Жанр: Электронное издание
sitnikov
...акать, и тут же, наподобие икоты, им овладело нервное, безудержное
хихикание, которое перемежалось с самыми гнусными признаниями, какие мне
только доводилось слышать. Тот, кого мы почитали нашим братом в Духе, был
не более как слуга Сатаны и императора. Это он выдал Нерону наше
местонахождение и время, когда мы собирались на молитву. Нерон пожертвовал
им с той обыкновенной для него легкостью, с какой он привык пренебрегать
даже лучшими своими друзьями и вчерашними пособниками. Сначала, когда
открылось, кто нас продал, мы хотели учинить немедленную расправу над этим
Иудой, однако затем сочли, что быстрая смерть была бы для него лишь
избавлением от мук, и потому единодушно было решено даровать ему жизнь и,
таким образом, подвергнуть его той же пытке, какая была уготована нам
самим. Да, он должен был испить чашу страданий вместе с нами!
К чести наших братьев, все они мужественно взглянули в глаза
неминуемой смерти. Первые дни нашего невольного затворничества прошли в
молитвах и, как ты догадываешься, строгом посте. И хоть бы один вздох
слабости, хоть бы одна жалоба или упрек нарушили наше суровое молчание! И
только предатель бесновался перед нами и обвинял нас и нашего Господа в
той страшной судьбе, которую он сам на себя навлек. Но мы были настолько
благоразумны, что и не пытались остановить его в его безрассудстве. В
конце концов он был такой же ничтожный червяк, как и все мы, - червяк,
способный возбудить к себе лишь жалостливое презрение, но не ненависть.
Однако наступил тот день, когда муки голода стали невыносимыми. И в
среде наших братьев уже начали раздаваться голоса (ибо многие не могли
противостоять искушению) о том, что следует бросить жребий, как это было
сделано, когда выбирали двенадцатого на место Иуды, и что должен умереть
один, чтобы другие могли протянуть еще некоторое время. Несчастные,
рассудок совсем отказал им! Но они и слышать ничего не хотели, и разве мог
я один (не считая бывшего среди нас грека, который взял мою сторону)
противостоять обезумевшей от голода и отчаяния толпе? Они, как язычники,
требовали человеческой жертвы - мог ли я потерпеть такое кощунство? И я
выступил на середину круга и мановением руки остановил этих заблудших
детей, которые уже собрались метать жребий, и сказал:
"Стойте, вероотступники! Разве забыли вы заповеди Господа нашего,
или, может быть, вы думаете, что вольны сами устанавливать и отменять
закон, предписанный человеку Богом? Что ж, если вас больше не страшит
геенна огненная, дерзайте! Вот я стою перед вами - берите меня: я отдаю
себя в добровольную жертву вам. Но вы должны выполнить одно мое условие:
вы убьете меня не сразу, но - по частям. И молитесь, чтобы Бог не узрел
вашего беззакония!"
Так сказал я, ибо опасался, что если убьют они и съедят меня сразу,
то некому будет присматривать за ними и сотворят они что-нибудь еще более
ужасное. Паче всего боялся я, что самые молодые и нестойкие из братьев
отрекутся по своей слабости от Господа и из муки временной будут ввергнуты
в муку вечную. Поэтому велел я, чтобы они не убивали меня сразу, но
отрезали каждый день по небольшому кусочку. И тогда туго стянули они мне
разодранными одеждами левую руку возле самого плеча и, поскольку не было
при нас ножа, чтобы отсечь ее, принялись по очереди вгрызаться в мою плоть
зубами, аки звери, и отрывать по куску вместе с жилами и сухожилиями, пока
не обглодали всю руку до самых костей. И даже предателю досталась равная
со всеми доля, ибо что было его преступление перед их собственным?! И (о,
горе мне, грешному!) - я сам, я сам вкусил от этой дьяволовой пищи, -
подобно нечестивому царю Эрисихтону <4>, - чтобы поддержать свое бренное
тело и не умереть от голода раньше срока. Только мой добрый брат грек
отказался от моего мяса, предпочитая лучше умереть, чем причинить мне
малейший вред. Я и раньше знал его как мужа величайшей мудрости и
учености, а теперь убедился в его вящей стойкости и выдержке. Но ведь и
наш Господь голодал сорок дней в пустыне, противостоя диаволу и его
искушениям.
И так день за днем отрывали они от моего тела по куску и съедали, как
хлеб, и лакали мою кровь вместо вина. И требования их становились все
настойчивее и неотвязнее, и чем больше они поглощали человеческой плоти,
тем больше им хотелось, и они мучили меня своими притязаниями так же
неотступно, как похотливые старцы - праведную Сусанну <5>. И в тот же
вечер обглодали они мою вторую руку, потом левую ногу и правую ногу, потом
вырвали и бросили предателю, как собаке, мой уд вкупе с ятрами, а себе
взяли мочевой пузырь и почки, через день выволокли из моей рассевшейся
утробы сырые, дымящиеся кишки, затем желудок и печень и, наконец, вырвали
из груди самое сердце, теплое и еще трепещущее. Расставшись с сердцем, я
расстался с двумя заблуждениями, что будто бы сердце является седалищем
души и что именно в сердце помещается чувство любви и доброты. Ибо даже
когда осталась от меня одна голова, и тогда я продолжал питать к своим
братьям и чадам ту же любовь, что и прежде, и, как и раньше, старался
блюсти своих овец и увещевать их, ободряя и поддерживая, хотя язык мой
двигался с трудом и, сглатывая, я чувствовал, что слюна, перемешанная с
кровью, истекает из моей глотки на пол. И хуже всех вел себя наш
предатель, который, когда все забывались тяжелым, продолжительным сном
(вызванным не столько естественной в нем потребностью, сколько спертостью
воздуха и смрадом испражнений), незаметно подкрадывался ко мне и,
пользуясь моей беззащитностью и кротостью, жадно присасывался к моим
раскупоренным жилам. Зато и выглядел он гораздо глаже и довольнее других,
хотя притворными охами и жалобами ловко вводил их в заблуждение и даже
выманивал у некоторых особенно сердобольных братьев часть их и без того
скудной доли.
И все же (не могу не признаться в этом), к ужасу моему, стал я
замечать, что и в моем образе мыслей медленно, но неуклонно происходят
некие устрашающие изменения. Я по-прежнему был для своих овец пастырем
добрым, однако все отчетливей видел, что делаю это больше по привычке, чем
по живой потребности души. Все глубже в нее проникало холодное
безразличие, оцепенение, смерть.
И настал миг, когда братья разбудили меня от тягостного сна или,
скорее, обморока, в котором я пребывал долгое время, и само их
выжидательное молчание сказало мне больше, чем могли бы сказать все слова.
Они ждали от меня последней жертвы - последнего, что от меня осталось:
моей головы. И тогда попросил я их деревенеющим языком исполнить мою
посмертную волю: пусть они съедят все, что от меня осталось, кроме одного
глаза, чтобы и дальше мог я наблюдать за своими овцами и если не словами,
то хотя бы взглядом и самим своим присутствием удерживать их от
непоправимого. Так они и сделали. Грек самолично, глубоко засунув свой
указательный перст в правую мою глазницу, вынул из нее глазное яблоко и
торжественно возложил его на небольшой алтарь, так что я мог наблюдать за
тем, чтобы дележка моей головы была справедливой. Прежде всего они содрали
с нее кожу и сжевали ее прямо с волосами. Затем, перевернув череп
наподобие чаши, которую на пирах пускают по кругу, они выпили из нее мой
мозг. И, наконец, начисто обглодали и обсосали хрящи носа и ушей, после
чего последовало громкое и сытое рыгание, которого мне, к счастью, не дано
было услышать, ведь ушей-то у меня уже не было.
Так осталось от меня одно око, которое было поистине недреманным. Но
- ах, я беспечный и доверчивый человек! Как мог забыть я, что среди нас
находится коварный предатель и жалкий обманщик! Жадно поглядывал он в
сторону моего последнего глаза, поджидая удобного случая, чтобы накинуться
на него, как коршун на куропатку, и унести его в своих когтях! И вот,
когда братья меньше всего ожидали подвоха с его стороны (ибо он
притворился больным и немощным), он, как волк на ягненка, набросился на
мой глаз и, в мгновение ока схватив его кривыми пальцами, сунул в рот и с
натугой проглотил, даже не разжевывая.
Сперва от неожиданности я ничего не почувствовал. С непостижимой
безучастностью взирал я на то, как стремительно надвигается на меня
огромный разинутый рот и как костяные ворота с грохотом захлопываются за
мной и что-то мягкое и красное плотно окружает меня со всех сторон, с
усилием проталкивая дальше вниз по длинной, узкой трубе со множеством
заворотов и изгибов, напомнивших мне колена свинцового водопровода.
Наконец я ощутил, что погрузился в темный и зловонный кожаный мешок, где
нос к носу столкнулся со своим собственным удом, который тут же отвернулся
от меня с самым независимым и - я печенками это почувствовал -
презрительным видом. Такое, невиданное доселе, пренебрежение возмутило
меня до глубины души, и с тех пор я помышлял только о том, как добраться
до этого негодника, мальчишки, и водворить его на место.
Как известно, подлецы умирают последними. Однако в равной степени это
относится и к мудрецам, чей дух полон силы и благородства. Рассказывают
(сам я не слышал), что спустя несколько дней, во время особенно разгульной
пирушки, ознаменовавшей гибель очередной сотни христиан, император Нерон
неожиданно вспомнил о той маленькой общине, которую он так удачно приказал
замуровать в самом отдаленном конце подземелья, и пожелал посмотреть, что
же стало с этими беднягами. Он отобрал дюжину своих ближайших друзей,
схватил пылающий факел и, пошатываясь на ходу, ринулся в глубь катакомб.
Пройдя многочисленные ходы и повороты, он был остановлен каменной стеной,
из-за которой не доносилось ни звука. Десяток ударов предусмотрительно
захваченными ломиками - и в стене образовался достаточно широкий проход
для нескольких человек. Нерон ворвался в проделанную брешь и в смущении
остановился перед зрелищем, которое кого угодно могло повергнуть в трепет.
Девять скелетов сидело вдоль стен, и кости еще одного (моего) были свалены
беспорядочной грудой в углу. Но не они привлекли внимание Нерона,
привыкшего к виду смерти во всех ее проявлениях. Не они, но двое
оставшихся в живых. Это были предатель и грек. Они надолго пережили
остальных, но заплатили за это потерей рассудка.
Ибо разве можно сомневаться в безумии того, кто в подобных
обстоятельствах сохранил всю ясность ума и здравость суждений? И разве не
служат доказательством явного помешательства те прямые и четкие ответы,
которые давал грек, представ на следующий день перед римским судом (на
котором присутствовал сам император)? Даже самые отъявленные из мучителей
не могли не признать, что держался он мужественно и стойко (как и подобает
истинному христианину), что также очевидно свидетельствовало о его
полнейшей невменяемости. Чтобы прекратить страдания несчастного, грек был
отдан на растерзание голодным псам тотчас же по вынесении ему смертного
приговора.
Что же касается предателя, то говорят (сам я не видел), что он, узрев
перед собой великого императора, самым возмутительным образом повернулся к
нему задом и, задрав тунику, высрался прямо на его глазах, а потом с
безумным смехом схватил свои испражнения рукой и, кривляясь, протянул их
остолбеневшему Нерону. Несколько мгновений смотрел император на столь
необычное подношение, затем, бросив пылающий факел под ноги безумцу и
стремглав выбежав вон из этого мрачного подземелья, приказал вновь
заделать стену и больше никогда, под страхом смертной казни, к ней не
прикасаться.
Ходили слухи (сам-то я об этом не знаю), что той же ночью, когда,
после сношения с девятью придворными красавицами, Нерона безудержно рвало
на необъятные груди дочери городского лавочника-еврея, великий император,
между приступами рвоты и пьяной икоты, содрогаясь от омерзения, бредил о
какой-то пригоршне дерьма, посреди которого, как маслина в миске полбы,
лежало большое белое глазное яблоко, подмигивавшее ему с самым
запанибратским видом."
Примечания переводчика
1. Великий пожар в Риме произошел в 65 году по Р.Х. Он продолжался
шесть дней и семь ночей и уничтожил десять кварталов города из
четырнадцати. Поговаривали, что поджог совершил сам Нерон, желавший на
месте старого города построить новый, который бы носил его имя. Чтобы
отвести от себя подозрения, император возложил всю вину за содеянное на
римскую христианскую общину, которая и была вскоре уничтожена его
стараниями.
2. Рыба - символ Иисуса Христа. Греческое слово "рыба" является
аббревиатурой греческой формулы "Иисус Христос, Божий Сын, Спаситель".
3. Крокодилы впервые были завезены в Рим в 58 году до Р.Х. неким
Эмилиусом Скариусом, который содержал их в своем саду в яме с водой. А уже
на освящении храма Марсу при Октавиане Августе в бою с гладиаторами было
убито 36 крокодилов.
4. Мифический царь Эрисихтон срубил священный дуб в роще Деметры, за
что был наказан ненасытным голодом и в конце концов съел самого себя.
5. Сусанна - праведная девица, героиня ветхозаветного апокрифа,
которую похотливые старцы, домогавшиеся ее любви, облыжно обвинили в
распутстве.
Константин СИТНИКОВ
ПОСЛЕДНЕЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ
При падении его оглушило. Руслан с трудом выбрался из кустов на
залитую солнцем площадку заправочной станции и, пошатываясь, направился к
телефонной будке. В ушах у него звенело, и сначала ему показалось, что
телефон не работает. Только потом он различил в трубке долгие гудки. Дяди
не было дома. Он вытащил жетон из окошечка и снова опустил его в щель. Но,
протянув руку к диску, вдруг понял, что намертво забыл номер музейной
вахты. Тщетные попытки вспомнить его вызвали лишь головную боль.
Привалившись горячим лбом к прохладному стеклу, он некоторое время боролся
с мучительной тошнотой. Затем его все же вырвало, и это принесло небольшое
облегчение. Поморщившись, он поспешил на воздух.
Насколько он мог судить, его швырнуло на несколько километров от того
места, где его застал смерч. Причины, вызвавшие этот смерч, и
обстоятельства, при которых он возник в самом центре города, были
настолько невероятны, что размышлять о них значило подвергнуться очередной
пытке головной болью. Руслан предпочел сосредоточиться на том, как
добраться до своего дяди. Сейчас это был единственный человек, который
согласился бы его выслушать и, возможно, даже помочь. Как это ни больно,
но теперь он не мог рассчитывать на своего отца и, более того, вряд ли мог
доверять ему. От этой мысли ему казалось, что рушатся сами устои его
внутреннего мира. Он рос без матери, и отец был для него едва ли не
божеством. И то, что отец предал его, вызывало в нем боль гораздо более
сильную, чем ссадины, полученные при падении.
В тот момент, когда он вышел из телефонной будки, возле одного из
заправочных автоматов остановился мощный магистральный грузовик с
обтекателем на кабине - австрийский "Штайр", - и из него выпрыгнул
водитель. Крупный мужчина лет сорока, в зеленой безрукавной рубашке,
заправленной в голубые брюки. Обширное его чрево поддерживалось широким
черным кожаным ремнем, придававшим ему облик благородного киношного
разбойника. Через расстегнутый воротничок на груди виднелись седые
заросли, среди которых терялась тонкая золотая цепочка с кулоном в виде
крошечного сердечка. Бронзовый загар покрывал его лицо, шею, грудь и
испещренные наколками руки.
Руслан направился к мужчине. Пожалуй, это был его единственный шанс
быстро вернуться в город. Прозрачные серые глаза мужчины - одного оттенка
с седыми, невесомыми, как паутина, волосами, - обратились к нему без
всякой тени удивления или любопытства. Похоже, трудно было заставить этого
человека изменить своему всегдашнему спокойствию и тем более вывести его
из равновесия. Вместе с легким запахом хороших сигарет от него исходил
аромат надежности, невозмутимости и мужской силы.
- До города подбросите? - спросил Руслан, подавляя дурноту, которая
волнами накатывала на него.
Потерять сознание на раскаленной асфальтированной площадке - не
приведи Боже! Солнце, стоявшее высоко над березовой рощей, нещадно било
его своими прямыми лучами в затылок. От заправочного автомата в
неподвижном зное распространялись густые пары бензина...
Неторопливо вставив шланг в держатель, благородный разбойник закрутил
крышку бензобака и забрался в высокую кабину своего "Штайра". Руслан
тоскливо подумал, что нет, его не возьмут. Но водитель перегнулся через
сиденье, так что его зеленая рубашка выбилась из брюк, и открыл вторую
дверцу изнутри. Он не произнес ни слова, даже головой не кивнул, словно
это могло уронить его достоинство в собственных глазах. Однако Руслан и
без того понял, что его берут до города.
Он с трудом вскарабкался на высокое кожаное сиденье, со второй
попытки захлопнул дверцу и привалился затылком к задней стенке, нагретой
снаружи солнцем. Его знобило, подташнивало и все время тянуло закрыть
глаза. Но он упрямо разлеплял веки, чтобы не потерять последнего контроля
над своим сознанием.
"Штайр" тяжело тронулся с места, медленно выкатил на дорогу и,
наращивая скорость, понесся по прямой магистрали, мимо зеленых холмов,
лесков и полей. Благодарение Богу, солнце оказалось со стороны водителя, а
не со стороны Руслана. Приятный ветерок обдувал его лицо через низко
опущенное стекло...
Если бы не приступы легкой тошноты, которую Руслану время от времени
приходилось подавлять, это недолгое путешествие запомнилось бы ему как
самое счастливое в его жизни. Сознание словно бы скользило по волнам, и
когда оно взлетало на гребень, все чувства становились необыкновенно
обостренными. Он начинал различать каждую травинку на обочине, несмотря на
то, что грузовик делал шестьдесят километров в час. Мысли его прояснялись
и едва ли не позвякивали от хрустальной прозрачности. Когда же сознание,
наоборот, проваливалось в пропасть, все вокруг словно бы заволакивалось
легким туманом и он погружался в приятное, похожее на дрему беспамятство.
Он чувствовал, что в его жизни начинаются большие перемены. Все
прежние заботы и проблемы потускнели, сделались несущественными перед
лицом новой, несравненно более серьезной опасности. Впереди его ждало
неизведанное. И ему было особенно приятно, что рядом со ним в этот важный
для него момент оказался именно такой человек, как этот молчаливый
водитель. Это казалось ему хорошим знаком, залогом того, что в будущем его
ждет удача.
Позже, когда все было уже позади, он, конечно, осознал, что все эти
неумеренные восторги были лишь следствием сильного нервного возбуждения,
вызванного преследованием и падением. Но тогда он чувствовал себя так,
словно заново родился. И в каком-то смысле так оно и было.
Молчаливый водитель высадил его на обочине магистрали, в пригороде.
Перегнувшись через сиденье, он снова захлопнул за ним дверцу и, так и не
произнеся ни слова, тяжело тронулся с места.
Позже, вспоминая о нем, Руслан не мог избавиться от чувства вины.
Преследователи Руслана не прощали тем, кто ему помогал. Четверть часа
спустя этот невозмутимый мужчина погибнет в дорожном происшествии: перед
самой машиной из воздуха выступит странная фигура, до глаз закутанная в
черное. В последний момент старый опытный водитель, повидавший на своем
веку всякое, круто свернет влево и на скорости восьмидесяти километров в
час врежется в стоящее на обочине дерево...
А получасом раньше пьяный паренек, заливавший бак своего мотоцикла на
той самой бензоколонке, куда забросило Руслана воздушным вихрем, выронил
из вялых губ горящую сигарету в бензиновую лужицу под ногами, и взрыв был
таким мощным, что в окрестных домах вылетели стекла...
Если бы Руслану сразу стали известны эти факты, он бы, возможно, уже
тогда призадумался о том, что кто-то нещадно лупит по нему из тяжелого
орудия, промахиваясь лишь на считанные минуты и попадая либо туда, где он
только что был, либо туда, где он вскоре мог оказаться. Возможно,
задумался бы он и о том, что эти промахи не могут быть случайными и что
есть - должен быть, не может не быть! - кто-то, кому он обязан жизнью.
Впрочем, ОНИ, вероятно, и не собирались его убивать. Во всяком
случае, не теперь. Он нужен был им совсем для другого дела. Скорее всего,
они просто хотели запугать его, лишить воли, чтобы потом взять голыми
руками. И, надо признаться, им это вполне удалось. Еще никогда Руслан не
чувствовал себя таким растерянным и напуганным.
Потом он никак не мог вспомнить, каким образом добрался до музея.
Пошатываясь, как пьяный, он поднялся по высокой лестнице наверх, и (позже
он вспоминал об этом со смехом) его ужасно забавляло, что он никак не мог
преодолеть последней ступеньки, - ее металлическая скоба, предохраняющая
бетонные края от отбивания, постоянно цепляла его за конец кроссовки, и,
чтобы не потерять равновесия, ему приходилось каждый раз ставить ногу
обратно. Со стороны это, наверное, выглядело так, будто он хотел - и не
решался сделать последний шаг. Наконец, он плюнул на равновесие и проделал
оставшееся до дверей расстояние на четвереньках.
Открыв дверь головой и ввалившись в сумрачный вестибюль, он увидел
волка. Самого настоящего волка - не какое-нибудь там чучело или
добродушного домашнего пса, а живого здоровенного волчину с вытянутым
носом и зеленовато-желтыми круглыми глазами. В глазах этих не было ничего,
даже отдаленно напоминавшего о собачьей слезе или печальном собачьем
взгляде, породившем известную поговорку, что собака все понимает, только
сказать не может. Нет, это были жесткие волчьи глаза, горевшие изнутри,
как два подсвеченных кусочка янтаря. Волк сидел на верхней ступени
короткой лестницы, насторожив уши, черный его член свисал на кожистой
складке с облезлого живота между широко расставленными нижними лапами,
похожий на еловую ветку хвост с топорщащейся жесткой шерстью лежал сбоку.
Руслан даже не удивился, - не потому, что привык к подобным встречам,
а потому, что этого просто-напросто быть не могло. А если и было, то - не
более чем плодом его расстроенного воображения. Решив, что на сегодня
достаточно, что уже хватит подвергать свой бедный рассудок таким суровым
испытаниям, он закатил глаза под лоб и мягко повалился на бок. Последнее,
что ему запомнилось, - это то, как, оглушительно цокая и скрежеща о плитки
когтями, волк спустился к нему по ступеням, навис над ним и, схватив
зубами за воротник, слегка потащил на себя, словно бы заставляя
подняться... Но подняться Руслан уже не мог - сознание покинуло его.
...Очнулся он в глубоком, мягком кресле с круглыми валиками по
сторонам высокой спинки. Открыв глаза, он словно бы в тумане увидел
крошечную комнатку, стенами которой служили высокие, до самого потолка,
стеллажи, заставленные деревянными ящиками. Эта комнатка была только
частью большого подсобного помещения, где работал дядя Руслана,
палеонтолог. Стеллажи с ящиками образовывали узкие проходы, пересекающиеся
под прямым углом в самых разных направлениях и образующие настоящий
лабиринт, в котором легко было заблудиться. Здесь его дядя и возился со
своими экспонатами - доисторическими останками животных и растений,
всевозможными рептилиями и древовидными папоротниками. Перед Русланом,
упираясь ему под коленную чашечку острым ребром столешницы, стоял
низенький журнальный столик, заваленный раскрытыми журналами и рукописями.
На нем горела настольная лампа в зеленом абажуре. Ее света только и
хватало, чтобы ярко осветить белые глянцевые страницы журналов, в
остальном же в комнатке стояли приятные сумерки. Вечерние сумерки -
чувствовалось по всему.
Из-за стеллажей доносился приглушенный мужской голос, но с кем его
дядя разговаривал, Руслан не мог понять. Потом дядин голос стих,
послышались характерные пришаркивающие шаги, и он увидел Владимира
Олеговича (или, как тот сам шутливо представлялся, Володимира Ольговича).
На нем были рабочие брезентовые брюки и подшитый на локтях свитер. В руках
- большая фарфоровая чашка с дымящимся напитком. Он слегка прихрамывал,
так как одна нога у него была короче другой из-за перенесенного в детстве
полиомиелита.
- Ну, как ты себя чувствуешь? - спросил он, прыгающей походкой
приближаясь к Руслану.
Руслан только беззвучно шевельнул губами: ему совсем не хотелось ни
двигаться, ни говорить.
- У тебя легкое сотрясение мозга, - продолжал дядя. - Ничего
страшного. Несколько часов отдыха и подкрепляющее. Обязательно
подкрепляющее, изготовленное по моему собственному рецепту. На-ка вот
выпей, и тебе сразу станет лучше.
Он приподнял Руслану голову, просунув свои мягкие пухлые пальцы под
его налившийся свинцом затылок, и поднес чашку к его губам. Пахучий пар
защекотал Руслану ноздри. В чашке был прозрачный желтоватый напиток с
цельными жесткими стеблями, переломленными в нескольких местах. Отхлебнув
его, Руслан почувствовал, как приятное тепло распространяется по всему
телу, прогоняя усталость и болезненную слабос
...Закладка в соц.сетях
