друг, Ши Фэнь-ю - его
учитель, Екатерина Романовна - его жена... И всех их сожрала Венера. Краюхин - его
второй отец. Последний свой рейс Краюхин совершил на Венеру. После этого рейса
врачи навсегда запретили ему летать...
Дауге вскочил и прошелся по комнате.
- Укрощать и покорять, - повторил он, - беспощадно и навсегда! Для Ермакова
Венера - это упрямое, злое олицетворение всех враждебных человеку сил стихии. Я
не уверен, что нам всем дано будет когда-нибудь понять такое чувство. И, может
быть, это даже к лучшему. Чтобы это понять, надо бороться, как боролся Ермаков,
и страдать, как страдал он... Покорить навсегда... - повторил Дауге задумчиво.
Алексей Петрович передернул плечами, словно от озноба.
- Вот почему я сказал про сжатые кулаки, - закончил Дауге, пристально глядя на
него. - Но, поскольку сейчас пасмурно, я просто не могу представить, что он
может делать. Вероятнее всего, действительно, просто спит.
Помолчали. Быков подумал, что с таким начальником ему служить еще, пожалуй, не
приходилось.
- А как твои дела? - неожиданно спросил Дауге.
- Какие дела?
- С твоей ашхабадской учительницей.
Быков сразу насупился и поскучнел.
- Так себе, - грустно сказал он. - Встречаемся...
- Ах вот что! Встречаетесь. Ну, и?..
- Ничего.
- Предложение делал?
- Делал.
- Отказала?
- Нет. Сказала, что подумает.
- Как давно это было?
- Полгода назад.
- И?
- Что - "и"? Ничего больше не было.
- То есть ты положительный дурак, Алексей, извини, ради бога.
Быков вздохнул. Дауге глядел на него с откровенной насмешкой.
- Поразительно! - сказал он. - Человеку тридцать с лишним лет. Любит красивую
женщину и встречается с нею вот уже семь лет...
- Пять.
- Хорошо, пусть будет пять. На пятый год объясняется с ней. Заметьте, она
терпеливо ждала пять лет, эта несчастная женщина...
- Не надо, Григорий, - морщась, сказал Быков.
- Минутку! После того, как она из скромности или из маленькой мести сказала, что
подумает...
- Довольно!
Дауге вздохнул и развел руками.
- Ты же сам виноват, Алексей! Твой способ ухаживания похож на издевательство.
Что она о тебе подумает? Тюфяк!
Быков уныло молчал. Потом сказал с надеждой:
- Когда вернемся...
Дауге хихикнул:
- Эх ты, покоритель... виноват, специалист по пустыням! "Когда вернемся"!.. Иди
спать, видеть тебя не могу!
Быков встал и взял со столика книжку. "La description plan`etographique du
Phobos". Paul Dang`ee[1 - "Планетографическое описание Фобоса". Поль Данже
(фр.).], - прочитал он. На титульном листе стояла жирная, красным карандашом
надпись по-русски: "Дорогому Дауге от верного и благодарного Поля Данже".
На рассвете Быков проснулся. Дверь в спальню была полуоткрыта. Дауге в одних
трусах, черный и взъерошенный, стоял у письменного стола и смотрел на портрет
молодой грустной женщины - Маши Юрковской. Затем он снял портрет со стены и
сунул его в рюкзак.
Быков осторожно перевернулся на другой бок и заснул снова.
БУДНИ
Город был невелик: несколько сотен новеньких коттеджей, вытянутых в четыре
ровные параллельные улицы вдоль лощины между двумя грядами плоских голых холмов.
Красное утреннее солнце неярко озаряло мокрый асфальт, пологие крыши, веселые
деревца в палисадниках. За холмами в розоватой дымке виднелись огромные легкие
сооружения, знакомые по кино и фотографиям, - стартовые установки для
межпланетных кораблей.
Алексей Быков, запахнувшись в белый халат, стоял у огромного, в полстены, окна,
ждал, когда его вызовут к врачу, и глядел на улицу. Экипаж "Хиуса" прибыл в этот
городок вчера вечером. В самолете Быков спал, но, вероятно, не отоспался и
потому дремал и в машине по дороге с аэродрома. От вчерашних впечатлений о
городе в памяти сохранились только залитая розовым вечерним солнцем улица,
светлое многоэтажное здание гостиницы и слова дежурной по этажу: "Вот ваша
комната, товарищ, устраивайтесь..." В семь часов его разбудил Дауге и сообщил, что
всем приказано явиться на медосмотр и что от долгого сна бывают пролежни.
Медицинский корпус примыкал к зданию гостиницы. Здесь межпланетникам велели
снять всю одежду, накинуть халаты и ждать.
За окном, на улице, было пустовато. Возле дома напротив застыл стремительный
низкий автомобиль с серебряным оленем на радиаторе. Прошли двое в легких
комбинезонах, с огромными чертежными папками в руках. Тяжело прополз мощный
полугусеничный электрокар с фургоном. В палисадник вышел парнишка лет
двенадцати, посмотрел на небо, свистнул в три пальца и, перескочив через ограду,
побежал по улице, явно копируя стиль бега знаменитых чемпионов.
Быков отошел от окна. Ермакова и Юрковского в комнате уже не было, их вызвали в
кабинет врача. Остальные неторопливо раздевались, вешая одежду в изящные
шкафчики с полупрозрачными створками. Алексей Петрович залюбовался Спицыным. У
пилота было могучее поджарое тело гимнастапрофессионала. На широченных плечах,
под тонкой золотистой кожей, перекатывались желваки мускулов. Дауге уже накинул
халат и, ехидно улыбаясь, завязывал узлом рукава шелковой сорочки Юрковского,
приговаривая: "Т-так, а теперь вот так..." Покончив с этим полезным занятием, он
весело хихикнул и подошел к Быкову:
- Нравится город, Алексей?
- Хороший город, - ответил Быков сдержанно. - А далеко ли ракетодром?
- Там, за холмами. Видишь стартовые стрелы? Вот там и находится знаменитый
Седьмой полигон, первый и пока единственный в мире специальный ракетодром для
испытаний, стартов и посадок фотонных ракет. Здесь стартовало первое фотонное
беспилотное устройство "Змей Горыныч". Здесь садились "Хиус-один" и "Хиус-два".
Здесь, вероятно, сядут и "Хиус-три", и "Хиус-четыре", и "Хиус-пять"...
- Сядут или будут стартовать?
- И стартовать будут. Но сначала сядут. Ведь их строят не на Земле.
- Ага... - Быков вспомнил о внеземном литейном заводе на спутнике "Вэйдады Ю-и".
Там, на высоте пяти тысяч километров над Землей, в условиях невесомости и почти
идеального вакуума отливались исполинские корпуса сверхтяжелых ракет. Двести
пятьдесят человек - ученых, инженеров, техников и рабочих - управляли солнечными
печами, центробежными машинами, сложнейшей литейной автоматикой, превращая
многотонные титановые и вольфрамовые болванки в корпуса межпланетных кораблей.
Очевидно, там же рождались и "Хиусы"...
- Крутиков и Спицын, пожалуйста! - раздался за спиной голос Ермакова.
Друзья обернулись. Крутиков бросил газету и вслед за Спицыным вошел к врачу,
тщательно прикрыв за собой дверь.
- Седьмой полигон - идеальное место! - с воодушевлением говорил Дауге. Лицо его
было обращено к Быкову, но глаза косили в сторону Юрковского, уже распахнувшего
свой шкафчик. - Вокруг - сотни километров тундры, ни одного населенного пункта,
ни одного человека. На севере - океан...
Юрковский взялся за сорочку.
- ...По прямой до побережья около двухсот километров... - Дауге вдруг прыснул, но
тут же, спохватившись, торжественно провозгласил: - И между городом и океаном
распростерлись по тундре пять миллионов гектаров нашего полигона!
Юрковский просунул голову через ворот и теперь стоял в напряженной позе, с
обвисшими рукавами, похожий на огородное чучело. Ермаков, уже одетый, прошел к
врачу, аккуратно застегнув все пуговицы на халате.
- Отсюда на юг идет железнодорожная ветка и шоссе, - громко продолжал Дауге. -
Километрах в четырехстах, около геофизической станции...
- Интересно, - спросил Юрковский задумчиво, - какой кретин это сделал?
- ...м-м-м... около станции, значит, она сворачивает и соединяется с северной
транссибирской магистралью у Якутска... Гм... Володя, как твое здоровье?
- Благодарю вас, - сказал Юрковский приближаясь. Сорочку он снял и теперь
выразительно играл мускулами, глядя на Дауге исподлобья. - Я совершенно здоров.
Я приложу максимум усилий к тому, дружочек, чтобы о вас этого не сказал даже
самый скверный ветеринар.
- Володя! - вскричал Дауге. - Это ошибка. Это не я.
- А кто же?
- Это он! - Дауге похлопал Быкова по волосатой груди. - Это, Володя, такой
шутник!..
Юрковский мельком глянул на Алексея и отвернулся. Быков, открывший было рот,
чтобы принять участие в игре, только кашлянул и промолчал. Юрковский не
принимает его в игру - это было ясно. Дауге тоже понял это, и ему тоже стало
неловко.
В этот момент дверь открылась, и Ермаков позвал:
- Товарищи, ваша очередь.
Очень довольный таким оборотом дела, Быков поспешно прошел в кабинет.
Сначала их осмотрел врач - жгучий брюнет с фантастическим носом. Дауге он
отпустил, не сказав ни слова, но, осматривая Быкова, ткнул пальцем в длинный
рубец на его груди и спросил:
- Что это?
- Авария, - лаконично ответил Быков.
- Давно? - не менее лаконично осведомился врач, поднимая нос.
- Шесть лет.
- Последствия?
- Без, - сказал инженер, демонстративно рассматривая докторову переносицу.
Дауге тихонько хихикнул.
Врач что-то записал в толстой книжке, на которой значилось: "Медицинский дневник
N 4024. Быков Алексей Петрович", и повел друзей в соседнюю комнату. Там они
увидели большой матово-белый шкаф. Врач прицелился носом в Дауге и предложил ему
войти в этот шкаф. Дверца шкафа бесшумно закрылась, врач надавил несколько
клавиш на пульте с правой стороны шкафа, и тотчас послышалось тихое гудение. На
пульте загорелись, перемигиваясь, разноцветные лампочки, заколебались стрелки
приборов. Это продолжалось минуты полторы, после чего аппарат звонко щелкнул и
выбросил откуда-то белый листок, покрытый ровными строчками букв и цифр.
Лампочки погасли, и доктор открыл дверцу. Дауге вылез спиной вперед, потирая
плечо.
Врач повернулся к Быкову и весело кивнул ему носом:
- Вперед!
Алексей кашлянул и забрался в шкаф. Там было темно. Прохладные металлические
обручи сомкнулись на его плечах и на поясе, прижали к чему-то теплому и мягкому,
подняли, опустили. Вспыхнул красный свет, потом зеленоватый, потом что-то
кольнуло в предплечье, и Быков почувствовал себя свободным. Дверь открылась.
Врач, мурлыча себе под нос что-то легкомысленное, внимательно рассматривал
листки, выброшенные "шкафом". Это были "формулы" здоровья, полный отчет о
состоянии организма, а также индивидуальный комплекс обязательных гимнастических
упражнений и диетический рацион на период подготовки к старту. Пометив что-то в
"Медицинских дневниках", врач передал листки Ермакову и сообщил, что такие
осмотры будут проводиться еженедельно.
Ермаков поблагодарил и вышел.
- Что это за ящик? - спросил Алексей Петрович у Дауге, одеваясь. - Инкубатор для
взрослых? Электронный вариант шкатулки Пандоры?
- Кибердоктор, электронная диагностическая машина, - сказал Дауге. - Все бы
хорошо, но она делает уколы. Терпеть не могу уколов!
Они вошли в лифт и поднялись на пятый этаж, в столовую. Это был огромный
пустоватый зал, залитый розовым светом северного солнца. Почти все столики были
свободны. Завтрак либо уже кончился, либо еще не начинался.
- Вон наши, - сказал Дауге.
Экипаж "Хиуса" занял два сдвинутых столика у самого окна. За ними уже сидели оба
пилота и Ермаков. Быков отметил, что у толстяка Крутикова несчастный вид.
"Гордость советской астронавтики" сидела, сгорбившись, над стаканом молока,
крошила сухой хлеб и с невыразимой тоской поглядывала на тарелку Спицына.
Черноволосый Богдан терзал дымящийся ломоть сочного бифштекса.
Как ни странно, но завтрак был подан уже по новым рационам. Быков с некоторым
недоумением съел целый салатник душистой травки, очистил тарелку овсяной каши,
умял два куска отличной ветчины и принялся за яблочный сок. Дауге было подано
мясо.
Иоганыч поднял вилку и нож и осведомился:
- Что же сказал тебе врач, Михаил Антоныч?
Крутиков покраснел и уткнулся в стакан.
- А я знаю, - объявил подошедший Юрковский. - Он, наверное, долго и нежно держал
Мишу за складку на животе и популярно объяснял, что чревоугодие никогда не было
украшением межпланетника.
Крутиков молча допил молоко и потянулся было к вазе со сдобным печеньем, но
Ермаков негромко произнес "гм", и штурман поспешно убрал руку.
После завтрака Краюхин объявил, что приехал Усманов, один из конструкторов
нового маяка. Усманову поручено обучить экипаж сборке и эксплуатации "этого
замечательного достижения технической мысли".
- Даю на это две недели, - сказал Краюхин. - Затем каждый начнет работу по своей
специальности.
Первое занятие проходило в спортивном зале гостиницы. Рабочие в синих спецовках
бесшумно внесли толстый шестигранный брус и несколько предметов, форма и
материал которых лишь с трудом могли бы вызвать у несведущего человека
ассоциации с какими-нибудь общеизвестными
...Поділитися у соцмережах
