Жанр: Электронное издание
SNAIL
...мастерских и четырехэтажный гараж для личных автомобилей сотрудников. Его
заслоняли скотные дворы подсобного хозяйства и белье, развешенное возле
прачечной, где постоянно была сломана сушильная центрифуга. Его заслонял
парк с клумбами и павильонами, с чертовым колесом и гипсовыми
купальщицами, покрытыми карандашными надписями. Его заслоняли коттеджи с
верандами, увитыми плющом, и с крестами телевизионных антенн. А отсюда, из
окна второго этажа, лес не был виден из-за высокой кирпичной ограды, пока
еще недостроенной, но уже очень высокой, которая возводилась вокруг
плоского одноэтажного здания группы Инженерного проникновения. Лес можно
было видеть только с обрыва, но и испражняться на лес можно было только с
обрыва.
Но даже человек, который никогда в жизни не видел леса, ничего не
слышал о лесе, не думал о нем, не боялся леса и не мечтал о лесе, даже
такой человек мог легко догадаться о существовании его уже просто потому,
что существовало Управление. Вот я очень давно думал о лесе, спорил о
лесе, видел его в моих снах, но я даже не подозревал, что он существует в
действительности. И я уверился в его существовании не тогда, когда впервые
вышел на обрыв, а когда прочел надпись на вывеске возле подъезда:
"УПРАВЛЕНИЕ ПО ДЕЛАМ ЛЕСА". Я стоял перед этой вывеской с чемоданом в
руке, пыльный и высохший после длинной дороги, читал и перечитывал ее и
чувствовал слабость в коленях, потому что знал теперь, что лес существует,
а значит все, что я думал о нем до сих пор, - игра слабого воображения,
бледная немощная ложь. Лес есть, и это огромное мрачноватое здание
занимается его судьбой...
- Ким, - сказал Перец, - неужели я так и не попаду в лес? Ведь я
завтра уезжаю.
- А ты действительно хочешь туда попасть? - спросил Ким рассеянно....
Зеленые горячие болота, нервные пугливые деревья, русалки, отдыхающие
на воде под луной от своей таинственной деятельности в глубинах,
осторожные непонятные аборигены, пустые деревни...
- Не знаю, - сказал Перец.
- Тебе туда нельзя, Перчик, - сказал Ким. - Туда можно только людям,
которые никогда о лесе не думали. Которым на лес всегда было наплевать. А
ты слишком близко принимаешь его к сердцу. Лес для тебя опасен, потому что
он тебя обманет.
- Наверное, - сказал Перец. - Но ведь я приехал сюда только для того,
чтобы повидать его.
- Зачем тебе горькие истины? - сказал Ким. - Что ты с ними будешь
делать? И что ты будешь делать в лесу? Плакать о мечте, которая
превратилась в судьбу? Молиться, чтобы все было не так? Или, чего доброго,
возьмешься переделывать то, что есть, в то, что должно быть?
- А зачем же я сюда приезжал?
- Чтобы убедиться. Неужели ты не понимаешь, как это важно: убедиться.
Другие приезжают для другого. Чтобы обнаружить в лесу кубометры дров. Или
найти бактерию жизни. Или написать диссертацию. Или получить пропуск, но
не для того чтобы ходить в лес, а просто на всякий случай: когда-нибудь
пригодится, да и не у всех есть. А предел поползновений - извлечь из леса
роскошный парк, как скульптор извлекает статую из глыбы мрамора. Чтобы
потом этот парк стричь. Из года в год. Не давать ему снова стать лесом.
- Уехать бы мне отсюда, - сказал Перец. - Нечего мне здесь делать.
Кому-то надо уехать, либо мне, либо вам всем.
- Давай умножать, - сказал Ким, и Перец сел за свой стол, нашел
наспех сделанную розетку и включил "мерседес".
- Семьсот девяносто три пятьсот двадцать два на двести шестьдесят
шесть ноль одиннадцать...
"Мерседес" застучал и задергался. Перец подождал, пока он успокоится,
и запинаясь, прочитал ответ.
- Так. Погаси, - сказал Ким. - Теперь шестьсот девяносто восемь
триста двенадцать подели мне на десять пятнадцать...
Ким диктовал цифры, а Перец набирал их, нажимал на клавиши умножения
и деления, складывал, вычитал, извлекал корни, и все шло, как обычно.
- Двенадцать на десять, - сказал Ким. - Умножить. - Один ноль ноль
семь, - механически продиктовал Перец, а потом спохватился и сказал: -
Слушай, он ведь врет. Должно быть сто двадцать.
- Знаю, знаю, - нетерпеливо сказал Ким. - Один ноль ноль семь, -
повторил он. - А теперь извлеки мне корень из десять ноль семь...
- Сейчас, - сказал Перец.
Снова щелкнула задвижка за кулисой, и появился Проконсул, розовый,
свежий и удовлетворенный. Он стал мыть руки, напевая при этом приятным
голосом "Аве Мария". Потом он провозгласил:
- Какое же это все-таки чудо - лес, господа мои! И как преступно мало
мы говорим и пишем о нем! А между тем он достоин того, чтобы о нем писать.
Он облагораживает, он будит высшие чувства. Он способствует прогрессу. Он
сам подобен символу прогресса. А мы никак не можем пресечь распространение
неквалифицированных слухов, побасенок, анекдотов. Пропаганда леса по
существу не ведется. О лесе говорят и думают черт-те что...
- Семьсот восемьдесят пять умножь на четыреста тридцать два, - сказал
Ким.
Проконсул повысил голос. Голос у него был сильный и хорошо
поставленный - "мерседеса" не стало слышно.
- "Живем как в лесу"... "Лесные люди"... "Из-за деревьев не видно
леса"... "Кто в лес, кто по дрова"... Вот с чем мы должны бороться! Вот
что мы должны искоренять. Скажем, вы, мосье Перец, почему вы не боретесь?
Ведь вы могли бы сделать в клубе обстоятельный целенаправленный доклад о
лесе, а вы его не делаете. Я давно за вами наблюдаю и все жду, и все
напрасно. В чем дело?
- Так я ведь там никогда не был, - сказал Перец.
- Неважно. Я там тоже никогда не был, но я прочел лекцию, и, судя по
отзывам, это была очень полезная лекция. Дело ведь не в том, был ты в лесу
или не был, дело в том чтобы содрать с фактов шелуху мистики и суеверий,
обнажить субстанцию, сорвав с нее одеяние, напяленное обывателями и
утилитаристами...
- Дважды восемь поделить на сорок девять минус семью семь, - сказал
Ким.
"Мерседес" заработал. Проконсул снова повысил голос.
- Я делал это как философ по образованию, а вы могли бы сделать это
как лингвист по образованию. Я вам дам тезисы, а вы их разовьете в свете
последних достижений лингвистики... Или какая там у вас тема диссертации?
- У меня "Особенности стиля и ритмики женской прозы позднего Хэйана"
на материале "Макура-но соси", - сказал Перец. - Боюсь, что...
- Пре-вос-ход-но! Это именно то, что нужно. И подчеркните, что не
болота и трясины, а великолепные грязелечебницы; не прыгающие деревья, а
продукт высокоразвитой науки; не туземцы, не дикари, а древняя цивилизация
людей гордых, свободных, с высокими помыслами, скромных и могущественных.
И никаких русалок! Никакого лилового тумана, никаких туманных намеков -
простите меня за неудачный каламбур... Это будет превосходно, мингер
Перец, это будет замечательно. И это очень хорошо, что вы знаете лес,
можете поделиться своими личными впечатлениями. Моя лекция была тоже
хороша, однако, боюсь, несколько умозрительна. В качестве основного
материала я использовал протоколы заседаний. А вы, как исследователь
леса...
- Я не исследователь леса, - сказал Перец убедительно. - Меня в лес
не пускают. Я не знаю леса.
Проконсул, рассеянно кивая, что-то быстро писал на манжете.
- Да, - говорил он. - Да, да. К сожалению, это горькая правда. К
сожалению, это у нас еще встречается - формализм, бюрократизм,
эвристический подход к личности... Об этом вы, между прочим, тоже можете
сказать. Можете, можете, об этом все говорят. А я попытаюсь согласовать
ваше выступление с дирекцией. Я чертовски рад, Перец, что вы, наконец,
примете участие в нашей работе. Я уже давно и очень внимательно
приглядываюсь к вам... Вот так, я вас записал на следующую неделю.
Перец выключил "мерседес".
- Меня не будет на следующей неделе. У меня кончилась виза, и я
уезжаю. Завтра.
- Ну, это мы как-нибудь уладим. Я пойду к директору, он сам член
клуба, он поймет. Считайте, что вы остались еще на неделю.
- Не надо, - сказал Перец. - Не надо!
- Надо! - сказал Проконсул, глядя ему в глаза. - Вы отлично знаете,
Перец: надо! До свидания.
Он поднес два пальца к виску и удалился, помахивая портфелем.
- Паутина какая-то, - сказал Перец. - Что я им - муха? Менеджер не
хочет, чтобы я уезжал, Алевтина не хочет, а теперь и этот тоже...
- Я тоже не хочу, чтобы ты уезжал, - сказал Ким.
- Но я не могу здесь больше!
- Семьсот восемьдесят семь умножить на четыреста тридцать два...
Все равно я уеду, думал Перец, нажимая на клавиши. Все равно я уеду.
Вы не хотите себе, а я уеду. Не буду я играть с вами в пинг-понг, не буду
играть в шахматы, не буду я с вами спать и пить чай с вареньем, не хочу я
больше петь вам песни, считать вам на "мерседесе", разбирать ваши споры, а
теперь еще читать вам лекции, которых вы все равно не поймете. И думать за
вас я не буду, думайте сами, а я уеду. Уеду. Уеду. Все равно вы никогда не
поймете, что думать - это не развлечение, а обязанность...
Снаружи за недостроенной стеной, тяжко бухала баба, стучали
пневматические молотки, с грохотом сыпался кирпич, а на стене рядком
сидели четверо рабочих, голых по пояс, в фуражках, и курили. Потом под
самым окном заревел и затрещал мотоцикл.
- Из леса кто-то, - сказал Ким. - Скорее умножь мне шестнадцать на
шестнадцать.
Дверь рванули, и в комнату вбежал человек. Он был в комбинезоне,
отстегнутый капюшон болтался у него на груди на шнурке рации. От башмаков
до пояса комбинезон щетинился бледно-розовыми стрелками молодых побегов, а
правая нога была опутана оранжевой плетью лианы бесконечной длины,
волочащейся по полу. Лиана еще подергивалась, а Перецу показалось, что это
щупальце самого леса, что оно сейчас напряжется и потянет человека обратно
- через коридоры Управления, вниз по лестнице, по двору мимо стены, мимо
столовой и мастерских и снова вниз, по пыльной улице, через парк, мимо
статуй и павильонов, к въезду на серпантин, к воротам, но не в ворота, а
мимо, к обрыву, вниз...
Он был в мотоциклетных очках, лицо его было густо припорошено пылью,
и Перец не сразу понял, что это Стоян Стоянов с биостанции. В руке у него
был большой бумажный кулек. Он сделал несколько шагов по кафельному полу,
по мозаике, изображающей женщину под душем, и остановился перед Кимом,
спрятав бумажный кулек за спину и делая странные движения головой, словно
у него чесалась шея.
- Ким, - сказал он. - Это я.
Ким не отвечал. Слышно было, как его перо рвет и царапает бумагу.
- Кимушка, - заискивающе сказал Стоян. - Я ведь тебя умоляю.
- Пошел вон, - сказал Ким. - Маньяк.
- В последний разочек, - сказал Стоян. - В самый распоследний.
Он снова сделал движение головой, и Перец увидел на его тощей
подбритой шее, в самой ямочке под затылком, коротенький розоватый побег,
тоненький, острый, уже завивающийся спиралью, дрожащий, как от жадности.
- Ты только передай и скажи, что от Стояна, и больше ничего. Если в
кино станет звать, соври, что срочная вечерняя работа. Если будет чаем
угощать, скажи, мол, только что пил. И от вина тоже откажись, если
предложит. А? Кимушка! В самый наираспоследнейший.
- Что ты ежишься? - спросил Ким со злостью. - А ну-ка повернись!
- Опять подхватил? - спросил Стоян поворачиваясь. - Ну, это неважно.
Ты только передай, а остальное все неважно.
Ким, перегнувшись через стол, что-то делал с его шеей, что-то уминал
и массировал, растопырив локти, брезгливо скалясь и бормоча ругательства.
Стоян терпеливо переминался с ноги на ногу, наклонив голову и выгнув шею.
- Здравствуй, Перчик, - говорил он. - Давно я тебя не видел. Как ты
тут? А я вот опять привез, что ты будешь делать... В самый
разнаипоследнейший. - Он развернул бумагу и показал Перецу букетик
ядовито-зеленых лесных цветов. - А пахнут-то как! Пахнут!
- Да не дергайся ты, - прикрикнул Ким. - Стой смирно! Маньяк, шляпа!
- Маньяк, - с восторгом соглашался Стоян. - Шляпа. Но! В самый
разнаипоследнейший!
Розовые побеги на его комбинезоне уже увядали, сморщивались и
осыпались на пол, на кирпичное лицо женщины под душем.
- Все, - сказал Ким. - Убирайся.
Он отошел от Стояна и бросил в мусорное ведро что-то полуживое,
корчащееся, окровавленное.
- Убираюсь, - сказал Стоян. - Немедленно убираюсь. А то ведь знаешь,
у нас Рита опять начудила, я теперь с биостанции и уезжать как-то боюсь.
Перчик, ты бы приехал к нам, поговорил бы с ними, что ли...
- Еще чего! - сказал Ким. - Нечего там Перецу делать.
- Как это нечего? - вскричал Стоян. - Квентин просто на глазах тает!
Ты послушай только: неделю назад Рита сбежала - ну, ладно, ну, что
поделаешь... А этой ночью вернулась вся мокрая, белая, ледяная. Охранник
было к ней сунулся с голыми руками - что-то она с ним такое сделала, до
сих пор валяется без памяти. И весь опытный участок зарос травой.
- Ну? - сказал Ким.
- А Квентин все утро плакал...
- Это я все знаю, - перебил его Ким. - Я не понимаю, причем здесь
Перец.
- Ну как причем? Ну что ты говоришь? Кто же еще, если не Перец? Не я
ведь, верно? И не ты... Не Домарощинера же звать, Клавдия-Октавиана!
- Хватит! - сказал Ким, хлопнув ладонью по столу. - Убирайся работать
и чтобы я тебя здесь в рабочее время не видел. Не зли меня.
- Все, - торопливо сказал Стоян. - Все. Ухожу. А ты передашь?
Он положил букет на стол и выбежал вон, крикнув в дверях: "И клоака
снова заработала..."
Ким взял веник и смел все осыпавшееся в угол.
- Безумный дурак, - сказал он. - И Рита эта... Теперь все
пересчитывай заново. Провалиться им с этой любовью...
Под окном снова раздражающе затрещал мотоцикл и снова все стихло,
только бухала баба за стеной.
- Перец, - сказал Ким, - а зачем ты был утром на обрыве?
- Я надеялся повидать директора. Мне сказали, что он иногда делает
над обрывом зарядку. Я хотел попросить его, чтобы он отправил меня, но он
не пришел. Ты знаешь, Ким, по-моему, здесь все врут. Иногда мне кажется,
что даже ты врешь.
- Директор, - задумчиво сказал Ким. - А ведь это, пожалуй, мысль. Ты
молодец. Это смело...
- Все равно я завтра уеду, - сказал Перец. - Тузик меня отвезет, он
обещал. Завтра меня здесь не будет, так и знай.
- Не ожидал, не ожидал, - продолжал Ким, не слушая. - Очень смело...
Может, действительно, послать тебя туда - разобраться?
2. КАНДИД
Кандид проснулся и сразу подумал: послезавтра я ухожу. И сейчас же в
другом углу Нава зашевелилась на своей постели и спросила:
- Ты уже больше не спишь?
- Нет, - ответил он.
- Давай тогда поговорим, - предложила она. - А то мы со вчерашнего
вечера не говорили. Давай?
- Давай.
- Ты мне сначала скажи, когда ты уходишь.
- Не знаю, - сказал он. - Скоро.
- Вот ты всегда говоришь: скоро. То скоро, то послезавтра, ты может
быть, думаешь, что это одно и то же, хотя нет, теперь ты говорить уже
научился, а вначале все время путался, дом с деревней путал, траву с
грибами, даже мертвяков с людьми и то путал, а то еще начинал бормотать,
ни слова непонято, никто тебя понять не мог...
Он открыл глаза и уставился в низкий, покрытый известковыми натеками
потолок. По потолку шли рабочие муравьи. Они двигались двумя ровными
колоннами, слева направо нагруженные, справа налево порожняком. Месяц
назад было наоборот, справа налево с грибницей, слева направо порожняком.
И через месяц будет наоборот, если им не укажут делать что-нибудь другое.
Вдоль колонн редкой цепью стояли крупные черные сигнальщики, стояли
неподвижно, медленно поводя длинными антеннами, и ждали приказов. Месяц
назад я тоже просыпался и думал, что послезавтра ухожу, и никуда мы не
ушли, и еще когда-то, задолго до этого, я просыпался и думал, что
послезавтра мы наконец уходим, и мы, конечно, не ушли, но если мы не уйдем
послезавтра, я уйду один. Конечно, так я уже тоже думал когда-то, но
теперь-то уж я обязательно уйду. Хорошо бы уйти прямо сейчас, ни с кем не
разговаривая, никого не упрашивая, но так можно сделать только с ясной
головой, не сейчас. А хорошо бы решить раз и навсегда: как только я
проснусь с ясной головой, я тотчас же встаю, выхожу на улицу и иду в лес,
и никому не даю заговорить со мной, это очень важно - никому не дать
заговорить с собой, заговорить себя, занудить голову, особенно вот эти
места над глазами, до звона в ушах, до тошноты, до мути в мозгу и в
костях. А ведь Нава уже говорит......
- И получилось так, - говорила Нава, - что мертвяки вели нас ночью, а
ночью они плохо видят, совсем слепые, это тебе всякий скажет, вот хотя бы
Горбун, хотя он не здешний, он из той деревни, что была по соседству с
нашей, не с этой нашей, где мы сейчас с тобой, а с той, где я была без
тебя, где я с мамой жила, так что ты Горбуна знать не можешь, в его
деревне все заросло грибами, грибница напала, а это не всякому нравится,
Горбун вот сразу ушел из деревни. Одержание произошло, говорит, и в
деревне теперь делать людям нечего... Во-от. А луны тогда не было, и они,
наверное, дорогу потеряли, сбились все в кучу, а мы в середине, и жарко
стало, не продохнуть...
Кандид посмотрел на нее. Она лежала на спине, закинув руки за голову
и положив ногу на ногу, и не шевелилась, только непрестанно двигались ее
губы, да время от времени поблескивали в полутьме глаза. Когда вошел
старец, она не перестала говорить, а старец подсел к столу, придвинул к
себе горшок, шумно с хлюпаньем, понюхал и принялся есть. Тогда Кандид
поднялся и обтер ладонями с тела ночной пот. Старец чавкал и брызгал, не
спуская глаз с корытца, закрытого от плесени крышкой. Кандид отобрал у
него горшок и поставил рядом с Навой, чтобы она замолчала. Старец обсосал
губы и сказал:
- Невкусно. К кому не придешь теперь, везде невкусно. И тропинка эта
заросла совсем, где я тогда ходил, а ходил я много - и на дрессировку, и
просто выкупаться, я в те времена часто купался, там было озеро, а теперь
стало болото, и ходить стало опасно, но кто-то все равно ходит, потому что
иначе откуда там столько утопленников? И тростник. Я любого могу спросить:
откуда там в тростнике тропинки? И никто не может этого знать, да и не
следует. А что это у вас в корытце? Если, например, ягода моченая, то я бы
ее поел, моченую ягоду я люблю, а если просто что-нибудь вчерашнее,
огрызки какие-нибудь, то не надо, я их есть не буду, сами ешьте огрызки. -
Он подождал, переводя взгляд с Кандида на Наву и обратно. Не дождавшись
ответа но продолжал: - А там, где тростник пророс, там уже не сеять.
Раньше сеяли, потому что нужно было для Одержания, и все везли на Глиняную
поляну, теперь тоже возят, но теперь там на поляне не оставляют, а
привозят обратно. Я говорил, что нельзя, но они не понимают, что такое:
нельзя. Староста меня прямо при всех спросил: почему нельзя? Тут вот Кулак
стоит, как ты, даже ближе, тут вот, скажем, Слухач, а тут вот, где Нава
твоя, тут стоят братья Плешаки, все трое стоят и слушают, и он меня при
них при всех спрашивает. Я ему говорю, как же ты можешь, мы же, говорю, с
тобой не вдвоем тут... Отец у него был умнейший человек, а может, он и не
отец ему вовсе, некоторые говорили, что не отец и вправду не похож.
Почему, говорит, при всех нельзя спросить, почему нельзя?
Нава поднялась, передала горшок Кандиду и занялась уборкой. Кандид
стал есть. Старец замолчал, некоторое время смотрел на него, жуя губами, а
потом заметил:
- Не добродила у вас еда, есть такое нельзя.
- Почему нельзя? - спросил Кандид, чтобы позлить.
Старец хихикнул.
- Эх ты, Молчун, - сказал он. - Ты бы уж лучше, Молчун, молчал. Ты
вот лучше мне расскажи, давно я уже у тебя спрашивал: очень это
болезненно, когда голову отрезают?
- А тебе-то какое дело? - крикнула Нава. - Что ты все допытываешься?
- Кричит, - сообщил старец. - Покрикивает на меня. Ни одного еще не
родила, а покрикивает. Ты почему не рожаешь? Сколько с Молчуном живешь, а
не рожаешь. Все рожают, а ты нет. Так поступать нельзя. А что такое
"нельзя", ты знаешь? Это значит: не желательно, не одобряется, значит
поступать так нельзя. Что можно - это еще не известно, а уж что нельзя то
нельзя. Это всем надлежит понимать, а тебе тем более, потому что в чужой
деревне живешь, дом тебе дали, Молчуна вот в мужья пристроили. У него,
может быть, голова и чужая, пристроенная, но телом он здоровый, и рожать
тебе отказываться нельзя. Вот и получается, что "нельзя" - это самое что
ни на есть нежелательное...
Нава, злая и надутая, схватила со стола корытце и ушла в чулан.
Старец поглядел ей вслед, посопел и продолжал:
- Как еще можно понимать "нельзя"? Можно и нужно понимать, так, что
"нельзя" - вредно...
Кандид доел, поставил со стуком порожний горшок перед Старцем и вышел
на улицу. Дом сильно зарос за ночь, и в густой поросли вокруг видна была
только тропинка, протоптанная старцем и место у порога, где старец сидел и
ждал, ерзая, пока они проснутся. Улицу уже расчистили, зеленый ползун
толщиной в руку, вылезший вчера из переплетения ветвей над деревней и
пустивший корни перед соседским домом, был порублен, облит бродилом,
потемнел и уже закис. От него остро и аппетитно пахло, и соседовы
ребятишки, обсев его, рвали бурую мякоть и набивали рты сочными брызжущими
комками. Когда Кандид проходил, старший невнятно крикнул набитым ртом:
"Молчак-мертвяк!". Но его не поддержали - были заняты. Больше на улице,
оранжевой и красной от высокой травы, в которой тонули дома, сумрачной,
покрытой неяркими зелеными пятнами от солнца, пробивающегося сквозь лесную
кровлю, никого не было. С поля доносился нестройный хор скучных голосов:
"Эй, сей веселей, вправо сей, влево сей...". В лесу откликалось эхо. А
может быть, и не эхо. Может быть, мертвяки.
Колченог, конечно, сидел дома и массировал ногу.
- Садись, - сказал он Кандиду приветливо. - Вот тут я мягкой травки
постелил для гостей. Уходишь, говорят?
Опять, подумал Кандид, опять все сначала.
- Что, опять разболелась? - спросил он, усаживаясь.
- Нога-то? Да нет, просто приятно. Гладишь ее вот так, и хорошо. А
когда уходишь?
- Да как мы с тобой договаривались. Если бы ты со мной пошел, то хоть
послезавтра. А теперь придется искать другого человека, который знает лес.
Ты ведь, я вижу, идти не хочешь.
Колченог осторожно вытянул ногу и сказал вразумляюще:
- Как от меня выйдешь, поворачивай налево и ступай до самого поля. По
полю - мимо двух камней, сразу увидишь дорогу, она мало заросла, потому
что там валуны. По этой дороге две деревни пройдешь, одна пустая, грибная,
грибами она поросла, так там не живут, а в другой живут чудаки, через них
два раза синяя трава проходила, с тех пор там болеют, и заговаривать с
ними не надо, все равно они ничего не понимают, память у них как бы
отшибло. А за той чудаковой деревней по правую руку и будет тебе твоя
Глиняная поляна. И никаких тебе провожатых не надо, сам спокойненько
дойдешь и не вспотеешь.
- До Глиняной поляны мы дойдем, - согласился Кандид. - А вот дальше
как?
- Куда дальше? - Через болото, где раньше озера были. Помнишь, ты про
каменную дорогу рассказывал?
- Это про какую же дорогу? До Глиняной поляны? Так я же тебе
втолковываю: поверни налево, иди до поля, до двух камней...
Кандид дослушал и сказал:
- До Глиняной поляны я дорогу теперь знаю. Мы дойдем. Но мне нужно
дальше, ты же знаешь. Мне необходимо добраться до Города, а ты обещал
показать дорогу.
Колченог сочувственно покачал головой.
- До Го-о-орода!.. Вот ты куда нацелился. Помню, помню... Так до
Города, Молчун, не дойти. До Глиняной поляны, например, это просто: мимо
двух камней, через грибную деревню, через чудакову деревню, а там по
правую руку и будет тебе Глиняная поляна. Или, скажем, до Тростников. Тут
уж поворачивай от меня направо, через редколесье, мимо Хлебной лужи, а там
все время за солнцем. Куда солнце, туда и ты. Трое суток идти, но если
тебе уж так надо - пойдем. Мы там горшки добывали раньше, пока здесь свои
не рассадили. Тростники я знаю хорошо. Ты бы так и говорил, что до
Тростников. Тогда и до послезавтра ждать нечего, завтра утром и выйдем, и
еды нам с собой брать не надо, раз там Хлебная лужа... Ты, Молчун,
говоришь больно коротко: только начнешь к тебе прислушиваться, а ты уже и
рот закрыл. А в Тростники пойдем. Завтра утром и пойдем...
Кандид дослушал и сказал:
- Понимаешь, Колченог, мне не надо в Тростники. В Тростники мне не
надо. Не надо мне в Тростники. - Колченог внимательно слушал и кивал. - А
надо мне в Город, - продолжал Кандид. - Мы с тобой уже давно об этом
говорим. Я тебе вчера говорил, что мне надо в Город. Позавчера говорил,
что мне надо в Город. Неделю назад говорил, что мне надо в Город. Ты
сказал, что знаешь до Города дорогу. Это ты вчера сказал. И позавчера
говорил, что знаешь до Города дорогу. Не до Тростников, а до Города. Мне
не надо в Тростники. ("Только бы не сбиться, - подумал он. - Может быть, я
все время сбиваюсь. Не Тростники, а Город. Город, а не Тростники".) Город,
а не Тростники, - повторил он вслух. - Понимаешь? Расскажи мне про дорогу
до Города. Не до Тростников, а до Города. А еще лучше - пойдем до Города
вместе. Не до Тростников пойдем вместе, а до Города пойдем вместе.
Он замолчал. Колченог снова принялся оглаживать больное колено.
- Наверное, тебе, Молчун, когда голову отрезали, что-нибудь внутри
повредили. Это как у меня нога. Сначала была нога
...Поділитися у соцмережах
