Жанр: Электронное издание
SELFGODS
...яком случае, о детях.
Ун ничего не сказал и сделал Тритту знак молчать. Он давал Дуа
энергию небольшими порциями, медленно, очень медленно, делая перерывы,
чтобы дать ей отдохнуть.
Дуа бормотала:
- Хватит, хватит!
Ее вещество трепетало все сильнее. Но он продолжал ее кормить. Потом
он заговорил:
- Дуа, ты ошиблась, - сказал он. - Мы не машины. Я знаю совершенно
точно, что мы такое. Я бы пришел к тебе раньше, если бы узнал это раньше,
но я понял, только когда Лостен попросил меня подумать. И я думал. Со всем
напряжением. И все-таки это чуть было не вышло преждевременно.
Дуа застонала, и Ун умолк.
- Послушай, Дуа, - сказал он после паузы. - В нашем мире
действительно есть только один вид живых существ, и живут в нем
действительно только Жесткие. Ты уловила это, и тут ты не ошиблась. Но
отсюда вовсе не следует, что Мягкие - машины, а не живые существа. Нет,
просто мы принадлежим к этому же виду. Мягкие - это первичная форма
Жестких. Мы появляемся на свет, как Мягкие, становимся взрослыми, как
Мягкие, а потом мы переходим в Жестких. Ты поняла?
- Что? Что? - спросил Тритт тихо и растерянно.
- Погоди, Тритт, - сказал Ун. - Не сейчас. Потом ты тоже поймешь. А
пока я говорю для Дуа.
Он следил за тем, как Дуа обретает матовость.
- Послушай, Дуа! - сказал он потом. - Всякий раз, когда мы
синтезируемся, когда синтезируется любая триада, мы образуем Жесткого.
Каждый Жесткий триедин, потому-то он и жесткий. И весь срок утраты
сознания в период синтезирования мы живем в форме Жесткого. Но лишь
временно, а потом, выходя из синтеза, мы все забываем. И долго оставаться
Жестким мы не можем, нам необходимо возвращаться в мягкое состояние.
Однако всю свою жизнь мы развиваемся от стадии к стадии. Отпочкование
каждого ребенка отмечает такую стадию. Появление третьего ребенка -
крошки-эмоционали - открывает путь к заключительной стадии, когда сознание
рационала само, без содействия остальных двух, обретает память о кратких
периодах существования в форме Жесткого. Тогда и только тогда он
становится способен провести безупречный синтез, который создаст Жесткого
уже навсегда и обеспечит триаде новую единую интеллектуальную жизнь,
посвященную приобретению знаний. Я ведь говорил тебе, что переход - это
как бы новое рождение. Тогда я лишь нащупывал эту неясную мысль, но теперь
я говорю то, что знаю твердо.
Дуа смотрела на него, силясь улыбнуться. Она сказала:
- Как ты можешь настолько обманываться, Ун? Будь это так, почему
Жесткие не рассказали тебе об этом раньше? Да и всем нам тоже?
- Они не могли, Дуа. Когда-то, тысячи тысяч циклов тому назад,
синтезирование представляло собой лишь соединение атомов тела. Но в
результате эволюции у первоначальных форм постепенно развились разные типы
сознания. Слушай, Дуа. Синтезирование включает в себя и слияние сознаний,
а это процесс гораздо более сложный и тонкий. Рационал может слить их
правильно и навсегда, только когда он созреет для этого. Зрелость же
наступает в тот момент, когда он сам, без чьей-либо помощи, постигает
сущность происходящего, когда его сознание наконец становится способным
вместить воспоминания о том, что происходило в периоды временных слияний.
Если рационалу объяснить все заранее, естественность развития будет
безнадежно искажена, он уже не сумеет определить правильный момент для
безупречного синтеза, и новый Жесткий получится ущербным. Когда Лостен
умолял меня думать, он очень рисковал. И не исключено, что... Хотя я
надеюсь... Видишь ли, Дуа, мы ведь особый случай. Из поколения в поколение
Жесткие старательно подбирали триады так, чтобы появлялись особо одаренные
новые Жесткие. И наша триада - лучшая из тех, которые им удалось до сих
пор подобрать. А особенно ты, Дуа. Особенно ты. Лостен - это слившаяся
триада, чьей крошкой-серединкой когда-то была ты. Какая-то его часть была
твоим пестуном. Он следил за тобой. Он привел тебя к нам с Триттом.
Дуа приподнялась. Голос ее стал почти нормальным.
- Ун! Ты придумал все это, чтобы утешить меня?
Но, опередив Уна, ей ответил Тритт:
- Нет, Дуа! Я это тоже чувствую. Да, чувствую. Я не совсем понял,
что, но я это чувствую.
- Он говорит правду, Дуа, - сказал Ун. - И ты это тоже почувствуешь.
Разве ты уже не припоминаешь хоть немного, как мы были Жестким в период
нашего синтеза? Разве ты не хочешь еще раз синтезироваться? В последний
раз? В самый последний?
Он помог ей подняться. В ней чувствовался жар, и она, хоть и
сопротивлялась, уже начала разреживаться.
- Если ты сказал правду, Ун, - произнесла она, задыхаясь, - если мы
должны стать Жестким, то по твоим словам получается, что мы будем кем-то
очень важным. Ведь так?
- Самым важным. Самым лучшим, который когда-либо синтезировался. Я не
преувеличиваю... Тритт, стань вот тут. Мы не расстаемся, Тритт. Мы будем
вместе, как нам всегда хотелось. И Дуа тоже. И ты тоже, Дуа.
- Тогда мы сможем убедить Эстуолда, что Насос надо остановить, -
сказала Дуа. - Мы заставим...
Синтезирование началось. В комнату один за другим входили Жесткие. Ун
еле различал их, потому что он уже сливался с Дуа.
Этот синтез не был похож на прежние - ни упоенного восторга, ни
острой радости бытия, а лишь непрерывный, спокойный, блаженно-безмятежный
процесс. Он чувствовал, что становится единым с Дуа, и весь мир словно
хлынул в его/ее обостренное восприятие. Позитронные Насосы все еще
работали - он/она чувствовали это ясно. Почему они работают?
Он был также и Триттом - его/ее/его сознание исполнилось ощущением
горькой потери. О мои крошки...
И он вскрикнул - последний крик, рожденный еще сознанием Уна, но
каким-то образом кричала Дуа:
- Нет, мы не сможем остановить Эстуолда. Эстуолд - это мы. Мы...
Крик, который был криком Дуа и не ее криком, оборвался - Дуа
перестала быть. И больше никогда не будет Дуа. И Уна. И Тритта. Никогда.
7аbс
Эстуолд шагнул к стоящим в молчании Жестким и печально сказал с
помощью звуковых вибраций:
- Теперь я навсегда с вами. Нам предстоит сделать так много...
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. БОРОТЬСЯ БЕССИЛЬНЫ?
1
Селена Линдстрем просияла профессиональной улыбкой и пошла дальше. Ее
легкая пружинистая припрыжка уже больше не удивляла туристов, и теперь им
даже начинало казаться, что в этой непривычной походке есть своя
грациозность.
- Пора перекусить! - объявила она жизнерадостно. - Завтрак
исключительно из продуктов местного производства, уважаемые дамы и
господа. Вкус может показаться вам несколько непривычным, но все они
высокопитательны... Вот сюда, сэр. Я знаю, вы не станете возражать, если я
посажу вас с дамами... Одну минутку. Места хватит для всех... Мне очень
жаль, но дежурное блюдо всего одно, хотя напитки вы можете заказать по
желанию. Сегодня телятина... Нет-нет. И вкус и консистенция создаются
искусственным образом, но общий результат превосходен, можете мне
поверить.
Затем она села сама, не удержавшись от легкого вздоха и даже любезная
улыбка на ее лице чуть-чуть поблекла.
Один из туристов остановился у стула напротив.
- Разрешите? - спросил он.
Селена бросила на него внимательный оценивающий взгляд. Он казался
безобидным, а она привыкла с полным на то основанием полагаться на свою
проницательность.
- О, пожалуйста! - ответила она. - Но ведь вы, по-моему, тут с
кем-то?
Он покачал головой.
- Нет. Я один. Но в любом случае общество земляшек меня не особенно
прельщает.
Селена снова поглядела на него. Лет около пятидесяти, лицо усталое,
но глаза живые и умные. Ну, и, конечно, впечатление неуклюжей грузности,
которое всегда производят земляне, впервые попавшие в условия лунного
тяготения. Она сказала:
- Земляшки - это чисто лунное словечко, и к тому же довольно грубое.
- Я ведь сам с Земли, - ответил он, - а потому, мне кажется, имею
право его употреблять. Но, конечно, если вам неприятно...
Селена только пожала плечами, словно говоря: "Как вам угодно!"
Глаза у нее были чуть раскосыми, как у большинства лунных девушек, но
волосы цвета спелой пшеницы и крупноватый нос никак не вязались с
традиционным представлением о восточных красавицах. Однако, несмотря на
неправильные черты лица, она была очень привлекательна.
Землянин глядел на металлический флажок с ее именем, который она
носила на груди слева. И Селена ни на секунду не усомнилась, что
интересует его действительно флажок.
- А тут много Селен? - спросил он.
- О да! Они исчисляются по меньшей мере сотнями. Так же, как Синтии,
Дианы и Артемиды. Но особенно популярны Селены, хотя половина знакомых мне
Селен предпочитают сокращение "Лена", а вторая половина именует себя
Селиями.
- А какое сокращение выбрали вы?
- Никакого. Я - Селена. Все три слога. Се-ЛЕ-на, - произнесла она,
подчеркнуто выделив ударный слог. - Так называют меня те, кто вообще
называет меня по имени.
Губы землянина сложились в улыбку - с некоторой неловкостью, словно
для них это было что-то не вполне привычное. Он сказал:
- А когда вас спрашивают, на что вы сели, Селена?
- Больше он этого вопроса не повторит! - ответила она с полной
серьезностью.
- Но спрашивают?
- Дураков в мире хватает.
К их столику подошла официантка и быстрыми плавными движениями
расставила блюда.
На землянина это произвело явное впечатление. Он повернулся к
официантке и сказал:
- Они у вас словно парят в воздухе.
Официантка улыбнулась и отошла к следующему столику. Селена сказала
предостерегающе:
- Только не вздумайте ей подражать. Она привыкла к нашей силе тяжести
и умеет ею пользоваться.
- Другими словами, я все перебью?
- Во всяком случае, вы устроите нечто очень эффектное.
- Ну хорошо. Не буду!
- Но кто-нибудь непременно попробует! Тарелка спланирует на пол, он
попытается поймать ее на лету и свалится со стула. Я пробовала
предупреждать, но, конечно, это не помогает, и бедняга потом только
сильнее смущается. А все остальные хохочут. То есть остальные туристы. А
мы столько раз видели такие спектакли, что нам уже не смешно, да к тому же
потом кому-то приходится все это убирать.
Землянин с большой осторожностью поднес вилку ко рту.
- Да, вы совершенно правы. Даже простейшие движения даются с
некоторым трудом.
- Нет, вы быстро освоитесь. Во всяком случае, с несложными операциями
вроде еды. Ходьба, например, дается тяжелее. Мне еще не приходилось видеть
землянина, который был бы способен бегать тут по-настоящему. То есть легко
и быстро.
Некоторое время они ели молча. Потом землянин спросил:
- А что означает это "Л"? Он опять глядел на ее флажок, на котором
было написано: "Селена Линдстрем, Л."
- Всего лишь "Луна", - ответила Селена равнодушно. - Чтобы отличать
меня от иммигрантов. Я родилась здесь.
- Неужели?
- А что тут удивительного? Люди живут и работают на Луне уже более
пятидесяти лет. Или вы полагали, что у них не может быть детей? У многих
лунорожденных есть уже внуки.
- А сколько вам лет?
- Тридцать два года.
На его лице отразилось неподдельное удивление, но он тут же
пробормотал:
- Ах да, конечно.
Селена подняла брови.
- Значит, вы понимаете? Большинству землян приходится объяснять, в
чем тут дело.
- Ну, я достаточно осведомлен для того, чтобы сообразить, что
большинство внешних признаков возраста появляется в результате неминуемой
победы силы тяжести над тканями тела - вот почему обвисают щеки и животы.
Поскольку сила тяжести на Луне равна лишь одной шестой силы тяжести на
Земле, нетрудно догадаться, что люди тут должны выглядеть молодыми очень
долго.
- Да, но только выглядеть, - сказала Селена. - У нас тут нет ничего
похожего на бессмертие, и средняя продолжительность жизни соответствует
земной. Однако старость мы, как правило, переносим лучше.
- Ну, это уже немало... Но, конечно, у медали есть и оборотная
сторона? - он как раз отхлебнул кофе. - Вам, скажем, приходится пить вот
это... - он умолк, подыскивая нужное слово, но, по-видимому, оно оказалось
не слишком удобопроизносимым, потому что он так и не докончил фразу.
- Мы могли бы ввозить продукты питания и напитки с Земли, - сказала
она, улыбнувшись. - Но в таких мизерных количествах, что их хватило бы
лишь для очень ограниченного числа людей и к тому же на очень ограниченный
срок. Так какой же смысл отнимать ради этого место у по-настоящему важных
грузов? Да мы и привыкли к этому пойлу. Или вы хотели употребить слово
покрепче?
- Не для кофе, - сказал он. - Я приберегал его для еды. Но "пойло"
вполне подойдет... Да, кстати, мисс Линдстрем, в программе нашей поездки я
не нашел упоминания о посещении синхрофазотрона.
- Синхрофазотрона? - она почти допила кофе и уже поглядывала по
сторонам, выбирая момент, чтобы встать и собрать группу. - Это
собственность Земли, и он не входит в число достопримечательностей,
которые показывают туристам.
- Вы хотите сказать, что доступ к нему для лунян закрыт?
- О, ничего подобного! Его штат укомплектован почти одними лунянами.
Просто правила пользования синхрофазотроном устанавливает Земля, и
туристам его не показывают.
- А мне бы очень хотелось взглянуть на него!
- Да, конечно... А вы принесли мне удачу, - весело добавила она. - Ни
одна тарелка и ни один турист не очутились на полу!
Она встала из-за стола и сказала:
- Уважаемые дамы и господа! Мы отправляемся дальше через десять
минут. Пожалуйста, оставьте на столах все, как есть. Если кто-нибудь хочет
привести себя в порядок, туалетные комнаты направо. Сейчас мы отправимся
на пищевую фабрику, благодаря которой мы смогли пообедать так, как
пообедали.
Квартира Селены была, разумеется, небольшой и умещалась, по сути, в
одной комнате, но догадаться об этом сразу было трудно. Три панорамных
окна сверкали звездами, которые двигались медленно и беспорядочно, образуя
все новые и новые созвездия, не имевшие даже отдаленного сходства с
настоящими. При желании Селена могла менять настройку и созерцать их
словно в сильный телескоп.
Бэррон Невилл не выносил этих звездных видов и всегда сердито их
выключал, повторяя каждый раз: "Как только ты их терпишь? Из всех моих
знакомых одной тебе нравится эта безвкусица. И ведь этих туманностей и
звездных скоплений в действительности даже не существует!"
А Селена спокойно пожимала плечами и отвечала: "А что такое
"существует в действительности"? Откуда ты знаешь, что те, которые можно
увидеть с поверхности, действительно существуют? А мне они дают ощущение
свободы и движения. Неужели я не могу обставить свою квартиру, как мне
нравится?"
После этого Невилл бормотал что-то невнятное и без особой охоты шел к
окнам, чтобы вновь их включить, а Селена говорила: "Оставь!"
Мебель отличалась округлостью линий, а стены были покрыты неярким
геометрическим орнаментом на приятно приглушенном фоне. Нигде не было ни
одного изображения, которое хотя бы отдаленно напоминало живое существо.
"Живые существа принадлежат Земле, - говорила Селена. - А тут Луна".
Вернувшись домой в этот вечер, она, как и ожидала, увидела у себя в
комнате Невилла. Он полулежал на маленькой легкой кушетке, задрав ногу в
сандалии. Вторая сандалия валялась рядом на полу. На его груди, там, где
он ее задумчиво почесывал, проступили красные полосы.
Селена сказала:
- Бэррон, свари кофе, ладно? - и, грациозно изогнувшись, одним гибким
движением сбросила платье на пол и носком ноги отшвырнула его в угол.
- Уф! - сказала она. - Какое облегчение! Пожалуй, хуже всего в этой
работе то, что приходится одеваться, как земляшки.
Невилл, который возился в кухонной нише, ничего не ответил. Он слышал
это десятки раз. Через минуту он спросил с раздражением:
- Что у тебя с подачей воды? Еле капает.
- Разве? - рассеянно сказала она. - Ну, значит, я перерасходовала.
Ничего, сейчас натечет.
- Сегодня у тебя были какие-нибудь неприятности?
- Нет, - Селена пожала плечами. - Обычная канитель. Смотришь, как они
ковыляют, как притворяются, будто еда им не противна, и наверняка все
время думают про себя, предложат им ходить раздетыми или нет... Бррр! Ты
только представь себе, как это выглядело бы!
- Ты, кажется, становишься ханжой?
Бэррон вернулся к столу, неся две чашечки кофе.
- Не понимаю, при чем тут ханжество. Дряблая кожа, отвислые животики,
морщины и всякие микроорганизмы. Карантин карантином, только они все равно
нашпигованы всякими микробами... А у тебя ничего нового?
Бэррон покачал головой. Для лунянина он был сложен очень плотно.
Привычка постоянно щуриться придавала хмурое, почти угрюмое выражение его
лицу. А если бы не это, подумала Селена, оно было бы очень красиво. Он
сказал:
- Да ничего особенного. Мы по-прежнему ждем смены представителя.
Прежде всего надо посмотреть, что такое этот Готтштейн.
- А он может помешать?
- Не больше, чем нам мешают сейчас. В конце-то концов, что они могут
сделать? Подослать шпиона? Но как земляшку ни переодевай, за лунянина он
сойти не сможет! - Тем не менее в его голосе слышалась тревога.
Селена внимательно смотрела на него, со вкусом прихлебывая кофе.
- Но ведь и лунянин внутренне может быть вполне убежденным земляшкой.
- Конечно, но как их узнаешь? Иногда мне кажется, что я не могу
доверять даже... Ну, да ладно. Я трачу уйму времени на мой
синхрофазотронный проект и ничего не могу добиться. Все время что-то
оказывается более срочным.
- Возможно, они тебе попросту не доверяют, да и неудивительно! Вольно
же тебе расхаживать с видом заядлого заговорщика!
- Ничего подобного! Я бы с величайшим восторгом раз и навсегда ушел
из синхрофазотронного комплекса, но тогда они и правда встревожатся...
Если ты растратила свою водную квоту, Селена, о второй чашке кофе,
наверное, не стоит и думать?
- Да, не стоит. Но если уж на то пошло, то ведь ты усердно помогал
мне транжирить воду. На прошлой неделе ты дважды принимал у меня душ.
- Я верну тебе водяной талон. Мне и в голову не приходило, что ты все
подсчитываешь.
- Не я, а водомер.
Она допила свой кофе и, задумчиво посмотрев на дно чашки, сказала:
- Они всегда строят гримасы, когда пьют наш кофе. То есть туристы. Не
понимаю, почему. Я его всегда пью с удовольствием. Ты когда-нибудь
пробовал земной кофе, Бэррон?
- Нет, - ответил он резко.
- А я пробовала. Всего раз. Один турист тайком провез несколько
пакетиков кофе - растворимого, как он его назвал. И предложил мне
попробовать, рассчитывая на... Ну, ты понимаешь. По его мнению, это был
справедливый обмен.
- И ты попробовала?
- Из любопытства. Очень горький, с металлическим привкусом. Просто
омерзительный. Тут я объяснила этому туристу, что смешанные браки не
входят в лунные обычаи, и он сразу тоже приобрел горький и металлический
привкус.
- Ты мне об этом прежде не рассказывала! И он себе что-нибудь
позволил?
- А собственно, какое тебе дело? Нет-нет, он себе ничего не позволил.
Не то с непривычки к нашей силе тяжести он у меня полетел бы отсюда до
коридора номер первый. Кстати, - продолжала она после паузы, - меня
сегодня обхаживал еще один земляшка. Подсел ко мне за обедом.
- И что же он предложил тебе взамен... "ну, ты понимаешь", по твоему
столь изящному выражению?
- Он просто сидел и ел.
- И поглядывал на твою грудь?
- Нет, только на именной флажок... Но в любом случае не все ли тебе
равно, на что он поглядывал? Или, по-твоему, я только и думаю о том, чтобы
завести роман с землянином и любоваться, как он хорохорится наперекор
непривычной силе тяжести? Да, конечно, подобные случаи бывали, но не со
мной, и, насколько мне известно, ни к чему хорошему такие романы не
приводили. С этим вопросом все ясно? Могу ли я вернуться к моему
обеденному собеседнику? Которому почти пятьдесят? Впрочем, он и в двадцать
явно не был сногсшибательным красавцем. Правда, лицо у него интересное, не
стану отрицать.
- Ну ладно, ладно. Портрет его меня не интересует. Так что же он?
- Он спрашивал про синхрофазотрон.
Невилл вскочил, слегка пошатнувшись (обычное следствие быстрых
движений при малой силе тяжести).
- Что именно?!
- Да ничего особенного. Что с тобой? Ты просил, чтобы я тебе
рассказывала о туристах все вплоть до мелочей, если эти мелочи хоть в
чем-то выходят за рамки стандартного поведения. Ну так вот, о
синхрофазотроне меня еще никто ни разу не спрашивал.
- Ну хорошо! - он помолчал, а затем спросил уже спокойнее: - Почему
его интересует синхрофазотрон?
- Не имею ни малейшего представления, - ответила Селена. - Он просто
спросил, нельзя ли его посмотреть. Может быть, он любит осматривать
научные учреждения. А может быть, он просто это придумал, чтобы
заинтересовать меня.
- Что ему, кажется, и удалось! Как его зовут?
- Не знаю. Я не спросила.
- Почему?
- Потому что он меня нисколько не заинтересовал. Ты уж выбирай
что-нибудь одно! Впрочем, сам его вопрос показывает, что он - простой
турист. Будь он физиком, ему бы не пришлось задавать таких вопросов. Его
пригласили бы туда и без них.
- Дорогая моя Селена! - сказал Невилл. - Ну хорошо, я повторю все с
азов. При нынешнем положении вещей любой человек, задающий вопросы про
синхрофазотрон, уже потенциально опасен, а поэтому нам нужно знать о нем
как можно больше. И почему, собственно, он обратился с таким вопросом
именно к тебе?
Невилл быстро прошелся по комнате, словно сбрасывая излишек энергии.
Потом сказал:
- Ты специалистка по таким вещам. Он показался тебе интересным?
- Как мужчина?
- Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Перестань увиливать,
Селена!
Она ответила с явной неохотой:
- Он интересен, в нем даже есть что-то интригующее. Но я не могу
сказать, что именно. В его словах и поведении не было ничего хоть
сколько-нибудь необычного.
- Интересен, в нем есть что-то интригующее? В таком случае тебе нужно
встретиться с ним еще раз.
- Ну, предположим, мы встретимся - и что же я должна буду делать?
- Откуда я знаю? Это уж тебе виднее. Узнай его имя. Выясни все, что
будет возможно. Используй свои несомненные умственные способности для
интеллектуального вынюхивания.
- Ну ладно, - ответила она. - Приказ начальства? Будет исполнено.
По размерам резиденция представителя Земли ничем не отличалась от
стандартной лунной квартиры. На Луне не было лишнего пространства - в том
числе и для высокопоставленных землян. Никакие соображения престижа не
могли изменить того факта, что на Луне люди жили глубоко под поверхностью
планеты в условиях малой силы тяжести, и даже самому прославленному из
землян пришлось бы смириться с отсутствием такой недоступной роскоши, как
простор.
- Человек привыкает ко всему! - вздохнул Луис Монтес. - Я прожил на
Луне два года, и порой у меня возникало желание остаться тут и дольше,
но... Я уже не молод. Мне пошел пятый десяток, и если я не хочу остаться
тут навсегда, то должен уехать немедленно, или я уже не сумею вновь
приспособиться к полной силе тяжести.
Конраду Готтштейну было только тридцать четыре года, а выглядел он
еще моложе. Его лицо было круглым, с крупными чертами - среди лунян такой
тип лица настолько редок, что оно стало непременной принадлежностью
земляшек на лунных карикатурах. Однако фигура у него была сухощавой и
стройной - посылать на Луну дородных землян, как правило, избегали, - а
потому его голова казалась непропорционально большой.
Он сказал (произнося слова общепланетного эсперанто с несколько иным
акцентом, чем Монтес):
- Вы как будто извиняетесь.
- Вот именно, вот именно! - воскликнул Монтес. (Если лицо Готтштейна
производило впечатление безмятежного благодушия, то лицо Монтеса,
изборожденное глубокими складками, было печальным до комизма.) - И даже в
двух отношениях. Я испытываю потребность оправдываться, потому что покидаю
Луну - очень привлекательный и интересный мир. И чувствую себя виноватым
потому, что ощущаю такую потребность. Мне стыдно, что я словно побаиваюсь
принять на себя бремя Земли - и силу тяжести, и все прочее.
- Да, могу себе представить, что эти добавочные пять шестых дадутся
вам не очень легко, - сказал Готтштейн. - Я пробыл на Луне всего несколько
дней, и уже нахожу, что одна шестая земной силы тяжести - прекрасная
штука.
- Ну, вы перемените мнение, когда ваше пищеварение взбунтуется и вам
неделями придется жить на касторке, - со вздохом заметил Монтес. -
Впрочем, это пройдет... Но хотя вы и ощущаете легкость во всем теле, лучше
все-таки не изображайте из себя легкую серну. Для этого требуется большое
уменье.
- Я понимаю.
- О нет, Готтштейн, вам только кажется, будто вы понимаете. Вы ведь
еще не видели кенгуровой припрыжки?
- Видел по телевизору.
- Ну, это совсем не то. Надо самому попробовать. Лучший способ
быстрого передвижения по ровной лунной поверхности. Вы отталкиваетесь
обеими ступнями, словно для прыжка в длину на Земле. В воздухе вы выносите
ноги вперед, а в последний момент опускаете их и снова отталкиваетесь. И
так далее. По земным меркам это происходит довольно-таки медленно,
поскольку тяжесть, обеспечивающая толчок, невелика, зато с каждым прыжком
человек покрывает свыше двадцати футов, а для того чтобы удерживаться в
воздух
...Поділитися у соцмережах
